"На подоконнике" и другие истории

– НА ПОДОКОННИКЕ –
– ДВЕ МЕЛИСЕНТЫ –
– ПРО ВАСЮ И ЕГО ПАПУ –

НА ПОДОКОННИКЕ

Это было у моря. Рождение cемьи.

Аркадий был лось. Он сидел в шезлонге, смотрел на море и думал о вечном: что было, когда его не было. Над ветвистыми рогами реяла скромная табличка: "Жильё у моря. Недорого", – самое дорогое, что у него было, не считая шезлонга. Шезлонг был хрупким, капризным, чуть что – сразу ломался. Но Аркадий сидел тихо, почти не шевелился и поэтому понятия не имел о шезлонговом коварстве. Сидел себе и сидел. Довольно долго сидел – целый месяц. Пока однажды его с шезлонгом не сунули в маленькую сувенирную сумку.

Шезлонг моментально сломался (стресс всё-таки) и Аркадий свалился на дно. Его затрясло, замотало, стукнуло ножкой шезлонга между рогов и он покрепче схватился за табличку. Наконец, болтанка кончилась.

– С днём рождения! – гулко грохнуло сверху и субтильное тело Аркадия взлетело на воздух.

– Привет, Лось! Ты будешь Аркадий! – зазвенело с небес. Аркадий на всякий случай зажмурился – он не впервые слышал голоса Этих, но никогда ещё они не были обращены лично к нему. Да ещё такие звонкие. Хорошая, между прочим, примета. Наверное.

Через пару минут, основательно потрясённый за все части тела, лось снова сидел в шезлонге. Всё, подарили, понял Аркадий. Собственно, это и было его предназначением, он всегда знал, что когда-нибудь его подарят. Теперь, вроде бы, начнётся новая жизнь. Ну и ладно.

С небес снова грянуло: "С днём рождения!" – и рядом с Аркадием что-то заблистало. Это была русалка Аделаида, блондинка в красном чешуйчатом платье с роскошным хвостом.

– Они будут муж и жена! – определили небеса судьбу этих двоих. Аделаида зарделась. Аркадий ничего не услышал. Он снова глядел на море и думал о вечном: что же всё-таки было, когда его не было. Аделаида помолчала, ожидая, когда наречённый супруг наконец заметит её. Но он не заметил. Пришлось брать их общую теперь судьбу в собственные руки.

– Какой ты лось, Аркадий! – восхищённо пропела Аделаида, глядя на него снизу вверх. Голос у неё был русалочий, зовущий – такой, что Аркадий обернулся, увидел её наконец – и уронил табличку.

Аделаида ждала, что он заговорит, но Аркадий безмолвствовал. Вероятно, от смущения. Тогда, желая узнать о нём побольше и, хорошо бы, сразу главное, она заглянула ему в глаза и томно спросила:

– Какой ты лось, Аркадий?

Глаза Аркадия съехались в кучу, он приосанился, хотел расправить плечи, но внезапно обнаружил, что в конструкцию они не заложены. Впервые он горько пожалел о своём несовершенстве. И опять не сказал ни слова.

– Какой же ты всё-таки лось, Аркадий! – возмутилась Аделаида, плеснула хвостом по пролитому морсу и ушла себе в синее море. Под стол. Аркадий какое-то время печально смотрел на то место, где она нырнула, потом вздохнул, поднял табличку и привычно стал смотреть вдаль, изредка вздрагивая ветвистыми рогами и впервые в жизни думая не о вечном, а об Аделаиде. Неужели они больше никогда не встретятся?

* * *

Жизнь оказалась милосердна. Уже вечером Аркадий и Аделаида лежали рядышком в тесном чемодане, закутанные в полотенце с сердечками. Разобранный шезлонг тесно прижимался к Аркадьевой спине и жалостно скрипел. Табличка, словно меч в средневековых рыцарских романах, разделяла супругов. Но Аркадий этого не замечал: он впервые в жизни был счастлив.

Дорогу перенесли неплохо, только у Аделаиды хвост перекрутился, а у Аркадия немножечко обвисли рога. В московскую квартиру въехали уже с ребёнком, которого внезапно обрели по дороге, пока Эти ждали самолёта. А что, очень удобно, между прочим, – никаких хлопот и сразу полноценная семья. Сыночек оказался, правда, ни в мать, ни в отца – зелёный, как лягушка, и прыгучий, как мяч. Так и назвали: Лягушк. Чего париться.

Поселили их на подоконнике. Не успели выгрузиться – вломилась нахальная местная кошка, зыркнула зелёными глазами, хищно прищурилась и задёргала носом, обнюхивая новосёлов. Аркадий на всякий случай зажмурился. Аделаида церемониться не стала и решительно треснула её по морде хвостом. Кошка обиженно мявкнула и ушла.

Отпрыск, так толком и не познакомившись с родителями, тут же ускакал исследовать окрестности. Аделаида тряхнула шевелюрой, поправила хвост и принялась обустраиваться. Аркадий наладил шезлонг, взял табличку и уселся глядеть на мир за стеклом, как бы говоря всем, кто его видит: "Жильё у моря. Недорого".

* * *

Шли дни и скоро за окном закружились жёлтые листья, потом пошли дожди. Семейная жизнь текла спокойно и неторопливо. Аркадий по-прежнему не вылезал из шезлонга и думал о вечном, а также о том, что дождь – это капельки моря, унесённые ветром. Он слегка ностальгировал по родине, но в целом был доволен новой жизнью. Аделаида хлопотала по хозяйству, перезнакомилась с соседями, где-то раздобыла сервиз и диванчик, прибарахлилась, соорудила себе сложную причёску, ну и вообще выглядела довольной и счастливой. Под хвостом у неё, кстати, оказались ноги – тонкие до кривизны, – она потом Аркадию призналась, что хвост носит именно для того, чтоб никто ног этих кошмарных не видел. Но в глазах Аркадия ноги её совсем не портили, даже наоборот. Хвост его гораздо больше смущал.

Лягушк пропадал неизвестно где, время от времени появляясь неожиданно с воплем: "Мам, есть чо пожрать?" Аделаида кормила его, чем бог послал, и он снова ускакивал в неизвестном направлении, предварительно чмокнув в щёку Аркадия. Аркадий при этом вздыхал и пытался проводить наследника взглядом, но шезлонг опасно кренился – и Аркадий возвращался в исходное положение, так и не достигнув цели.

Однажды, впрочем, Лягушк, доскакав до отца, остановился и серьёзно спросил:

– Пап, а мы кто?

– В каком смысле? – с Аркадия даже сон слетел.

– Ну, фамилия наша как? А то меня спрашивают, а я не знаю. А они подкидышем дразнятся, – пожаловался Лягушк.

Глаза Аркадия стали катастрофически съезжаться к носу, грозясь слиться в один малюсенький глаз, но тут из кухни выскочила Аделаида.

– Лосевы мы! – отрезала она. – Лосевы! Отец – Лось, – тут она с гордостью погладила Аркадия по рогам, – а мы, стало быть, Лосевы!

– Понял! – возрадовался Лягушк и ускакал.

– К ужину возвращайся! Оладьи будут! – крикнула Аделаида ему вслед. Чмокнула мужа в лоб и ушла на кухню.

Глаза Аркадия с облегчением вернулись на место и сфокусировались на лысой верхушке берёзы. Ещё совсем недавно верхушка эта золотилась и кудрявилась листвой в лучах осеннего солнца. А теперь? "Вот так и мы..." – немножко подумал Аркадий, снова поправил табличку и задремал. О вечном в этот раз он подумать не успел.

* * *

По вечерам Аделаида подходила к шезлонгу, вынимала из рук Аркадия табличку и, особенным жестом поправив сложную причёску, взбиралась к нему на колени. Худосочные колени Аркадия дрожали от тяжести, но он терпел – ему было приятно сознавать, что Аделаида любит его. Аделаида дрожание колен отмечала, но списывала это на проявление необузданной страсти. И сидела долго, рассказывала, как она жила раньше.

Собственно, до Аркадия она почти и не жила – как родилась где-то в Китае, так и моталась по свету из одного тюка в другой, потом на прилавок вот попала. Не сдержалась, конечно, похвасталась, что ухаживали за ней Супермен и Бэтмен, даже предложения делали. Разные. Бэтмен сразу неприличное сделал. По морде получил, само собой, но ему что, он в маске. А Супермен так даже замуж звал. Но Аделаида отказала: засомневалась в нём как в мужчине. Настоящий мужчина разве будет колготки носить? Ему она, разумеется, об этом говорить не стала – закомплексует ещё. Сказала просто, что есть другой. Так он потом Бэтмену морду набить пытался – думал, это Бэтмен тот самый "другой". Ну, Бэтмену что, у него опять-таки маска. Ещё Надувной Утёнок сватался. Тот сразу от ворот поворот получил – это ж стыдоба какая, надувной муж!

Колени Аркадия при упоминании Бэтмена и Супермена начинали дрожать сильнее, но когда рассказ доходил до Надувного Утёнка, почти успокаивались – действительно, смешно: надувной муж! То ли дело он, Аркадий! У него твёрдый стержень внутри, из натурального дуба! Или не дуба, какая разница. Главное, твёрдый! После того, как ему рога подклеили, он вообще стал неотразим! По крайней мере, так утверждала Аделаида. И он ей верил. Чего ж не верить-то родной жене?

Аделаида рассказывала долго, сначала энергично, потом всё тише и невнятнее, наконец затихала и некоторое время, приникнув к чахлой груди Аркадия, пялилась вместе с ним за окно, широко и бездумно распахнув густо накрашенные зелёным глаза. Смеркалось. За окном загорались таинственные огоньки. Они выстраивались в извилистую тропинку, манили в туманную звёздную даль... Свет в комнате гас, в доме воцарялась тишина, нарушаемая только сопением и бормотанием Этих. Ну и кошка ещё топотала. Но на подоконник без приглашения больше не совалась.

Аркадий почти засыпал и тут Аделаида внезапно вскакивала и тащила его за собой на диванчик. Аркадий вяло волочился за ней, стряхивая остатки сна, но рога его уже твердели и весь он на глазах становился бодрее – казалось, у него даже появляются плечи. Покинутый шезлонг одиноко скрипел в такт диванчику. Пробовал было разваливаться, но Аркадий на это внимания не обращал – и шезлонг перестал. Табличка к ночным визитам Аркадия на диван относилась философски, тем более что среди ночи он прокрадывался к шезлонгу, нащупывал её в темноте и аккуратно клал возле дивана, пристраиваясь на самом краешке рядом с разметавшейся во сне Аделаидой.

Но однажды за окном вместо листьев и дождевых капель закружились белые мухи.

– Это снежинки, – сказала Аделаида, – мне Потапыч рассказывал.

– Какой такой Потапыч? – заволновался Аркадий.

– Да сосед наш, на столе через батарею живёт. Я к нему иногда за морковкой для борща хожу, он её для зайцев держит. Зайцев много у него знакомых, – Аделаида поправила сложную причёску и уютно устроилась на мужниных коленях. Колени привычно задрожали – впрочем, чуть сильнее, чем обычно. "Ревнует!" – довольно подумала Аделаида, покрепче обняла мужа, чмокнула нежно между рогов и спросила:

– Ну а ты-то? Ты-то сам как жил до того, как меня встретил?

– А я не жил, – просто сказал Аркадий. – Я думал.

– О чём? – насторожилась Аделаида.

– О вечном, – ответил Аркадий.

– Надумал чо? – скептически поинтересовалась Аделаида.

– Нет, – признался лось.

– Ну и слава богу, – выдохнула Аделаида и больше у мужа о прошлом не спрашивала. Многие знания – многие печали.

* * *

Ежевечерне наблюдая небеса, Аркадий заметил, что огоньков на них стало гораздо больше – настолько, что звёзды перестали быть видны и Луна гуляла по ночам одна, без сопровождающих. Некоторые из новых огоньков загадочно мигали, а некоторые появлялись всего на несколько секунд, образуя на небесах шары и фонтанчики. Очень симпатичные. Правда, почему-то появление огненных узоров всегда сопровождалось более или менее оглушительными взрывами, рёвом автосигнализаций и перепуганным лаем собак.

Аделаида очень волновалась за Лягушка, от каждого взрыва вздрагивала и зарывалась лицом в чахлую грудь Аркадия (шезлонг при этом частенько ломался и они, обнявшись, лежали на полу, на обломках, пока за окном грохотало и выло). Занесённый к ним в гости ветром судьбы ослик Стефан, родившийся в далёкой Черногории и простоявший полгода на полке рядом с Достоевским, именовал это музыкой Апокалипсиса. Ещё он что-то говорил про страдания, которыми душа совершенствуется, истерически интересовался, тварь он дрожащая или право имеет, и ругался страшным словом "фердыщенко".

Аделаида так впечатлилась, что побежала к Потапычу за морковкой для высокого гостя. Но пока бегала, над подоконником раздалось: "Опять ты Стёпку куда попало закинула!" – и Стефана унесло, откуда принесло.

Вернулась Аделаида без морковки и с таким выражением лица, что Аркадий забеспокоился и уронил табличку. Не глядя на мужа, Аделаида метнулась в кухню.

– Жулик! Обкакалипсис какой-то выдумал ещё! Раскольников хренов! – донеслось оттуда.

Аркадий побелел как полотно: таких слов от Аделаиды он никогда ещё не слышал. Это была какая-то новая, иная Аделаида! Аркадий только собрался задуматься, хорошо это или плохо, как жена возникла прямо перед ним.

– Где он? – взвыла она. Аркадий пожал плечами:

– Ушёл, наверное.

Аделаида на всякий случай заглянула за диванчик, пару секунд постояла, озадаченно оглядывая квартиру, потом махнула рукой, шмыгнула носом, поправила причёску и радостно сообщила:

– Никакой это не Обкакалипсис.

– Апокалипсис, – деликатно поправил Аркадий.

– Не он, короче, – примирительно улыбнулась Аделаида. – Это фей-ер-верки, Потапыч сказал. Потому что праздник. Новый год.

– В каком смысле – новый? – не понял Аркадий.

– Ну, старый заканчивается. Новый будет. Постреляют, посверкают, потом Дед Мороз придёт. Потапыч говорит, он пластиковый. Потусит пару недель – и домой. И всё.

– В смысле – всё? – заволновался Аркадий.

– Не будут больше стрелять, – успокоила Аделаида.

– Как не будут? А что будут?

– Да ничего не будут. Желания будут загадывать: в Новый год, говорят, если загадаешь, обязательно сбудется. А так – будут как прежде жить. Только в новом году.

– Зачем это они? – опять не понял Аркадий. – Старый же вон какой хороший!

– У них, – Аделаида многозначительно посмотрела в потолок, – так принято.

– А мы?

– А нам чего, нас оно не касается. Мы сами по себе.

За окном дали снег, и опять загрохотало. Аделаида уселась на колени к Аркадию, обвила его шею тонкими руками, поглядела в окно и вздохнула счастливо:

– Красота-то какая!

– Ага! – согласился Аркадий и ногой аккуратно задвинул под шезлонг табличку – чтоб не потерялась.

Так они сидели, смотрели на разноцветные от фейерверков снежинки и Аркадий был счастлив. За окном падал снег, сверкали огни, грохотал праздник – жизнь продолжалась. Но желания он всё-таки загадал – раз уж положено. Целых три: чтоб Лягушк был здоров, чтоб шезлонг не ломался и главное: чтоб в новом году всё оставалось, как в старом.

* * *

Зима заканчивалась. Вместо снега за окном снова дали дождь, небо стало синее, а вечер наступал теперь значительно позже, чем раньше. Аделаида всё чаще задерживалась где-то. У соседки, говорила, но Аркадий с каждым разом укреплялся в подозрении, что соседку зовут Потапычем.

Всё покатилось в тартарары и рухнуло окончательно в один туманный вечер. Аркадий сидел, ждал, когда наконец жена придёт и привычно отдавит ему колени. Даже табличку заблаговременно отложил под шезлонг. А она всё не шла. Совсем стемнело. Аркадием овладела тревога. Он позвал её тихонечко – никто не отозвался. Позвал громко – раздался топот и над Аркадием нависла кошка. Не так поняла, сообразил Аркадий и шепнул кошке вежливое: "Брысь!". Кошка фыркнула и исчезла. Аркадий высвободился из цепких объятий шезлонга и пошёл искать жену.

Аделаида спала на диванчике. Волосы разметались, хвост сполз на пол и вся она была такая невозможно красивая, что у Аркадия сердце захолонуло. Полюбовавшись ею, он попытался было пристроиться с краешка, как обычно, но Аделаида забрыкалась и раскинулась ещё вольготнее – так, что места рядом с нею совсем не осталось. Пришлось спать на полу – шезлонг мстительно разваливался всякий раз, когда Аркадий пытался устроиться в нём поудобнее.

На следующий день Аделаида и вовсе не пришла ночевать. Утром заявилась – весёлая, причёска сложная растрепалась. Схватила сумочку, кинула туда зубную щётку и расчёску, сказала, чтоб не ждал – пойдёт в сад, потом как получится.

– Какой ещё сад? – напрягся Аркадий.

– Тебе-то какое дело? Ты сиди, тебя не берут! – фыркнула Аделаида. У кошки, наверное, фыркать научилась.

– А тебя кто берёт, Потапыч? – попытался съязвить Аркадий.

– Потапыч! – демонически хохотнула Аделаида. – Бери выше: Сама! – Она многозначительно поглядела в потолок. – Там, между прочим, полно их...

– Кого? – не понял Аркадий.

Аделаида презрительно поглядела на него – ТАК она на него ещё никогда не глядела! – и снова фыркнула. Потом подошла, виляя бёдрами, наклонилась и прошептала Аркадию в самое ухо:

– Фаворитка я теперь, понял? – и, вильнув хвостом, она легко спрыгнула куда-то в район кровати.

Аркадий рванулся было за нею, но шезлонг подставил ему ножку и он рухнул с подоконника мордой в пол. Вдалеке хлопнула входная дверь. Аркадий потерял сознание.

* * *

Очнулся к вечеру. Бродил, неприкаянный, по самому полу от двери до батареи, пугал стонами кошку. Потом решил: пойду к Потапычу. Морду набью, заодно познакомимся.

Потапыч оказался медведем солидным, с бантиком голубым на шее. Увидел Аркадия, заулыбался:

– Заходи, сосед, узнал, жена твоя много про тебя рассказывала. За морковкой, поди, прислала?

– Какая морковка, ночь на дворе! – простонал Аркадий.

– Ну мало ли. Женщины, они, понимаешь... Так надо морковки-то?

Аркадий всхлипнул, занёс копыто для удара – и обмяк. Потапыч подхватил его, усадил аккуратненько и сочувственно двинул с правой – слыхал, так обмороки лечат. Голова Аркадия мотнулась – и он очнулся. По серым тряпичным щекам его катились слёзы.

– Ты что, брат, ну что ты, ты того, не этого... – бормотал Потапыч. – Случилось-то чего? – наконец сформулировал он.

Аркадий снова всхлипнул.

– С женой беда?

Аркадий кивнул.

– Заболела? Доктора, может? Так я сейчас, у нас есть доктор-то, Заяц, хороший, у него и стетоскоп как настоящий!

Аркадий замотал головой и страдальчески замычал.

– Ушла, что ль? – ахнул Потапыч. – А куда?

Аркадий застонал и схватился за голову.

– Ты подумал, ко мне, что ль?

Аркадий кивнул и ткнулся мордой в мягкое медвежье плечо.

– Во дурик! – расхохотался Потапыч. Аркадий глянул на него мрачно и Потапыч тут же поправился: – Не, баба она у тебя справная, но я с замужними ни-ни!

Аркадий уёр слёзы и вздохнул.

– А сама-то она не сказала тебе чего, нет? Куда там, с кем? – допытывался Потапыч. – Может, и ничего такого, а?

– Сказала, в сад, – сдавленно прошептал Аркадий. – Фаворитка она теперь, сказала.

– Так это ж совсем другой коленкор! – взревел Потапыч и хлопнул Аркадия по отсутствующему плечу. – Этому ж радоваться надо!

Аркадий непонимающе поглядел на медведя.

– В детский сад она пошла, сам туда сто раз ходил, пока фаворитом был! Ты это, не грейся. Это честь особая – фаворитство-то. Тяжело, но почётно. Потерпи. Да и терпеть-то – тьфу! У Самой, – Потапыч многозначительно задрал буркалы к потолку, совсем как Аделаида, – у Самой больше двух недель в фаворитах никто не ходит.

– Так она вернётся? – в голосе Аркадия затеплилась надежда.

– Куда денется! – уверил Потапыч. Потом посерьёзнел: – Риск, правда, есть небольшой. Не все оттуда возвращаются. Я вот три раза по дороге терялся. И ТАМ меня пару раз забывали. Ну и... – тут он замялся. – Там, всё-таки, лучшие из наших, мало ли кто ей приглянется.

Аркадий снова стал оседать и Потапыч торопливо добавил:

– Но она тебя очень любит, она сама говорила. Так что ты не переживай, отыщется! А давай мы с тобой выпьем, что ли? У меня бражка медовая, сам ставил!

Потапыч извлёк откуда-то из потайного ящика бутылку, два стаканчика, наполнил их мутноватой жидкостью и сунул один в копыто Аркадию. Копыто, однако, так тряслось, что пришлось Потапычу самому держать оба стаканчика. Свой он опустошил моментально, а в Аркадия вливал медленно, по капельке, чтоб не пролить драгоценную влагу. Аркадий морщился, но послушно глотал. И, когда бражка наконец закончилась, как-то даже повеселел.

– Вернётся, думаешь?

– Вернётся, куда денется!

– Ну, пойду тогда. Вдруг вернётся, а меня дома нет. – Аркадий встал, пожал Потапычу лапу. – Спасибо тебе, сосед.

– Ты заходи, если что, – широко улыбнулся Потапыч и Аркадий заметил, что краска на его носу чуть стёрлась. Он подавил в себе желание нежно чмокнуть Потапыча в этот самый потёртый нос, но сдержался, не по-мужски как-то. Повернулся и пошёл к себе на подоконник.

Потапыч проводил нового друга, хлопнул ещё рюмашку и почесал затылок, прежде плюшевый, а теперь абсолютно лысый:

– Дела... Русалка-то какова! Ну, на то она и русалка.

* * *

Вернувшись от Потапыча домой, Аркадий жены не обнаружил. Сел в шезлонг, принялся ждать. Пока ждал, понял, что где-то потерял табличку. Но искать её не было сил и он остался сидеть неподвижно, вслушиваясь в тишину. Вскоре свет погас и дом засопел на разные голоса. Время от времени раздавался резвый топот: кошка вышла на виртуальную охоту и азартно гоняла из угла в угол несуществующих мышей. Аделаиды не было. Аркадий понял: осталась ТАМ, в саду, как и предрекал Потапыч. Потом вспомнил, что могла ещё потеряться по дороге, в ужасе метнулся к окну и вглядывался до боли в темноту, силясь разглядеть сквозь мартовскую позёмку красный сверкающий хвост. Конечно, ничего не разглядел. Застыл в ужасе, потом заметался, хотел идти к двери, но не нашёл в себе сил прыгнуть с подоконника во тьму. Улёгся было на диванчик, но вдруг ощутил невыносимую тоску оттого, что никто не спихивает его на край и не брыкается. Взвыл, вскочил и на трясущихся ногах бросился к шезлонгу.

Шезлонг принял его безропотно и принялся тихонько укачивать, ворчливо поскрипывая. Под этот скрип Аркадий и уснул. Во сне он беспокойно ёрзал, сучил рогами и поминутно всхлипывал. Пришла кошка, смотрела с брезгливым любопытством. Шезлонг, всё ещё баюкавший Аркадия, скрипнул угрожающе, но кошка на это плевать хотела. Больше того, попыталась лапой скинуть шезлонг вместе с Аркадием на пол. Аркадий проснулся, безумными глазами оглядел пространство, сфокусировался на кошке и вцепился в неё с отчаянным воплем: "Где она, где?" Кошкины глаза сделались размером с кофейное блюдце, она стряхнула с себя обезумевшего лося и рванулась вон, мысленно поклявшись никогда больше на подоконник не влезать.

Утро застало Аркадия спящим около шезлонга. Заглянувшее было на подоконник солнце узрело плачевное положение главы семейства Лосевых, вздохнуло, нежно погладило его по морде ласковым лучом. Аркадий застонал и пробормотал сквозь сон: "Вернись, вернись!" "Пусть поспит, бедолага", – подумало светило и аккуратно занавесилось облаком.

* * *

Аркадий проспал весь день, а к вечеру вернулась Аделаида. Счастливая, но без хвоста и вообще вся какая-то расхристанная. Мужа игнорировала. Шастала по подоконнику голозадая, улыбалась загадочно и распутно, смотрела вызывающе. Причёска сложная растрепалась, а она и не чешется. Не причёсывается, в смысле. Аркадий собрался с духом, спросил: что, мол, не причешешься. А она ему: зачем? Я и так красивая. На колени к нему так и не села, к ночи опять уходить собралась. Аркадий спросил: "Ты куда?" Она поглядела сквозь мужа, сказала безразлично: "Ты храпишь", – и ушла. Утром тоже не вернулась. И вечером.

Аркадий день-то еещё терпел, а к ночи обезумел, метался у окна, плакал, наконец, обессиленный, упал в шезлонг. Так и сидел, безвольно опустив руки. Тянулось время. Аркадий его не замечал. К утру за окном снова пошёл снег. Вскоре он превратился в дождь, но дождинки уже не казались лосю капельками моря. И по родине он уже не скучал. Только по Аделаиде.

Он всё думал: где она? Что с ней? Вспоминал её рассказы, запоздало ревновал – к Супермену, к Бэтмену, даже к распроклятой Надувной Утке (Аркадий специально мысленно именовал Утёнка Уткой, чтоб обиднее).

Шезлонг, вопреки собственной натуре, практически перестал разваливаться, качал Аркадия нежно, как родная мать, и в мелодичном поскрипывании его слышалось: "Говорил я тебе, говорил!". Аркадий ничего не слышал и не понимал. Шезлонг великодушно прощал своего бестолкового лося и продолжал покачиваться и поскрипывать: что ещё он мог сделать?

Прискакал Лягушк, привычно крикнул:

– Мам, есть пожрать чо?

Не получив ответа, рванул к холодильнику, но нашёл там только прокисший кефир. Потом обнаружил в шезлонге Аркадия, безмолвного и бездвижного, спросил, где мать. Аркадий застонал.

– Понятно, – вздохнул Лягушк. – Есть будешь? У меня чипсы, – и сунул в рот Аркадию чипсину. Аркадий принялся вяло жевать, но слёзы обильно потекли по лицу, вследствие чего чипсина размякла и обвалилась на колени, не будучи до конца прожёванной. Лягушк ещё раз вздохнул, стряхнул с отца остатки пищевого мусора и ускакал в неизвестном направлении.

Аркадий снова замер. Так и сидел, пялился в окно, подвывая от тоски. Рога его стали как будто бы больше и печально топорщились. Лысина меж рогами покрылась морщинами. Иногда ему удавалось задремать, но в сон его моментально врывалась Аделаида с Бэтменом и Суперменом под ручку. За ними волочился Утёнок. Аркадий вскакивал, кричал: "Вернись, дрянь, вернись, я всё прощу!" Потом снова падал в шезлонг и засыпал. На вопли являлась кошка. Забыла клятву. Смотрела на него свысока зелёными глазами и всё норовила сбросить с подоконника вместе с шезлонгом. Но Аркадий её не замечал – взгляд его был устремлён вдаль и прикован к свеженькой растяжке тревожного красного цвета, трепетавшей на нелепом здании через дорогу, на которой красовалось: "Бэтмен против Супермена".

* * *

Вечером как-то к Аркадию соседка одинокая зашла. Тильда. Недавно переехала. Я, говорит, тут за батареей прибиралась и табличку нашла: "Жильё у моря (недорого)". Не ваша? И картошечки заодно принесла. Вижу, говорит, вы тут один маетесь. Стонете даже по ночам. Голодный, наверное.

Аркадий табличку взял и как-то засмущался. Хотел было обратно в шезлонг плюхнуться, да неудобно показалось спиной к гостье поворачиваться. Есть ему не хотелось, но отказываться тоже было вроде как неловко. А она стоит, в одной руке миска с картошкой, другой косу нитяную жёлтую теребит, глаза долу, платьице скромное с кружевами кантри-стайл. И без хвоста. В смысле, без излишеств. Цвета экологичные опять же. Аркадий вспомнил Аделаидин вызывающий взгляд, тощие пластиковые ноги, искусственную шевелюру, синтетический красный наряд. Попытался подумать обо всём этом с ненавистью, но сердце так заныло, что он застонал и закрыл глаза копытами. Из-под копыт побежала по серой щеке скупая мужска... лосиная слеза. Тильда охнула. Быстро поставила миску с картошкой на полку, обняла лося за плечи, проводила до шезлонга, аккуратно усадила. Аркадий невнятно замычал – и она, неизвестно как догадавшись, сунула ему табличку. Аркадий прижал её (табличку) покрепче и, всхлипнув, принялся смотреть в окно. Даже спасибо не сказал.

Тильда постояла, постояла – молчит. Не замечает. Ну всё, уходить надо, подумала. И не ушла. Чего это, думает, будет-то? Я уйду, а он тут один голодный, несчастный пропадёт совсем. А ведь какой лось представительный! Как бы мы смотрелись вместе! Забрала в коридоре картошку и к шезлонгу двинулась решительно.

Присела перед Аркадием, снизу в глаза ему заглядывает, говорит:

– Картошечки вот принесла. Поели бы! Горяченькая!

И вдруг видит – у Аркадия щёки промокли совсем. Тряпичные же. А слёзы настоящие. Солёные и мокрые. У Тильды сердце оборвалось. Погладила тихонько Аркадия по копыту, на вилку картошину нацепила, ко рту поднесла:

– Кушайте, миленький! Нельзя так себя расходовать!

Аркадий машинально взял губами угощение. Пожевал. Шмыгнул. Проглотил. Тильда тут же сунула ему второй кусок. "Неловко, – подумал Аркадий. – Чего она как маленького меня?" Хотел было отказаться вежливо, но вместо этого почему-то снова съел картошку. Тильда улыбнулась, залепетала:

– Вот видите, как хорошо! Картошечка вкусная, с маслицем, с укропчиком!

– Аделаида укроп не уважает, – зачем-то сказал Аркадий и взял протянутую Тильдой вилку.

Картошка кончилась быстро. Аркадий дожевал последний кусок и затуманенным от сытости взглядом поглядел на Тильду. Та зарделась и опустила глаза.

– Тебя как зовут? – спросил.

– Тильда, – застенчиво прошептала Тильда.

– О! – сонно улыбнулся Аркадий. – И я, кажись, тильда. По происхождению. Ручная работа. И ты Тильда. Все мы немножко тильды. Каждый из нас по-своему тильда. Спасибо тебе, соседка.

Аркадий сыто икнул, закрыл глаза и захрапел.

Тильда сидела на полу рядом с шезлонгом совсем пунцовая, блаженно улыбалась и повторяла одними губами: "Все мы немножко тильды. Каждый из нас по-своему тильда". Ей почему-то казалось, что признание Аркадием того факта, что они созданы по одной технологии, круто изменит её судьбу. И его судьбу. И будет у них теперь на двоих одна судьба, мечталось Тильде. Она сидела долго, всё ждала чего-то. Но время шло, Аркадий храпел всё оглушительнее – это всегда с ним бывало, когда переест на ночь – и ей стало ясно: не дождётся. Сегодня уж точно не дождётся. Тогда она встала, отряхнула платьице, подняла упавшую на пол вилку, поправила табличку (Аркадий беспокойно заворочался) и прикрыла лося пледом, найденным на диванчике.

На цыпочках двинулась к выходу – и уже на самом краю подоконника услышала душераздирающее: "Вернись, вернись!" Сердце радостно забилось: позвал! Бросилась обратно. Аркадий спал и неразборчиво бормотал сквозь сон: "Дела... ида... русалочка моя..." Потом опять вскрикнул: "Вернись!" – и захрапел ещё громче.

Тильда вздохнула и поплелась на выход. Так расстроилась – даже миску от картошки забыла.

* * *

Утром Аркадий проснулся от боли. Дико болела голова. "Картошка, поди, отравленная была", – мысленно упрекнул он Тильду и тут же устыдился. Попытался открыть глаза, вроде даже открыл – но ничего не увидел. Потянулся протереть – копыта наткнулись на что-то твёрдое. Аркадий похолодел: рога сломались! Охваченный ужасом, он собрался было взвыть – и не успел: голову сильно тряхнуло, тьма распалась на половинки, в просвете её возник красный хвост и зазвенел над сломанными рогами яростный глас Аделаиды:

– Ах, ты, лосяра позорный! Жена в дверь, а он моментально картошку с чужими бабами трескать? Я тебе покажу картошку! И, главное, с укропом! Нет, вы только посмотрите на него!

Аделаида (да-да, это была она!) размахнулась половником и в голове у Аркадия снова зазвенело. Впрочем, из ступора это его не вывело: он сидел и смотрел, как зачарованный, на красный хвост, сложную причёску, и пытался понять, сон это или жена вправду вернулась и для начала нахлобучила ему на голову, а потом прямо там и расколола половником миску от вчерашней картошки. Аркадий всё-таки протёр глаза и огляделся: по обеим сторонам замершего в изумлении шезлонга валялись две аккуратные половинки миски. А вот Аделаиды перед собой он уже не обнаружил. Зато из кухни донёсся жалобный стон дверцы холодильника и грохотанье насмерть перепуганных кастрюль. "Вернулась!" – окончательно обрадовался Аркадий. Шезлонг рухнул, как подкошенный. Выбравшись из обломков, лось, поправляя сломанные рога, резво поскакал на кухню. Где ещё раз получил:

– половником по голове,

– порцию неистовых поцелуев,

– обещание подклеить рога и накормить нормальной едой,

– и, до кучи, ещё раз по рогам. Пока не подклеены.

Аркадий был так счастлив, что даже не спросил, где жена была и почему вернулась только теперь. Когда Аделаида посмотрела на него сурово и велела очистить помещение и не мешать ей готовить семейный ужин, он просто пошёл, собрал шезлонг, прижал к себе табличку и уселся в него ждать исполнения обещанного.

Кажется, он даже немножко подумал о вечном.

* * *

Вечером собрались за столом. Лягушк тоже прискакал, сидел, сколько мог, вертелся, правда. Аделаида даже прикрикнула на него. А он на неё так посмотрел, что она красная стала вся целиком. И больше уж голоса не повышала. Аркадий сидел с блаженной улыбкой, не глядя, ковырялся в тарелке. Взор его был прикован к Аделаиде. Аделаида же на него почти и не смотрела – так, взглядывала коротко, чтоб, например, еду мимо тарелки ему не положить, и всё. Но Аркадия это не угнетало. Главное, она снова была дома, металась по кухне, готовила эту свою бурду, которую гордо именовала "нормальной едой". Рога, к слову, подклеила, как обещала, и они снова гордо парили над головой Аркадия, только были ещё немножко влажные от клея. В общем, Аркадий был счастлив и о плохом не думал. Устал о плохом думать.

Лягушк наконец не выдержал, высоко подскочил, чмокнул отца в макушку, мать в щёку, попрощался и укатился в неизвестном направлении. Ничего не поделаешь – молодой, прыткий.

Аделаида проводила его до порога и что-то долго не показывалась. Аркадий забеспокоился – ну как опять ушла? – выбрался из-за стола и совсем уж собрался идти за женой, как она появилась на пороге. Придирчиво оглядела Аркадия, пощупала рога и сказала сурово:

– Иди. Посуду домою, приду.

Аркадий пошёл. Уселся в шезлонг, стал ждать. Пока ждал, пялился в окно. Взгляд его блуждал по ясному весеннему вечеру, фокусируясь то на вороне, деловито сооружавшей гнездо на ближней берёзе, то на фонарном столбе, украшенном надписью "Люся, я тебя лю" (дальше было не видно), и почему-то остановился окончательно на потрёпанной уже растяжке "Бэтмен против Супермена". Смутная тревога зашевелилась на дне лосиной души. Он попытался отогнать её, подумав о том, как хорошо, что жена вернулась. Но вышло ещё хуже. Перед его мысленным взором встала картина из ночных кошмаров: Аделаида под ручку с двумя этими... Аркадий не успел додумать, каким словом обозвать "этих", чтоб обиднее, потому что с диванчика донеслись бурные рыдания.

Аделаида лежала лицом вниз и плечи её сотрясались так, будто её било током.

– Ты что, ну чего ты? – лепетал Аркадий, стоя над женой. Но подступиться, приласкать боялся – мало ли... Потом всё-таки насмелился, присел у диванчика, осторожно погладил её по волосам – и невольно вздрогнул. Волосы у Аделаиды стали жёсткие, сбились в колтуны. Аркадию вдруг стало её жалко – и совестно, будто это не Аделаида шлялась неизвестно где, бог знает, сколько времени, а он сам беспощадно бросил её, обрёк на страдания, одиночество и голодную смерть.

– Прости меня, прости! – вырвалось из чахлой его груди. Аделаида вдруг замолчала, приподнялась, посмотрела на него мутными от неведомого горя глазами – и кинулась вдруг на шею, зарыдала ещё сильнее, но уже сладко, с облегчением, целуя его куда ни попадя и причитая:

– Это ты меня прости, родненький, золотой мой, ненаглядный, как же я по тебе соскучилась, – и далее, и далее, всё невнятнее и слаще, и скоро уже ничего не разобрать было, кроме скрипения диванчика и вздохов осиротевшего шезлонга. Шезлонг понимал: сегодня ему Аркадия укачивать не придётся. Но ломаться не стал – чего уж. Вернулась – и слава богу.

* * *

Аркадий страшно изумился, когда, проснувшись, обнаружил себя на диванчике, а не в шезлонге, где ночевал с момента ухода Аделаиды. Мало того, кто-то заботливо укрыл его и даже подоткнул одеяло. С кухни доносился божественный запах яичницы с луком. "Потапыч приходил, что ли?" – вяло подумал лось. Потом подумал ещё немножко – и покрылся холодным потом: неужели соседка? Неужели она ночевала здесь, у него? А он ничегошеньки не помнит! Аркадий вскочил – таблички рядом с диваном не было.

Это уж вообще предел всему!

И тут он услышал с кухни голос – русалочий, зовущий. Голос маняще и невыносимо фальшиво напевал: "Дельфин и русалка, они, если честно, не пара, не пара, не пара!"

"Вернулась"! – в голове, увенчанной гордыми, аккуратно подклеенными рогами, молнией пронеслись радостные воспоминания минувшей ночи. Аркадий вскочил, нашёл табличку, водрузил её на шезлонг – и ринулся в кухню.

Там никого не было. На плите подгорала яичница с луком. Лось растерянно покрутил головой – и тут до него донеслись изрыгаемые всё тем же манящим голосом проклятия и невнятные попискивания.

Выскочив в прихожую, Аркадий замер: русалка стояла на четвереньках, окутанная вздыбленной шевелюрой, и, рыча, месила кулаками что-то мягкое, живое, жалкое... В шевелящейся куче тряпья под Аделаидиными коленками лось с ужасом узнал Тильду! В воздух летели клочки жёлтых ниток и обрывки кружев.

– Мисочка, значит. С розочкой, твою дивизию, – рычала Аделаида. – Я тебе покажу мисочку!

Тильда не сопротивлялась. Звуков тоже не издавала, лежала, уставившись глазами-точками в потолок. По тряпичной щеке голубыми бисеринками катились мелкие слёзки. Раздался треск и из плеча несчастной показался клок ваты.

– Ада! – взвизгнул Аркадий, – прекрати сейчас же!

Аделаида на секунду замерла, обернулась, зыркнула на мужа не хуже кошки, издала нечленораздельный рык и принялась за другую руку несчастной.

Аркадий хотел броситься на помощь, но никак не мог сообразить, за что хватать разъярённую русалку.

Тут отворилась дверь, на пороге появился Потапыч.

– Что за шум, а драки нету? – начал было он и, узрев драку, вылупил пуговичные глаза.

– Оттащи её! – простонал Аркадий.

Потапыч мигом очухался, могучим рывком приподнял Аделаиду и швырнул её к мужу. Тот обхватил жену за талию и, удерживая из последних сил, поволок в кухню, откуда валил чёрный, вонючий дым, а она шипела и вырывалась, и вопила сиплым басом:

– Мисочка ей, а? Своего мужика заведи и корми укропом! Да я тебя...

– Ох, беда, – причитал Потапыч, осматривая то, что осталось от Тильды. Потом взвалил несчастную на плечо и унёс, приговаривая: – Ничего, ничего, милая, сейчас мы тебя к Зайцу, он полечит, всё поправит, как новенькая будешь. У него, понимаешь, стетоскоп.

Хлопнула дверь и Аделаида, как по команде, заткнулась.

Аркадий разжал копыта, плюхнулся на табуретку, тяжело дышал, смотрел в пол. В пылу сражения Аделаида опять снесла ему рог и тот повис так, что уже не подклеишь, болтался перед мордой, мешал смотреть вперёд. Да и не хотелось смотреть – страшно было, ему ведь с ней такой теперь жить.

В едком дыму они сидели на кухне и молчали. Наконец русалка, шатаясь, поднялась. Подошла к Аркадию, приподняла висящий рог, тяжело посмотрела в глаза, от ужаса съехавшиеся в точку, и сказала чужим голосом:

– Узнаю, что ходишь к ней, убью.

И пошла отскребать угли со сковородки.

Аркадий, подавленный и молчаливый, вернулся в комнату. Посидел немного. Сил думать совсем не было. Он с трудом встал, взял табличку и вышел в прихожую. Нашёл миску с розочкой. Та сразу, как началась битва, спряталась под галошницу и там лежала ни жива, ни мертва. Аркадий поднял её, оглядел. Сверху, на самом краешке, откололась эмаль. Аркадий пальцем погладил щербинку, тяжело вздохнул и сделал шаг к двери. Оглянулся. Аделаида продолжала грохотать посудой. Тут под ноги ему что-то подкатилось. Он нагнулся и поднял крохотную голубую бисеринку. Подавив стон, лось решительно вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Когда Аделаида, приведя кухню и причёску в порядок, вошла в комнату, там уже никого не было. Табличка тоже исчезла. Аделаида фыркнула, пнула шезлонг, подошла к окну и горько зарыдала.

* * *

Аркадий к Потапычу пошёл. А куда ещё? Потапыч дверь открыл, впустил, увидел сломанный рог, покачал головой. Достал кувшинчик с бражкой, рюмашки, разлил. Выпили, не чокаясь, помолчали. Потом Аркадий спросил:

– Как она там?

– Да ничего, ничего, – засуетился Потапыч. – Подлатал её Заяц. Постарался. Пришлось, правда, к Сове за иглой с нитками бежать – у Совы много, разные. Оно, конечно, не как прежде, но всё-таки...

Медведь замялся. Лось тяжело вздохнул и подставил рюмку. Потапыч налил. Выпили по второй, снова помолчали.

– Я тут... миску, – вымолвил наконец Аркадий. – Пусть у тебя постоит, а то мало ли...

– Да, конечно, пусть, не помешает, – согласился Потапыч. Потом добавил: – А может, к ней зайдёшь? Сразу и миску занесёшь, и проведаешь?

Лось молча помотал головой.

– Понимаю, – сообразил Потапыч. – Твою, конечно, лучше не злить. Вон она какая оказалась-то. Рог-то она тебе так?

Аркадий кивнул и повесил голову.

– Может, к Зайцу? – предложил Потапыч. – Он поправит. Тильду вон поправил же.

Аркадий мотнул головой. Не до внешности, мол, потом.

– А чего было-то? – осторожно спросил Потапыч. – Чего она вызверилась?

Аркадий вздохнул.

– Ты, что ль, того... загулял?

Аркадий яростно замотал головой.

– От бабы! – возмутился Потапыч. – Сама шастала, хрен знает где, а ты на привязи сиди! Ещё и недовольна!

Аркадий попытался что-то сказать, но из груди его вырвался только мучительный стон. Потапыч поспешно разлил по третьей.

Как выпили, медведь вдруг повеселел и предложил:

– А пошли под кровать? Под кроватью хорошо, тепло... Свобода там! А дороже свободы ничего на свете нету.

Ну и пошли. А там и вправду тепло, под кроватью-то. Весело, тусовка, толпятся все, чокаются, насчёт взаимоуважения интересуются. Стефан подошёл, ослик, поинтересовался, тварь Аркадий дрожащая или право имеет. Потом ругнулся фердыщенкой и, покачиваясь, поскакал за фривольного сиреневого цвета поняшкой с радужной гривой. Через четверть часа они уже распевали песню про облака-белогривых лошадок и по очереди хлестали из горла что-то горячительное.

Аркадия развезло так, что он прямо там, под кроватью, и отрубился. И лежал в пыли, пока Потапыч, горячо обсуждавший футбольные новости с крысобелкой, помешанной на желудях, вдруг не вспомнил о нём. Нашёл, взвалил на плечо, понёс. Думал сначала, домой доставить, потом вспомнил Аделаиду в ярости и приволок к себе – пусть выспится, бедолага. А там уж разберётся.

* * *

В три часа ночи в двери заколотили. Уж на что Потапыч крепко спал, а пришлось вставать. На пороге стояла зарёванная Аделаида.

– Мой у тебя? – не здороваясь, спросила она.

– Выспится пусть, – мрачно сказал медведь.

Аделаида кивнула:

– Беспокоилась просто.

– Раньше надо было беспокоиться. Чего на тебя нашло-то?

Она пожала плечами, всхлипнула.

– Ну, ну, не реви. Утром придёт. А ты выводы делай, поняла?

Русалка опять кивнула. Повернулась, опустив голову, побрела к себе. Потапыч вздохнул, покачал головой и вернулся в кровать.

Спал Аркадий тревожно. То и дело грезилась ему русалка. Прелестная морская дева подходила к нему, нежно брала за руку, но едва он тянулся её поцеловать, как она разевала полную острых зубов пасть – и Аркадий бежал, бежал, не находя укрытия, теряя силы, а чудовище не отставало, и в момент, когда она щёлкала клыками прямо у него над ухом, орал, что есть силы и просыпался, мелко дрожа. Сломанный рог падал на глаза и он долго приходил в себя, не понимая, где он и что с ним. Просыпался Потапыч, приносил воды, успокаивал, вздыхал: чего не спится-то, спьяну-то только и спать.

Но на Аркадия алкоголь действовал иначе и только под утро он наконец угомонился.

Проснулись оба за полдень. Потапыч зажарил яичницу, позвал Аркадия за стол. Тот есть не ел толком, но и уходить не торопился. Понятное дело: кто ж знает, что там, дома, после вчерашнего. Страшно.

– Ты вот что. Давай-ка к Зайцу сходим, – сказал наконец Потапыч, критически оглядев рога Аркадия. – Нехорошо так-то, починить надо.

Аркадий с готовностью поднялся.

Заяц долго скакал вокруг больного, барабанил лапами по столу. Потом наконец сказал:

– Была не была! – залил разлом клеем и наложил на рог шину.

Закрепил бинтами на совесть. И лейкопластырь ещё сверху. Голова Аркадия стала похожа на белый кочан капусты с рогами.

– Неделю не трогать, потом ко мне, – велел Заяц. Взял протянутую Потапычем морковку и ускакал на перерыв.

– Ну всё, иди, – сказал Потапыч, оглядев Аркадия. – Ждёт ведь. Вчера ночью приходила.

Аркадий с сомнением поглядел на медведя, но кивнул и, помедлив, отправился к себе на подоконник.

– Эхма, жизнь! – вздохнул Потапыч. – Пойду, что ль, соседку проведаю. Как она там? Может, надо чего.

Аделаида открыла дверь и охнула, увидев мужа. Молча он прошёл мимо неё, осторожно обогнув в узком коридорчике, достал из шезлонга табличку, уселся в шезлонг и стал смотреть в окно. На здании напротив сменили растяжку. Новая гласила: "Идеальная западня".

* * *

Дни потекли размеренно и однообразно. Ночевал Аркадий теперь в шезлонге и на колени к нему Аделаида больше не садилась. Как-то раз попыталась обнять мужа, но Аркадий шарахнулся и так посмотрел на неё из-под своих бинтов, что она отошла. Потом на кухне долго плакала. А он сидел, смотрел на новую растяжку и вдруг тоже всхлипнул. Скупая слеза побежала там, где у нормальных кукол нос. Но Аркадий был тильдой и нос ему не полагался.

Вспомнил о Тильде, подумал: она вон чего, а он даже и не зашёл ни разу. А за что её? Встал, кряхтя, пошёл с табличкой вон из дома. Аделаида выскочила в прихожую на звук хлопнувшей двери, но за Аркадием бежать или хотя бы окликнуть его не решилась.

Стояла у двери, думала о чём-то. Наконец развернулась и ушла вглубь квартиры.

Аркадий зашёл сначала к Зайцу. Тот снял бинты, осмотрел пострадавший рог, довольно крякнул и предупредил, что если пациент снова надумает драться, он за крепость работы не ручается. А для спокойной жизни рог вполне годный, сто лет простоит. Аркадий поблагодарил, вручил Зайцу гонорар и двинулся к Потапычу.

– О, другое дело! – воскликнул тот, когда лось возник у него на пороге. – Орёл!

– Здорово, сосед. – Аркадий держался прямо и с достоинством. Табличку держал на плече, как знамя новой жизни.

– "Жильё у мо-ря", – прочитал Потапыч. – "Недорого". У моря это хорошо. А где оно, море-то?

– Там, – неопределённо мотнул головой Аркадий и испугался: ну как рог отвалится? Но рог удержался и Аркадий воспрял.

– Я за мисочкой, – пояснил он.

– Ах, да, проходи, проходи! – Потапыч впустил гостя, провёл внутрь. – Вот склеил, гляди!

Он достал из шкафа и протянул лосю мисочку. И правда, почти незаметно было, что когда-то та была расколота. Только щербинка на розочке осталась.

– Может, того, по рюмашке? – предложил Потапыч.

– Извини, тороплюсь, – вежливо отказался Аркадий, поблагодарил за мисочку и отправился к Тильде. На этажерку.

* * *

Только, как его увидела, обомлела. Она и раньше-то не ахти была, неяркая. Разве что коса. А теперь и вовсе стала... Постарела, покосилась, платьице серенькое, кружева русалка все до клочка оборвала. И коса стала... тощая какая-то, не то, что раньше. У Аркадия аж сердце захолонуло. Жалко её стало – хоть женись.

Он поздоровался, протянул мисочку.

– Ты, соседка, зла не держи. Малахольная она, Аделаида-то, – сказал он, смущаясь.

– Я так и поняла, – улыбнулась Тильда и Аркадию стало её ещё жальче. Ну как Аделаида могла приревновать его к этой невзрачной мышке? За что последнюю красу у неё отняла?

Он смотрел на Тильду, а та потихоньку заливалась нежным румянцем, не зная, что делать дальше.

– Пойдёмте, я вас обедом накормлю? – предложила она вдруг.

Аркадий думал отказаться, но вместо этого осторожно кивнул. Тильда обрадовалась, схватила его за копыто и потащила за стол.

Попробовал он и борщ, и грибочки, и блинчики со сметаной – за последние дни наголодался, есть из Аделаидиных рук не хотелось. Да и готовила она, прямо сказать, паршиво. Не то что Тильда. Впервые Аркадий понял, что еда может быть не только сытной, но и вкусной!

Напившись чаю, он вдруг пустился в воспоминания и рассказал Тильде про море, про то, как думал, ожидая, пока его подарят, про знакомство с Аделаидой (тут Тильда невольно передёрнулась и Аркадий перешёл сразу к сыну и его повадкам).

Столько он никогда ещё не говорил! Тильда слушала, подперев рукой щёку, вздыхала, охала – и Аркадий вдруг почувствовал, что может говорить с ней бесконечно. Это было приятно, хоть и несколько утомительно.

В разгар описания его страданий в дни жениного фаворитства на пороге беззвучно возникла русалка собственной персоной. Обозрев сытого, развалившегося на стуле мужа и глядящую на него влюблёнными глазами Тильду, она несколько секунд молча смотрела на эту идиллическую картину. Потом развернулась и так же беззвучно растворилась. Эти двое её даже не заметили.

Закончив рассказ, Аркадий сник. Спросил из вежливости Тильду, как, мол, она тут оказалась, откуда взялась. Но та отмахнулась:

– По сравнению с вашей жизнью моя незначительна и совсем неинтересна.

Возникла неловкая пауза. Надо было продолжать разговор, но Аркадий совсем иссяк, а Тильда говорить не желала, а желала слушать, охать и кивать.

Аркадий тяжело поднялся. Ноги подкашивались под тяжестью съеденного.

– Благодарю, хозяйка. Пора.

– Может, чайку ещё? – с надеждой спросила Тильда.

– Пора, – Аркадий помотал головой. Осторожно пощупал рог, подхватил табличку и двинулся к выходу.

– Вы заходите ещё, пожалуйста, – Тильда грустнела на глазах.

– Я да, – сказал он. – Обязательно. Вы простите мою дуру-то.

Произнеся эту фразу, Аркадий покосился в сторону подоконника, но там было тихо.

Тильда всё поняла. Закрыла дверь и нетвёрдой походкой двинулась вглубь своей комнатки. Коленки от горя назад подгибаются: не случилась любовь. Не судьба. Не сбылось.

* * *

Аделаиды дома не было. Аркадий сделал вид, что ему всё равно, уселся в шезлонг и сидел в нём до позднего вечера, пока не перестала быть видна растяжка. Не заметил, как задремал. Проснулся от чужого пристального взгляда. Открыл глаза и вжался в шезлонг: прямо над ним нависала кошка. Розовым длинным языком тянулась к рогам, прикрыв от предвкушения глаза. Аркадий заорал, замахал табличкой. Кошка отскочила, зашипела. Потом лапой хлестнула по шезлонгу и тот вместе с Аркадием и табличкой отлетел в угол. Поддав хвостом, кошка с достоинством удалилась.

Аркадий поднялся, поставил шезлонг на место. Проверил диванчик. Заглянул на кухню. Аделаиды нигде не было. "Да и хрен с ней, – подумал лось. – Сколько можно".

Улёгся на диван. Одному на нём лежать было удобно, свободно. Хорошо.

"А обедать буду к Тильде ходить, – решил Аркадий. Подумал – и добавил: – И ужинать".

Спал, как младенец. Утром заявился Потапыч. Доложил:

– Твоя, говорят, опять в сад ушла.

Аркадий пожал плечами:

– Пусть себе.

Потапыч вылупился пуговицами:

– Разошлись, что ль? А чего?

– Сколько можно, – отрубил Аркадий.

– Так оно, да ты всё ж подумай, семья всё ж таки, – озадаченно сказал медведь.

– А поехали на рыбалку? – огорошил его Аркадий.

– Куда? – переспросил Потапыч.

– Ну помнишь, ты звал?

– А, точно! – Медведь хлопнул себя по лбу. – Внизу на этажерке пруд теперь. Рыбы – во! И удочки магнитные, красота! Собирайся, брат, махнём, отдохнём! Я за бражкой, а ты спускайся, как готов будешь, от меня ближе.

Медведь ушёл. Аркадий заглянул в холодильник на предмет закуски. Нашёл сосиски и кабачок. Решил: возьму, там разберёмся. Завязал в узелок, надел на древко таблички. Двинулся было к Потапычу – и застыл: на пороге стояла Аделаида. Причёсанная, с хвостом. Хвост, правда, весь заляпан чем-то, но видно, что пытались оттереть. Аркадий замер. Русалка тоже молчала, мялась. Наконец, он очнулся и распахнул дверь пошире:

– Заходи, чего, как в гостях.

– Спасибо, – сказала Аделаида и продолжила стоять, загораживая выход.

– Дай пройти, – грубо сказал Аркадий.

Аделаида отодвинулась и он увидел, что за спиной её стояла девочка – копия Аделаиды, только маленькая, совсем ещё пупс. Но уже с косичками. Тоже крашеная блондинка.

– Вот, – сказала Аделаида. И, приобняв девочку за плечики, посмотрела на Аркадия снизу вверх – впервые за всю их семейную жизнь.

Аркадий почувствовал, как становится мокро в районе глаз.

– Твоя? – спросил он русалку. Та кивнула. – Когда успела только?

– Давно, – потупилась Аделаида. – Ещё когда в прошлый раз от тебя уходила, помнишь?

Аркадий помнил.

– Ну вот, тогда. Тебе сказать побоялась. Отцу оставила. А он, поганец, я за порог – он ребёнка в ящик. Еле откопала дочечку.

– Это ты к нему опять уходила? – спросил Аркадий.

– Неа, – тряхнула гривой Аделаида. – К другому. Но тот тоже оказался. Подлец, в смысле, тоже. Как я ему дочь предъявила, так он лыжи в тундру и навострил. Олень. А мы с тобой старшенького уже вырастили, нам радость.

Девочка ухватила русалку за палец и посмотрела на Аркадия.

"И то, – подумал Аркадий. – Будет кого на коленках качать. Научу её салат крошить и в шезлонге сидеть. Старший-то неусидчивый попался, всё прыгал-скакал. Допрыгался. В смысле, упрыгал, ищи его теперь, свищи. Раньше генеральной уборки, чай, носу домой не покажет. А когда она ещё, генеральная эта. Доживём ли".

– Хрен с тобой, любимая, – махнул копытом Аркадий. – Иди сюда, дочка. Буду тебя уму-разуму учить. Тебя как звать-то?

– Алёнка, дяденька лось, – пискнула девочка.

– Ты, Алёнушка, главное усвой: ёрзать на шезлонге нельзя, развалится.

Аркадий осторожно уселся. Алёнка стояла и смотрела на него Аделаидиными глазами.

– Иди ко мне, дочка, – позвал Аркадий. Алёнка подошла. Он посадил её на коленки, обнял, Алёнка прижалась к нему доверчиво и они стали смотреть в окно.

Аделаида облегчённо вздохнула и ушла на кухню – учиться варить кашу.

На рыбалку Михалыч пошёл один.

* * *

Под Рождество Аркадий нажрался. Так вдруг тошно стало! Всё, вроде, хорошо: Аделаида стала смирная, домашняя – передник завела, волосы в хвост подбирать наладилась... Снег за окном опять же – новогодний такой... А толку? Душа-то ноет! Идёт она в своём фартуке – и вдруг так бедром вильнёт... У Аркадия аж сердце заходится. И рог поломанный ноет – не может забыть. Простил давно, а забыть вот никак.

А тут Потапыч: пойдём да пойдём под кровать!

Ну и пошли. А там чего-то накатило и сразу развезло.

Пошёл, вроде, домой-то, да стыдно стало в таком-то виде. Присел на батарею, да так и уснул – рога направо, копыта налево. Табличку за пазуху сунул, чтоб не потерялась. Очнулся утром – где, понять не может. Лежит на незнакомом диване, чужим пледом прикрытый. Огляделся. Как попал сюда, не помнит. Слышит: "Проснулся, милый?" – голос, вроде, смутно знакомый. Ба, Тильда, соседка! Рядом сидит, глаза долу, коленки голые халатиком прикрывает, косу теребит, а коса-то наполовину жёлтая, наполовину белая!

Аркадий спрашивает: как я тут оказался?

А она ему: рассольчику хочешь? Он ей опять: как я попал-то сюда? А она ему: я и бульончику наварила...

В общем, к Аркадию льнёт, линию свою гнёт и периодически мурлычет от счастья.

Совсем тут Аркадий запечалился: а ну как у них с этой Тильдой чего было? А он и не помнит! Но, вообще-то, конечно, лучше, что не помнит – вроде как и не было ничего. Отодвинул её аккуратненько, встал, рога пощупал – вроде на месте. И табличка, что характерно, в коридорчике стоит, к двери прислонённая.

Икнул, поблагодарил хозяйку за ночлег – да и в путь. Домой. К жене.

Идёт – а ноги не несут. Что, думает, скажу ей? Как в глаза посмотрю? Руку поднял – а звонить сил нету. Сел у порожка, пригорюнился. Вдруг дверь распахнулась, Аркадия по рогам шарахнула – Алёнка выскочила. Увидала, как отец под дверью страдает, – влезла к нему на ручки и давай подвывать от сочувствия. На вой Аделаида вышла. С половником. Злая, как чёрт, и волосы распущены.

Глянула сверху вниз – как молнию метнула. Или это половник был, Аркадий не понял, но искры из глаз у него приличные посыпались. Потом сказала, как отрезала: "А ну марш на кухню, обед на столе".

И, вильнув бедром, удалилась.

Алёнка за ней побежала и Аркадию пришлось плестись. А на столе – борщ. Красный, как Аделаидин хвост, и морковки кружочками плавают. Проглотил Аркадий слюну, обнял жену – и заплакал.

– Прости, – говорит, – меня, Ладушка. Не знаю, было чего, не было, а всё равно прости.

А та его тресь опять половником по рогам-то – легонько на этот раз, без фейерверков – и усмехается:

– Квиты, стало быть? Ну и ладно!

Вечером сидели опять, на снег смотрели. Аркадий думал про Потапыча. Ничего-то он в жизни ещё не понимает – даром, что Потапыч. И тут пришла Аркадию мысль: а сведу-ка я его с Тильдой. Может, и сладится у них. Не как у нас, конечно, куда Тильде до моей Аделаиды, а всё-таки. И он в который раз за вечер украдкой, чтоб Алёнка не заметила, погладил Аделаиду по бедру.

* * *

Через неделю, перед самым Новым годом (фейерверки уж вовсю пуляли, а Лосевым на подоконник ёлку поставили – настоящую, в горшке) заявился Потапыч. Красивый, стираный, с галстуком-бабочкой. Сел за стол, волновался, откашливался, наконец сказал:

– Я, соседи, попросить вас хочу. Как ближе вас у меня никого нет, так больше и просить некого. Заяц не в счёт, он малахольный, хоть и профессионал.

– Ну чего, чего? – заволновалась Аделаида.

– Я тут вот чего, – тянул волынку медведь. – Мысль у меня одна, думаю вот.

– Да говори ты, не тяни! – рявкнула русалка.

– А, да. Так я чего. Я вот...

Аделаида зарычала и обернулась вокруг себя, сшибив половником шарик с ёлки. Медведь от половника увернулся и выпалил:

– Жениться хочу!

– Ну а мы при чём? – прищурилась Аделаида.

– Так а как жениться без сватов? – развёл лапами медведь. – Никак.

– И откуда ты у нас, Потапыч, такой замшелый? – удивилась русалка. – Давно уж без сватов женятся. Вот хоть нас с Аркадием взять!

– Э, не скажи, – возразил медведь, – вас Сама сосватала! Это уж выше не бывает, мне до такого...

Потапыч задрал голову и послал почтительный взгляд в небеса, чтобы показать, насколько несбыточен такой вариант развития событий.

– А кого сватать-то надо? – прервала его Аделаида.

– А соседку нашу, с этажерки, – сообщил Потапыч. – Матильду, сталбыть.

– Эту шалаву? – тут же ощетинилась русалка.

Аркадий мгновенно закрыл ушки Аленке и укоризненно посмотрел на жену.

– Ты, Аделаида, того... Аккуратней! – нахмурился медведь. – Какая она тебе шалава!

Аркадий укоризненно посмотрел на Потапыча и тот, спохватившись, прикрыл рот. А лось твёрдо сказал:

– Сосватаем, не волнуйся. Совет да любовь! – и уставился на жену.

– Ну... раз муж сказал, значит, так и сделаем, – постановила Аделаида.

В Новый год играли свадьбу.

Собрались у Лосевых. Даже Лягушк прискакал. Долго не просидел, схватил Алёнку, потащил в ящик – поиграть в компании, поклялся вернуть целую и невредимую.

Аделаида отпустила. Дети, чего ж.

Разговор за столом поначалу не ладился, а потом, как бражки медовой клюкнули, распогодилось. Обсудили всякое: где жить удобней, на этажерке или всё-таки на подоконнике. Потапыч рассказал, что у него связи в книжном шкафу, но Аделаида сказала, что там только рухлядь вроде Стефана живёт, и Сама туда никогда не заглядывает.

Потапыч пожал плечами: народ, мол, не жалуется. Аделаида собралась было спорить, но Аркадий погладил её по спине и она не стала.

Потом дамы ушли на кухню готовить чай и резать пирог с малиной, который приготовила Тильда.

Аделаида поставила чайник, присела за стол. Тильда стояла у порога – опасалась. Русалка заметила, вздохнула, сказала сердечно и просто:

– Ты, мать, того, не серчай. Он у меня, конечно, неказистый, но коли кто покусится – пусть потом не обижается. Не стерплю такой обиды. Ну а старое кто помянет, тому, как известно, глаз вон.

Тильда попятилась.

– Да ты не бойся, я не в том смысле, чтобы прям вон. Я в том смысле, что прости меня за давешнее. Обезумела маленько.

– Ничего, – попыталась улыбнуться Тильда. Вышло не очень, но Аделаида попытку оценила.

– Ты теперь вон за кем замужем, за самим Потапычем. Завидный мужик! – похвалила русалка. – Совет вам да любовь! Будем семьями дружить.

– Будем, – Тильда соглашалась, понимая: возражать себе дороже.

– Только вот скажи мне, тогда, осенью, когда мой козёл у тебя ночевал, было у вас чего? Дело прошлое, а только мне знать важно, понимаешь?

– Понимаю, – вздохнула Тильда. – Нет, не было ничего. Я его просто на батарее подобрала, чтоб не валялся. Надеялась, конечно, только не вышло ничего. Не судьба.

– Ну и славно, – выдохнула Аделаида.

Засвистел чайник. Порезали пирог, вернулись к мужикам.

После чаю гости попрощались и ушли домой.

Аркадий пошёл за детьми, Аделаида навела порядок.

Уложили Алёнку, Аркадий уселся в шезлонг, Аделаида угнездилась у него на коленях. Сидели под ёлкой, смотрели в окно. Вместо растяжки на стене здания напротив мигала надпись: "С Новым годом!"

Аркадий вспомнил, что надо загадывать желание. Стал думать, какое бы загадать. Потом вспомнил: прошлогоднее не сбылось. Лягушк вот, слава богу, здоров. А остальное... всё наперекосяк (тут Аркадий потрогал рога – осторожно, чтобы не потревожить жену). Он теперь был мудр: знал, что никогда не бывает, как было. Дети растут, жизнь меняется, загаданное сбывается как попало. Потом вспомнил, что давно не думал: некогда было, дела. Попробовал, как в молодости: поглядел вдаль, спросил себя: что же было, когда его не было?

Жена завозилась, устраиваясь поудобнее. Он отложил табличку, обнял её обеими руками – и вдруг понял: когда его не было, когда вообще ещё никого не было, была только любовь.

Из неё-то всё и появилось.

ДВЕ МЕЛИСЕНТЫ

Жила-была одна Царевна. Красоты писаной, только вот язва редкая. Царь-батюшка уже отчаялся её замуж выдать. Как водится, первыми свататься прынцы да царевичи понаехали. Войдет жених, увидит невесту, глаза выпучит и смотрит – оторваться не может. А невеста хмыкнет и такую шуточку отмочит – весь двор со смеху катится, женихова свита в рукав фыркает, чтоб незаметно, а у жениха челюсть отвалится, ртом воздух хватает, красный становится – чистый помидор. Ну и, конечно, после такого конфуза никто уже жениться не желает. Тем более что приданого-то за ней не ахти сколько – царство маленькое совсем: царский терем со столицей, пара деревушек, лесок гектаров на пятьдесят да два болотца с кикиморами. Да ещё, говорят, на болоте дракон живёт, вроде как экзотическое животное, тоже цену свою имеет, но его ж не видел никто никогда. А кто видел, никому уже не расскажет.

В общем, царственные особы как-то быстро ездить к царевне перестали.

Потом негоцианты всякие набежали – тем приданого не надо, охота царю в родню набиться. Но царевна и тут не оплошала – так отшивать их насобачилась, что один, особо воспитанный, с кулаками на неё попёр. В последний момент оттащили, конечно, только после уж приличных женихов не было.

Трубадуры ещё, правда, поездили маленько. Вот тут царевна разошлась: они ей секстину – она им пародию, они ей оду – она им эпиграмму. Ну, эти быстро разобрались, что к чему, и в профсоюзе своём трубадурском постановили: двум мастерам стихосложения даже в царском тереме не ужиться. Правильно, кто ж захочет, чтоб жена его в ремесле переплюнула, будь она хоть какая раскрасавица!

Царь погоревал и решил: не в девках же оставаться дуре, пусть любой берёт, кто язычка её ядовитого не боится – хоть нищий! Но и нищие на царевнино имущество не позарились, даже и ходить поленились – трубадуры-то славу о ней по всей земле разнесли! Кому ж охота про себя всякое выслушивать и на посмешище персону свою драгоценную выставлять! Тем более у нищих персона, можно сказать, единственное имущество.

В общем, осталась царевна без женихов. Царь-батюшка вроде сначала сочувствие к ней проявлять ринулся, а она ему: да брось ты, папа, наконец-то отвязались, теперь я свободна, хочу халву ем, хочу пряники – и с идиотами любезничать не надо. А с царством я и сама как-нибудь управлюсь, мужик в этом деле не подмога, только проблемы от них в экономике. Да и в политике они ничего не понимают, чуть что – один метод: война. Тут уж царь осерчал окончательно, уж больно обидно ему за мужиков стало. Как-никак, он и сам мужик. А тут девчонка какая-то сопливая, которую и замуж-то никто не берёт, будет его учить, как государством управлять!

Ну и выгнал он царевну из дому. Иди, говорит, ознакомься с жизнью народа и пойми, зачем мужик в доме нужен. Заодно характер свой мерзопакостный поправишь. И чтоб без мужа не возвращалась!

Царевна хмыкнула, вещички собрала и потопала. Одну ночь ночевала в первой деревне, другую во второй. На третью лесок прошла и оказалась у граничного болота.

Смотрит – у самого края болота избушка стоит. На курьих ножках. Дай, думает, зайду – не на болоте же ночевать. Подошла к избушке и, как положено, говорит:

– Избушка-избушка, стань ко мне передом, к лесу задом.

А избушка вдруг вместо того, чтоб послушно на курьих ножках повернуться, в ответ кряхтит:

– Вот даром что царевна, а мозгу на копейку! Ты определись, как мне стать-то: лес-то и так у меня позади, так что если надо тебе, чтоб я к нему задом, а к тебе передом, сама задницей своей шевельни и иди стань с другой стороны. А сразу передом и задом в одну сторону стоять я не умею.

Царевна аж задохнулась от возмущения:

– Ах, ты, курятник недоделанный! Ты ещё меня учить будешь? Ну-ка быстро дверью ко мне повернулась, а то я тебе сейчас тут устрою птицефабрику, мало не покажется!

– Да ладно, ладно, чего завелась-то! – миролюбиво крякнула избушка и быстренько, как молоденькая, развернулась к царевне дверью.

Дверь, надо сказать, была символическая. Старая такая, скрипучая и совсем без замка. Царевна вошла, огляделась. Маленькая, тёмная комнатка. В углу светилась открытая печка. В печке стоял горшок, а перед печкой сидела, подперев щёку ладошкой, избушкина хозяйка. Печной огонь освещал взъерошенную рыжую чёлку, аккуратно повязанный платочек и толстую, гладкую косу, кольцами лежащую на полу. Коса почему-то была зелёной. Ого, подумала царевна, это ж надо, какие волосы! У меня на что хороши и то никогда такой косищи не отрастить. А за спиной у хозяйки трепетали почему-то маленькие, гладкие крылья. Впрочем, в такой темноте разве толком разглядишь – может, и не крылья вовсе, а плащ неизвестного покроя! Хозяйка задумчиво жарила над огнём мухомор на палочке. И так горестно вздыхала, что царевне не по себе сделалось. На неё, кстати, так никто внимания не обратил.

– Ты чего мухоморы ешь, они же ядовитые! Брось немедленно! – громко сказала Царевна.

Хозяйка вздрогнула и обернулась. Батюшки! Да это ж дракон самый настоящий! Только в юбке. А коса – не коса вовсе, а хвост! Царевна не то чтобы испугалась, наоборот, мысленно приказала себе: "Соберись, тряпка!" – и приготовилась с драконом сражаться. Только как, ещё не решила. А дракон вдруг улыбнулся застенчиво и тихо так, ласково говорит:

– Здравствуй, царевна! Рада тебя видеть. Какими судьбами тебя сюда занесло?

Царевна опешила:

– А ты откуда меня знаешь?

– Портрет видела, – отвечает чудище. И смотрит печально так.

– Хм... странно, откуда бы у тебя мой портрет?

– Да так, был тут один трубадур, показывал, – вздыхает.

– Слопал, конечно, – хмыкнула царевна.

– Хуже, – из глаза дракона скатилась слезинка, которую он тут же аккуратно промокнул уголком платочка. – Влюбилась.

– Влюби-и-и-лась? – растерялась царевна. – Подожди, так ты что, девчонка, выходит? Дракониха?

Вот и он так сказал – дракониха, – хозяйка опять горько вздохнула и снова уронила слезу. – А у меня, между прочим, имя красивое: Мелисента Горыновна...

– Да ладно! – выдохнула царевна. – Не может быть!

– Может, ещё как может. Мама у меня с причудами была...

– Да я не про это. Я просто тоже Мелисента. Мелисента Гавриловна! И тоже мама подсуропила. Ну это ладно. Ты про трубадура рассказывай!

– А что трубадур? – всхлипнула Горыновна. – Будь ты, говорит, человеком, женился бы я на тебе, да зажили бы мирком да ладком. А так – извини, говорит, люблю вот эту царевну. И портрет твой показывает. Ну, понятное дело, ты вон красавица, а я-то чистое чудовище...

Ну что ты, ты очень даже симпатичная... для дракона, – вежливо сказала царевна и сама себе удивилась – что-то она с людьми отродясь такой ласковой не бывала. – А я вообще-то думала, что драконы только мужского пола бывают...

– А размножаемся мы, по-твоему, как? – сквозь чешую на щеках драконихи проступил румянец.

– Ну вообще-то да, логично, – смущённо почесала нос царевна. – А чего ж ты тут тогда одна?

– Так уж вышло. Братец мой, Змей Горыныч, сказал, что я недостойна бывать в драконьем сообществе и что мой дурацкий характер меня погубит...

– Прямо как про меня! – царевна даже руками всплеснула. – Меня тоже папа выгнал: иди, говорит, учись по-человечески с людьми разговаривать и без мужа домой не появляйся.

– А я, наоборот, для дракона совсем бесхарактерная уродилась. Мяса не ем, скандалов не люблю, огнём плеваться – терпеть не могу. Хотя приходится иногда – метаболизм у нас такой. Зато печку разжигать удобно. Ну а драконы – они же другие, сама знаешь. Вот братец и велел мне тут сидеть – звереть. Тут раньше баба-яга одна жила, так сбежала с тоски в столицу – сейчас там знатная целительница...

– Ага, знаю её! – перебила царевна. – Она теперь у батюшки иностранную гимнастику преподаёт какую-то... йогу, кажется. По углям его ходить учит. Сама ходит – хоть бы хны, а у папы все пятки в волдырях. Давно ему говорила – гнать её надо в три шеи!

– Да нет, она не плохая, – заступилась дракониха. – Она молодая просто, ей покрасоваться хочется, с людьми поговорить, а сюда редко кто забредёт, а как увидит избушку – давай бог ноги. Некоторые прямо в болото сигают – приходится доставать, отмывать, отогревать. Так они как отогреются, утра дождутся – и бегом. А то в угол забьются и воют. Я одного как-то спросила: ты чего, мол? А он мне: так ты ж сейчас меня откормишь и съешь. Так и не убедила, что не буду. Пришлось выйти и спрятаться, чтоб он смог спокойно убежать.

– Несладкая у тебя жизнь... Но вообще-то, будь я драконом, я б себе такие развлечения придумала! Ни за что бы не стала на болоте киснуть! У тебя же крылья есть – лети куда хочешь! А ты тут сидишь, мухоморы вон лопаешь – они же невкусные!

– Кому как, – снова вздохнула Горыновна, – да тут и не растёт ничего больше. А к деревням я подходить не хочу – вдруг кто увидит, испугается... Ну и летать тоже... Братец тут велел сидеть. Пока не озверею. А я не зверею никак.

– Да уж... какой-то не драконистый у тебя характер. Вот была бы ты мной – и папа счастлив бы был, и замуж бы давным-давно вышла.

– Замуж? – Горыновна опять слегка порозовела. – Замуж я бы с удовольствием. Всё-таки не одна. А уж если за того трубадура... – и она мечтательно закатила глаза.

– Эх, жалко нам нельзя телами поменяться! – тут уже царевна вздохнула. И Горыновна вместе с ней. А потом говорит:

– Ну, вообще-то есть один способ, только он насовсем, обратно поменяться нельзя будет. Значит, не годится.

– Это почему это не годится? – встрепенулась царевна.

– Ну... ты же не захочешь драконом всю жизнь быть?

– Напрасно ты так думаешь! Может, даже и очень ещё захочу. А если расхочу, уж поверь, я найду способ всё обратно вернуть. Давай, говори, что нужно делать?

– Да, в общем, ничего особенного... Ты уверена, что прямо сейчас хочешь поменяться?

– Конечно! – тут царевна спохватилась: – Слушай, а может, ты не хочешь? Ну что хорошего в человеческой жизни? Всю дорогу смотри, как бы кого не обидеть, как бы в душу кому не плюнуть, и терпи, если тебя обижают. А не станешь терпеть, начнёшь людям правду в глаза говорить – кричат, что у тебя несносный характер, и из дому вон выгоняют.

– Ну что ты! Это же так приятно – говорить другим приятное. Люди ведь все хорошие, только очень боятся, что их любить не будут, и от этого всякие глупости делают. А когда им говоришь что-то ласковое, они расцветают. Как цветы. И я когда это вижу, у меня прямо сердце замирает. Жаль только, у драконов это не принято. А у людей принято нас, драконов, бояться. А когда человек боится, ему хоть в любви признавайся, хоть песни хвалебные пой – ни за что не поверит. Решит, что ты его так в печку заманиваешь. Чтоб зажарить и съесть. А мне зачем? Я, если что, и дыхнуть могу. Раз – и всё, нет человека, есть жаркое. Ну, то есть, я как раз так не могу. Но теоретически – вполне. Вот если бы я была тобою, я бы обязательно нашла того трубадура и вышла за него замуж...

– Ой, ну ты даёшь! Дался тебе этот трубадур! – засмеялась царевна.

– А что поделаешь, люблю я его, – Горыновна снова всхлипнула и из носа у неё поднялась тонкая струйка дыма.

– Ну и отлично! Поменяемся, найдём твоего трубадура, выйдешь за него замуж и вернёшься вместо меня к папе – все счастливы, а я свободна!

– Но я же драко-о-он! – Горыновна замахала когтистыми лапами перед царевниным личиком. – Я же страшная! Я чудовище!

– Да разве в красоте счастье? Вот я красавица, да? И что? Женихи, как меня увидят, так на глазах тупеют – поговорить по-человечески не с кем. В общем, давай, не тяни.

Горыновна вздохнула, потом вынула из кармашка небольшой мешочек и велела царевне вынуть оттуда щепотку порошка. Себе тоже взяла.

– Глотай порошок, а потом обними меня крепко.

– Это ещё зачем? – насторожилась царевна.

– Ну, ритуал такой. Иначе не получится.

Царевна недоверчиво поглядела на Горыновну, потом решительно сунула порошок в рот и накрепко вцепилась в неё. Горыновна проглотила порошок сама и осторожно обняла царевну.

Так, обнявшись и замерев, они стояли целую минуту. Потом драконша порывисто отстранилась и, оглядываясь, спросила:

– Ну?

– Что – ну? – откликнулась царевна.

– И что? И где?

– Посмотри на меня, пожалуйста, – тихо попросила царевна.

Драконша посмотрела и всплеснула лапами:

– Батюшки, да это же я!

– К сожалению, уже не ты.

– А кто?

– Я.

– В смысле?

– Ну, теперь в твоём теле я, Мелисента Горыновна. А ты теперь... в моём теле.

– Подожди, то есть я уже дракон, что ли? – заоглядывала себя бывшая царевна.

– Ну да. Ты же сама хотела... Тебе не нравится? – Горыновна приготовилась плакать.

– Да ты что! Наоборот! Силы-то сколько! – и дракониха расправила крылья.

– Тише, тише! Всю избу разнесёшь, где жить-то будешь? – кинулась к ней царевна.

– Да уж не на болоте, будь уверена! Чего тут делать-то? Сначала трубадура твоего найдём, потом отыщу братца твоего непутёвого, а уж после подумаю, куда прийти навеки поселиться.

– А как мы его найдём, трубадура-то? – погрустнела царевна.

– Как-как. Ты лицо его помнишь?

– Конечно!

– Ну вот. Давно он был-то у тебя?

– Да недели две назад.

– Ну и отлично! Сколько он пешком за это время протопал? Не так уж много. А мы сейчас как взлетим и за день это расстояние покроем – сверху-то все дороги, как на ладони!

– Вроде, он собирался в Питер-град, – припомнила царевна.

– Ну и отлично, туда и двинем.

И они двинули. Бывшая дракониха взобралась на спину бывшей царевны и полетели они в сторону Питер-града. Избушка махала им вслед ставнями.

Ну, много, конечно, повидали. Ещё больше народу попугали. Над столицей – не удержалась дочь папу напоследок повидать – кружок сделали. Три года потом мамки детей драконом стращали.

Трубадура, разумеется, нашли. Не в Питер-граде, правда, поближе – он на хуторе у одной вдовы прижился. Утром во двор вышел умыться – тут они его и засекли. Спустились, царевна с дракона наземь прыгнула, стоит, улыбается. А трубадур, как их увидел обеих – так сразу замер и челюсть, как водится, на землю уронил.

– Ну вот, – говорит драконша царевне. – Я же тебе говорила, они дуреют от красоты-то.

– Ничего, – отвечает царевна. – Я его сейчас обниму, отогрею – он и отойдёт. А ты пока спрячься вон за тот дуб, чтобы не смущать его.

Драконша за дуб, а царевна кинулась к трубадуру, обняла его, в уста сахарные поцеловала.

– Здравствуй, милый! Аль не узнаёшь меня? Сам ведь говорил, что никогда не забудешь! – и в глаза ему заглядывает. Ждёт, значит, что он её узнает и тоже целовать кинется.

Только трубадур стоит, как вкопанный, и на окна избы косится. А изба ладная такая, крепкая. И крыльцо такое же. С резьбой. И дверь дубовая. И открывается эта дверь без скрипа. А на пороге вдова. Руки в боки, с крыльца спустилась и на царевну как попёрла!

– Ты что это, – говорит, – ручонки-то свои распустила! Отпусти немедля, не твоё, не хапай.

Царевна трубадура отпустила, отошла и носом зашмыгала. И тут из-за дуба морда драконья нарисовалась. Нарисовалась и говорит:

– Это кто ещё не своё зажилил? Мы этого типа, можно сказать, по всему свету днём с огнём ищем, а ты его припрягла, стало быть, по хозяйству помогать!

Вдова, как дракона увидела, так мигом у неё воевать настроение пропало, задрожала она, как осиновый листок, и давай бормотать:

– Да что это вы такое говорите... да какая с него помощь по хозяйству... гвоздь нормально забить не может... так, песенку вечером споёт – вот и вся польза... забирайте, коли он вам так нужен! – и обратно в избу быстренько юркнула.

А драконша к трубадуру повернулась:

– А ты, милок, вспомнил девушку-то?

– В-в-в-вспомнил, – заикается трубадур.

– Жениться на ней хочешь?

– Х-х-хочу...

– Ну вот и женись, – строго говорит драконша. – Сейчас сядешь ко мне на спину, я вас довезу до отцовского терема. Понял? – трубадур робко кивнул и взял царевну за руку. – И смотри у меня, узнаю, что обижаешь её, – лично на тебе штаны сожгу!

Тут царевна подошла, трубадура за руку взяла, на драконшу поглядела, головой укоризненно покачала:

– Что ж ты его, подружка дорогая, пугаешь? Не бойся, милый, это она только с виду страшная, а внутри – душа-человек! Поехали? Или, может, ты не хочешь жениться на мне, только с перепугу согласился?

У трубадура глаза ещё больше сделались. Но заговорить всё-таки сумел:

– Я, – говорит, – прямо удивляюсь, ваше царское высочество, отчего это вы такая ласковая? Когда я свататься приезжал, вы меня так приложили – до сих пор это место на самооценке чешется. Что это случилось с вами?

– Изменилась я, милый, с тех пор. Сильно изменилась, – улыбнулась царевна.

– Ну тогда, конечно, я готов! И клянусь вам, – тут трубадур опасливо покосился на драконшу, – всегда вас любить, уважать и никогда не обижать.

– То-то! – взревела бывшая Мелисента Гавриловна. – Давайте, граждане дорогие, садитесь. Некогда мне тут с вами рассусоливать.

Ну, дальше и рассказывать неинтересно. Мигом царевна с трубадуром в родимой столице оказались. Царь, как дочку с женихом на пороге увидел, обрадовался. А как ласковую речь услышал, так и вовсе разум от счастья потерял. Свадьбу устроили – три соседних государства гуляли.

А бывшая царевна для начала рванула с новыми родственниками мириться. На славу, надо сказать, вышло примирение – лесок, что по соседству с брательниковой пещерой был, к чёртовой бабушке весь сожгли. Пару деревень разогнали. Горыныч их тоже спалить на радостях хотел – ещё бы, сестра из нюни в настоящую драконшу выросла! – да Горыновна не дала, душа-то в ней как-никак человеческая теперь была. Ну, это мелочи, Горыныч и не расстроился даже.

А потом, само собой, полетела наша драконша мир поглядеть. Ох и натешилась! Городов красивых повидала – ей и не снились такие в светлице-то её провинциальной! Пейзажей тоже: и луга альпийские, и саванны африканские, и моря глубокие, и горы высокие. На озере одном, в Швейцарии кажется, решила насовсем поселиться. Только там её народ с камерами достал – как она купаться, так они пялятся и орут: "Несси, Несси!" Папарацци хреновы. Пришлось менять место жительства. Нашла себе пещерку приличную в горах, там и живёт.

Иногда в гости летает к подружке своей. Примчится на край болотца, где избушка на курьих ножках раньше стояла, а царевна уж там – они ведь друг друга сердцем теперь слышат. Наговорятся вдоволь – драконша царевне о заморских странах, царевна драконше о сыночке да доченьке – и по домам.

А избушка на пенсию вышла. Вышла – и ушла. Мир повидать. На кой-то же, говорит, нужны мне ноги, пусть и куриные. Царевна её перед дорогой смазала как следует, ремонт велела сделать капитальный. В общем, поскрипит ещё старушка. Вы ещё про неё услышите.

ПРО ВАСЮ И ЕГО ПАПУ

Жил-был в одном маленьком городе маленький мальчик. Мальчик как мальчик, город как город. Ничего, в общем-то, особенного. Хотя вообще-то город не такой уж маленький был – даже театр свой имелся. И спектакли в нём ставились – для взрослых и для детей. Мальчик театр не сильно любил. А чего его особенно любить, если ты там каждый день с утра до вечера торчишь и все тебя воспитывают, потому что родители на репетициях. И мама твоя не каких-нибудь Василис Прекрасных и Елен Премудрых играет, а вовсе даже кикимор да баб-ягов. А папа и вовсе Кощей Бессмертный. Бессменный. Без дублёров. Из-за этого мальчику даже кличку обидную дали: Кощеич. А дома его Васей звали.

В общем, не любил Вася театр. Маму, конечно, очень любил. И папу тоже. Но папу ещё и побаивался. Его все боялись – и зрители, и даже директор театра. Ему потому Вия и не давали – говорили, нам инфаркты в зале не нужны. Папа утверждал, что он на этом карьеру мог сделать – зашёл бы раз к директору и так его напугал, что до пенсии бы потом играл одних Гамлетов и Отелл. Но, вздыхал папа, Гамлетов и Отелл я играть не желаю, ибо люблю искусство в себе, а не себя в искусстве. А Гамлет за пятьдесят с крючковатым носом и ввалившимися глазами – это не тот Гамлет, которому бы Станиславский безоговорочно поверил. Мама говорила, что главное – не внешность, а талант, на что папа резонно отвечал ей: то-то я смотрю, ты всё Офелий да Джульетт играешь. Мама обижалась и заявляла, что мог бы, раз в себя не верит, пойти и напугать директора на её счёт, но папа так страшно зыркал на неё своими глазищами, что мама пугалась вместо директора и замолкала.

А потом, когда Васе исполнилось десять лет, мама вдруг пропала. Декабрьским морозным вечером папа вернулся с работы, а мама нет. Папа был злой, как настоящий Кощей, но всё-таки сел рядом с Васей, сунул ему под нос какую-то бумажку и сказал: "Читай". Вася прочёл.

Бумажка оказалась запиской от мамы, в которой она сообщала, что встретила, наконец, любовь всей своей жизни и просила помнить о ней только хорошее. Вася вздохнул и спросил у папы, не знает ли он случайно, кто оказался маминой любовью всей жизни. Потому что все эти годы искренне считал, что любовь всей маминой жизни – это он, Вася. "Зелепукин, сволочь. Больше некому, – с тоской во взоре ответил папа. – Эх, коли б не ты у меня остался, я б им обоим показал. А так..." – папа махнул рукой и велел Васе отправляться в постель. Вася послушно поднялся и пошёл в постель. Без ужина. Какой тут ужин, когда любовь всей твоей жизни – родная мать! – уходит к какому-то Зелепукину, а тебе даже ужин перед уходом не приготовила...

И стали они жить вдвоём: папа и Вася. Жили сносно. Только папа вдруг стал учить Васю каким-то странным вещам. Людишки, говорил папа, внимания не стоят. Нужно использовать их на благо себя и не стесняться причинять им неудобства. А если таковые будут причинены, так даже и хорошо – людишки того стоят. Да им и полезно, у них неудобствами, которые они высокопарно называют страданиями, душа очищается. Никто эту душу никогда не видел, но людишки-то убеждены, что она очищается, – вот и пусть страдают. И в театре папа стал играть так, что зрители пугались до обмороков, рыдали, выбегали из зала. Кончилось это печально: директор вызвал его и потребовал играть не так талантливо. Папа не сдержался и наконец напугал директора до смерти. Ну, почти. Правда, после этого он не только не получил главных ролей в лучших спектаклях, а вовсе даже был уволен из театра по собственному желанию директора.

Васе к тому времени исполнилось семнадцать и он стал студентом первого курса биологического факультета. Отец настаивал, чтобы сын подавался в политики – дескать, именно политики способны причинить людишкам наибольшее количество вреда. Но всегда покладистый Вася вдруг проявил неслыханную твёрдость. Потому что больше всего на свете (после мамы и папы, конечно) он любил лес и зверей. Папа поворчал-поворчал, а потом сказал: "Ну и ладно, больше природы – меньше людишек. Иди уж, учись".

Учится себе Вася, а тут на тебе – папу с работы уволили. Приходит папа домой, садится на табуретку – как тогда, когда мама от них ушла. И говорит:

– Значит так, сынок. Пора тебе правду знать. Ты вот всё обижаешься на меня за людишек-то, говоришь, не по-человечески это – страдания им причинять. А на самом деле тебе должно быть на людишек-то глубоко плевать. Потому что сам ты не человек. И мать твоя не человек. А я уж и тем более не человек.

Тут Вася так задумался, что чуть со стула не упал. Потом спрашивает:

– А кто ж мы, папенька, если не люди?

А папа ему отвечает:

– Я, дружок, Кощей. Самый что ни на есть настоящий. И, натурально, бессмертный. А насчёт яйца – враньё всё это, малым детям мозг парить.

– А мама? – спрашивает Вася.

– Мать твоя из волшебниц будет. Могучего колдуна дочка. Василисой звать. Красавицей по молодости была. Я, как увидел, влюбился без памяти. Да кто ж за меня такого доброй волей пойдёт? Пришлось увозом брать. Приволок в терем к себе, она сначала побилась-побилась, потом всё Ивана какого-нибудь ждала – хоть дурака, хоть царевича, неважно. Только Иваны труса спраздновали, ни один не пришёл. А папаше её по закону не полагалось выручать. Ну, она и успокоилась помаленьку. Привечать меня стала. А как ты народился, затосковала. Тыщу лет, говорит, тут торчим, в гости никто не ездит, словом перемолвиться не с кем. Давай-ка, говорит, Кощеюшка, – ласково так назвала меня, зараза! – к людЯм выбираться.

– А ты?

– А я уши и развесил. Думаю, тыща лет прошла, все Иваны повымерли давно, как мамонты, дитё опять же у ей на руках, никуда не денется. А коли тут без коммуникации зачахнет, так что мне за прибыль? Ну и переехали. Походили, пообжились, у матери тяга к актёрству и проснулась. Хочу, говорит, стать звездой. Начиталась, дура, жёлтой прессы. Ну, я возражать не стал и пошли мы в театр работать. Я директора чуть пугнул – нас и приняли. А потом слава пришла – ведь лучше меня Кощея во всей Расее не было. С Москвы приезжали попугаться. А маманя твоя за тыщу лет малость обезобразилась, так что её только Бабой Ягой взяли. Ну, ей обидно, конечно. Она-то рассчитывала минимум самое себя играть, а тут вон чего. И заскучала она. Домой придёт, у окна сядет, дитё не кормлено, в дому не прибрано – сидит, тоскует. Сколько раз ей говорил: поехали обратно! Нет, ни в какую. Ну вот и допрыгалась – Зелепукина приворожила. Дурища. По-хорошему, надо бы их тогда догнать было да по ветру разметать. Да тебя жалко стало – как ты тут один, маленький... Ну и ёлки, конечно, не до зелепукиных.

Вася сидел, слушал папеньку и думал, что, наверное, жизнь его после этого должна измениться. Но он вовсе не хотел, чтобы она менялась: Вася всего месяц как признался в любви первой красавице курса Леночке Мудровой и теперь они гуляли вечерами допоздна и целовались на лавочке возле Леночкиного подъезда. Вася каждый раз шёл домой и радостно удивлялся, что Леночка в нём такого нашла и за что ему такое счастье. А теперь вот – он, оказывается, не человек. На это Леночка не подписывалась. Поэтому как ей об этом сказать, он не знал.

– А ты уверен, что кощеи и волшебники не люди? – осторожно поинтересовался он у отца.

– На сто процентов, – заверил его отец. – Люди – другая ветвь развития. От нас отличаются примерно как от обезьян, только в другую сторону.

– А чем мы отличаемся?

– Как тебе сказать... – отец замялся. – Ну, в общем, мы обладаем некоторыми способностями... А-а, вот! Ты про суперменов слышал? Они как раз мы и есть. Только люди думают, что это сказки, а на самом деле никакие не сказки.

Вася повеселел. Если Кощей не имел у Леночки никаких шансов, то Супермен вполне был достоин её внимания. Поэтому можно было ей ничего не говорить.

– Да, я что сказать-то хотел, – продолжил папенька и почесал крючковатый нос. – Ухожу я, Вася. Ухожу обратно в Кощеево царство. Моё, то есть, царство. И так оно, поди, без меня захирело, а не вернусь – и вовсе сгинет. Пойдёшь со мной.

– Не пойду, – упёрся Вася. – Мне и тут неплохо.

– Ну, как хочешь, – пожал плечами отец. – Я тебя, чтоб ты с голоду не помер, в театр Кощеем пристрою. Придётся ещё раз директора пугнуть.

– Не надо, – сказал Вася, – я сам.

– Как хочешь, – повторил отец. – Ты взрослый уже. Если что, обращайся. Поедешь в деревню Ключики, зайдёшь в тамошний дремучий лес, свистнешь три раза молодецким посвистом... Ты свистеть умеешь?

– Умею, – сказал Вася.

– А ну свистни!

Вася свистнул. На берёзе за окном опасно заколыхалось воронье гнездо и запаниковали горластые воронята.

– Ничо, – оценил отец. – Сгодится. Свистнешь, значит, и скажешь волшебные слова: "Кощей, встречай сына, пришёл домой, дубина".

– А дубина при чём? – не понял Вася.

– Вот и видно, что при чём – ты у меня самая натуральная дубина. Тебе б во дворце сидеть, учиться, как правильно над златом чахнуть, чтоб оставаться молодым и полным сил. А ты тут с этой шантрапой общаешься. Мать твоя вертихвостка и ты, видать, в неё пошёл.

– Люди не шантрапа, – обиделся за Леночку Вася.

– Некогда мне тут с тобой, – обиделся в ответ отец. – Пошёл я.

И ушёл.

Вася сначала скучал и даже пару раз посетил деревню Ключики и прилегающий дремучий лес, а потом закрутила его жизнь. Женитьба, диплом, работа, экспедиции – Вася дипломированным экологом стал, и Леночка, кстати, тоже. Вот они вдвоём по экспедициям и мотались. Следили, чтоб народ природу берёг. Про папу Вася жене тоже рассказал – правда, только после свадьбы. Ну, Леночка не только красавица была, а ещё и умница. Поэтому разводиться с Васей не стала, а, наоборот, ещё крепче его полюбила.

И всё бы хорошо было, да купил Вася в один дождливый летний день газету. На остановке долго стоять пришлось – скучно, а пешком далековато. Вася было вспомнил, что по папе он супермен, но как это преимущество использовать, чтоб домой моментально добраться, не придумал. Поэтому остался на остановке: мокнуть и газету читать. А в газете чёрным по жёлтому: дескать, гражданин Пузякин купил заповедный лес в районе деревни Ключики и собирается строить там коттеджный посёлок "Мечта Пузякина". И потом коттеджи жаждущим экологически чистого воздуха продавать.

Вася так удивился, что забыл в автобус сесть. А как представил, что, вместо заповедного леса, будет его фамильный замок стоять среди пузякинских коттеджей, а вместо лосей да медведей будут вокруг "мерседесы" да "лэндкрузеры" бегать, страшно ему стало. Не то чтобы он лосей и медведей людям предпочитал, а только и у них должны быть какие-никакие права, и выселять их запросто из родимых мест – форменное безобразие.

И так Вася на этого Пузякина рассердился, что враз, без всяких автобусов, около дома оказался. А дома Леночка его ждёт, ужин уже приготовила, пирожков с грибами напекла. Только Васе не до пирожков – он с порога Леночке про Ключики рассказал. Леночке тоже лосей и медведей жалко стало. Ну и прочую живность, конечно. А пуще всего жалко ей стало вековых дубов, что в Дремучем лесу росли.

– Вот что, – сказала она, подумав. – Езжай ты, Вася, к папе. Посоветуешься, помощи попросишь. А мы с ребятами там оборону займём – авось, отобьёмся.

С утра пораньше собрался Вася и рванул в Ключики. А Леночка к друзьям-экологам. Подходит Вася к лесу, а там уже экскаваторы согнаны, рычат, ковшами щёлкают – не хуже драконов. Только что пламя не изрыгают. И Пузякин ходит – толстый такой, щекастый, лысиной потной поблескивает.

Подошёл к нему Вася, говорит:

– Что ж вы, господин Пузякин, последний дремучий лес в области под экскаваторы пустить хотите?

– А какая мне польза от леса? – спрашивает в ответ Пузякин. – А от коттеджей мне ого-го какая польза будет.

– А как же мировая гармония? – интересуется Вася.

– А мне на гармонию плевать, – хехекает Пушкин. – Я коттеджи продам, куплю себе остров в тёплом океане и забуду думать про местные проблемы.

Понял Вася – ничего он разговорами не добьётся. И рванул прямо в чащу – к отцу. Пузякин ему вслед поорал маленько – куда, мол, частная территория, да Вася чихал на эти вопли. В смысле, разок чихнул – с экскаваторов ковши послетали. Экскаваторщики ругаются, Пузякин красный стал, а Вася вспомнил, как с остановки домой шёл, и – р-раз! – уже в чаще стоит. Свистнул посвистом молодецким, волшебные слова сказал – расступились вековые дубы, показался Кощеев терем.

Вышел на порог Кощей – весёлый, улыбается.

– Здорово, – говорит, – орясина!

– Здравствуй, папа, – поклонился Вася. Обнялись они, поцеловались. Кощей сына оглядел, доволен остался.

– Аль соскучился по бате? – спрашивает.

– И соскучился тоже, но, вообще-то, по делу, – честно отвечает Вася.

– Это какие ж такие дела у нас с тобой могут быть окромя родственных?

– Да считай, родственные дела и есть. Вотчину твою тут один красавец собрался под коттеджи вырубать.

– Подожди, – нахмурился Кощей. – Ты давай зайди в хату, мы там с кикиморой соседской чаи гоняем. Вот попьём чайку, ты всё обстоятельно расскажешь, а там и подумаем, как дальше быть. Может, это нас вовсе не касается.

– Ещё как касается! И чаи распивать некогда! Вон у Дремучего леса уже экскаваторы стоят, того и гляди начнётся.

– Да ты не бузи, не бузи. Сказал отец – чай пить, значит, чай пить.

Повернулся Кощей – и в терем. Вася за ним. А в тереме, правда, Кикимора сидит. Волосы зелёные под кокошник убрала, ожерелье из мухоморов на грудь повесила и мини-юбку нацепила. Глазками в Кощея так и стреляет.

Налили Васе чаю, да не до чаю ему. Рассказывает, торопится. Выслушал его Кощей и говорит:

– А я тебя предупреждал: нечего с людьми водиться, нижняя ступень эволюции, вообще дальше своего носа не видят. Вот он сегодня Дремучий лес порубит, уедет на свои Гавайи, а там – цунами. А откуда цунами? А из-за вырубки лесов. И смоет твоего Пузякина в окиян-море, только его и видели.

– А лес как же? – чуть не плачет Вася. – Леса-то не будет уже!

– Ну, это я так, предположил только. Для примеру. А делать мы будем следующее. Ты, Кикиморка, останься тут – посуду помоешь там, пирогов напечёшь. А мы, сын, пойдём с Пузякиным твоим потолкуем.

Щёлкнул тут Кощей пальцами, слово какое-то заветное сказал – и обратился в натуральный скелет в короне. В три раза человеческого роста выше, на костяных плечах чёрный плащ развевается, в руке меч-кладенец, золотыми зубами щёлкает, ухмыляется. Куда его спортивный костюм девался, Вася не понял. Он вообще ничего не понял – обалдел слегка.

– Что, никогда отца во всём величии не видел? – усмехнулся Кощей. – Потом полюбуешься. А сейчас иди, подбери себе там что-нибудь из реквизита в кладовой. И конь в конюшне стоит, здоровый такой – тоже тебе.

– Я ж на конях не умею, – расстроился Вася.

– Это ж волшебный конь, дура, – ласково потрепал сына по волосам Кощей. – Ты ему в ухо шепни слово волшебное – он сам тебя куда надо довезёт, ни одного синяка не оставит!

Пошёл Вася в кладовку. Нашёл там доспехи, оделся. В конюшню зашёл, с конём познакомился. Нашёл конфету в кармане, подал ему на ладошке. Конь конфету съел и ухо ему подставляет: давай, мол, говори волшебное слово. Вася ему и говорит:

– Ты мой хороший! Давай дружить?

Конь заржал радостно и головой покивал. Вспомнил Вася, что он Супермен, вскочил на коня – и поскакал из конюшни. Благо там дверь высокая, а то б непременно башкой треснулся.

Выезжает на двор, а там уж отец стоит. И Кикимора на пороге: платочком машет, восхищённого взора с Кощея не сводит. Увидел Кощей сына и говорит:

– О, вылитый Василий-Царевич! Ну поехали, поглядим на твоего Пузякина.

Расступилась перед ними чаща, выехали они из лесу. Глядят – палатки разбиты, а перед палатками цепью стоят какие-то люди в зелёном – к Пузякину передом, к лесу задом.

– Это ещё кто? – Кощей спрашивает.

– А это наши, экологи, лес защищать приехали.

– Так, понял. Этих, стало быть, бить не надо, – и как гаркнет: – А ну, экологи, расступились, дали дорогу старшим!

Экологи от голоса Кощеева так на землю и повалились. Перешагнул Кощей через цепь, дальше идёт. А Василий в обход поехал – мало ли, ещё задавишь кого-нибудь, свои всё-таки.

Пока он ехал, Кощей уж до экскаваторов дошагал. И спрашивает вежливо так:

– Это кто ж у нас тут Пузякин?

Пузякинские обалдели, друг за друга прячутся, слова сказать не могут. Экскаваторщики в кабины позабивались, сидят, дрожат, газ нащупать пытаются. Подошёл Кощей к экскаватору, наклонился и говорит интимно так, но чтоб всем остальным тоже слышно было:

– Слышь, браток, ехал бы ты отсюда подобру-поздорову. Мой это лес и нечего тут ковшами размахивать – пооторву к чёртовой бабушке, она как раз металлолом собирает: новые зубы вставлять собралась. Понял? – экскаваторщик головой кивает, а сам трясётся, как осиновый листок. – Ну, заводи тогда, раз понял. И катись отсюда подальше. И никогда даже мимо не езди.

Поднял Кощей голову и добавил:

– Всех касается. А вас, Пузякин, я попрошу остаться.

И тотчас загудели экскаваторы, развернулись и уехали. А из последнего пулей вылетел Пузякин, собственной персоной. Поднялся было, за экскаватором побежал. Да споткнулся, упал и, видать, понял – без толку. Сел и голову руками прикрыл.

Подошёл к нему Кощей, за шиворот тряхнул и говорит:

– Вот отпусти тебя, Пузякин, так ты ж заново придёшь, беспорядки нарушать будешь, кикиморок мне пугать...

– Б-б-б-буду! – трясётся Пузякин. – Это мой лес, купил я его. Что захочу, то с ним и сделаю.

– Вот я и говорю, нельзя тебя отпускать. Поэтому со мной пойдёшь. – Подхватил Пузякина через пузо и в лес понёс. А тут и Василий подскакал. Мечом машет, лицо грозное. Смотрит – а нет уже никого, один папа с Пузякиным через плечо. Вася за ними. Дошли до экологов, а те уже оклемались, снова цепью стоят, решительные такие. Тут Вася вперёд выехал и кричит:

– Ребята, снимай оцепление, победа!

А из цепи уже Леночка выбежала, навстречу Васе несётся – практически летит. Подбежала, Вася её с папой познакомил. Папа Леночку оглядел одобрительно и говорит:

– Знавал я одну, на тебя похожа была. Еленой Премудрой звали. Не родня она тебе?

Леночка покраснела и отвечает:

– Прапрапрабабушка...

– Вот и замечательно, – говорит Кощей. – Ну а теперь, ребятки, айда ко мне, чай с пирогами пить – Кикимора моя, поди, уж расстаралась.

И пошли они чай к Кощею пить. До вечера сидели. Пироги вкусные были! Кикимора потом ещё всем с собой насовала.

А Пузякина Кощей пристроил над златом чахнуть. Обязательно, говорит, надо, чтоб над златом кто-то чах – порядок такой. А мне что-то надоело. Ну, Пузякин не особо и сопротивлялся – как увидел Кощеево злато, так прямо его не оторвать стало: обедал не каждый день, до того добросовестно чах.

Кощея Леночка в гости пригласила. Он сначала стеснялся, а потом приехал. По старой памяти в театр зашёл. А там директор его увидел – и в ноги. Выручай, говорит, дорогой. Как ты уволился, никакой жизни не стало. Дети нового Кощея не признают, кричат, подделкой называют, подайте им настоящего. В театр ходить перестали! Московские гости больше не ездют, на гастроли не зовут.

Кощей подумал-подумал – да и согласился. Только, говорит, я раз в неделю буду работать, потому как нельзя терем и лес без присмотра оставлять. И как ни уговаривал директор, не изменил своего решения. Ну, тому и раз в неделю за счастье.

А Вася с Леночкой жили-поживали, добра наживали, а как дети у них пошли, стали их к деду на каникулы посылать. То-то малышам раздолье было!

© Виктория Орлова, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.