СОСЕД

"Пусть обо мне поплачет,
Ей ничего не значит"
М.Ю. Лермонтов

Ушёл сосед, инженер-механик, умный собеседник, золотые руки, и в тоже время - изнурённый одиночеством, обиженный на мир человек. Он изжил свою судьбу: тень его ушла в могилу вчера, но сущность раньше. Он был обречён, на что-то надеялся, не хотел понимать, что прошлое не возродить, пусть даже сказочное.

Мне пятнадцать. Еду в трамвае по Островского. Вагоны с воем-звоном идут на поворот в сторону Качалова, и я в который раз думаю: почему деревянные дома на Островского стоят ровно, а пристройки к ним - с лестницами на второй этаж, все как один глубоко просели, даже доски повисли вкось?

Слышу свое имя, оборачиваюсь и вижу бывшего соседа, старшекурсника КАИ, который только что вошел в вагон с молодой женой. Боже, как они красивы! Аж гордость пробирает, что я знаю этих людей. Он брюнет, с вьющимися волосами, белолицый, академическая бородка, как у Арамиса; она, блондинка, с уложенной на затылке прической, с перламутровыми веками; легкий костюм, под цвет зеленых глаз, скрывает ее беременность.

Мы о чем-то говорим, молодые и чистые. Супруга обеими руками предано держит избранного под руку, взгляд ее внимательный, дружелюбный.

Здесь, на звенящем повороте, у пункта приема посуды, дугообразный забор, на заборе разросшийся вьюн - как огромный бобровый воротник. Я прощаюсь и прыгаю из задней двери наземь. Асфальта на остановке нет. Золистая почва размыта дождями, унесена ручьями, и с каждым годом от земли до порога трамвая все выше и выше.

Снизу машу рукой. Молодая пара улыбается.

С тех пор прошло больше двадцать лет.

Он, хмельной, отощавший, увлеченно говорит о ремонте, который сделает в ванной, как только жена приедет, а без нее у него руки как плети. Для него она - в длительной командировке, представляет на столичной ярмарке продукцию фабрики "Нафис". Но так было два года назад, теперь же она не работает и живет в Твери с армянином.

Сосед боится и не допускает предательства. Иная супруга, конечно, может изменять и даже тайно жить с другим в чужом городе. Но ведь это на бумаге - у Чехова, у Толстого. Секса у нас нет, "sex" звучит так же блекло и убого, как "spritе" на этикетке. А у нас это тайна! Слово ругательно - чтобы не повторяли всуе! Оно емко и первобытно. Оно - отсвет языческого очага на своде пещеры, пляска родового огня на оплодотворенных чреслах...

И потому сосед - однолюб и даже в некотором роде существо бессмертное именем своей любви. Он плачет.

Машины не умеют лгать. Оставаясь ночами один среди сложных агрегатов, гребущих маховиками, он привык верить их звукам (у людей это речь), - и будучи еще не разведенным, внял и легко отписал жене свою квартиру и жилье недавно умершей матери; он надеется, что однажды увидит у двери потрепанный чемодан и стершиеся, щека к щеке, туфельки на милых ножках.

Он пришел ко мне на сорокалетие, трезвый, робкий, в мешковатом джемпере еще более худой. И как больно было видеть, как он, чуть захмелев, поднялся с бокалом, начал произносить тост о счастье, о благе и, вдруг разглядев лица счастливых пар, - ощутил, насколько он одинок, насколько он тут чужой - и горько заплакал.

Гости смеялись, приняв слезы за банальную слабость. Но как жалка и трогательна была его фигура! Я видел несчастья брошенных мужчин, но пронзительнее этого никогда!

Он бредил о жене. Но вернись она, отверг бы, как оскверненную клятву. А может, и убил бы, сказав: я все знал, надеялся, а ты держала меня за идиота; молитвенно целовал бы тело, открывая складку за складкой на ее одежде, а на рассвете, в блеклом мороке, как за марлевой занавеской, растворился бы и сам.

Скончался он внезапно, лежал, никому не нужный, в перегретой кухне трое суток, и зажженная конфорка мерцала над ним, как единственный и последний цветок в его посмертной судьбе.

"Он умер от тоски" - сказала его красавица дочь.

Хоронили его в черном пакете. Рыхлая апрельская земля рушилась, два могильщика вопя подпирали поясницами срез земли, на который давила сбоку свежая могила его мамы. Провожали старухи, и по обычаю, как близкому, пришлось опускать тело мне. Я спрыгнул, уперся поясницей в землю, земля двигалась и спереди, как большой муравейник. Оставался узкий проход, я принял конец пакета, второй конец держали сверху, тело прогнулось, тяжко легло мне на ступни, и в это время могила обрушилась. Туловище прижало к голеням, оно было рыхлое, теплое, теплее, чем апрельская земля. Я не мог пошевелить ногами. Казалось, меня удерживали там, под землей, хотели побыть рядом, но - чего там! - сказать-то было уже нечего!

Я выбрался. Оставил его одного. Сиротее самого сиротства. Как оставлял когда-то пьяного, ничком лежащего на койке, с натянутым на темя одеялом: спи, завтра вернемся к этому разговору, - и вот опять обманул...

17.04.2001 г. - 16.09.2016 г.  

© Айдар Сахибзадинов, 2016-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2017-2026.
Орфография и пунктуация авторские.