БОРИС КУТЕНКОВ: "В нынешней ситуации нельзя оставлять культуру"

В марте 2026 в рамках подкаста Геннадия Чернова "Летопись культуры" состоялась встреча с поэтом и литературным критиком Борисом Кутенковым. Разговор зашёл о современных тенденциях среди молодых авторов, о книгах Кутенкова, вышедших недавно, – "25 писем о русской поэзии", "Критик за правым плечом" и "Простите, Омаровна", а также об издательских и культуртрегерских планах.

Представляем расшифровку беседы.

Видеозапись смотрите здесь.

Геннадий Чернов: Приветствую, дорогие друзья. И приветствую вас, Борис.

Борис Кутенков: Всем здравствуйте.

Геннадий Чернов: Мой гость сегодня – Борис Кутенков – литературный критик, поэт, культуртрегер. Рад видеть вас, Борис. Я заочно знаю вас достаточно давно, через видео, через критические статьи, через "Формаслов", в котором вы тоже и интервью даёте, и работаете. И поэтому, когда я думал о подходе к беседе нашей и для себя определял ваш образ, то для себя остановился на литературной насыщенности. Я поясню, что я имею в виду. То есть это не просто жизнь в литературе. Я встречаюсь с гостями и мы говорим о литературе. Естественно, это часто их основное занятие. Но у вас жизнь в литературе – высокой степени интенсивности. То есть, кроме того, что вы сами пишете, пишете о других, вы ещё и продвигаете литературу и культуру, встречаетесь с людьми, ведёте семинары и т. д. То есть очень большое поле деятельности. И я совершенно не сомневаюсь для себя, да и вряд ли ошибусь, что корни этой насыщенности – они идут из детства.

Поэтому мой вопрос вот о чём. Как она складывалась, эта насыщенность? Как литература, стихи приходили в жизнь и какие отношения к литературе были в семье? И вот почему. Потому что я в одном из интервью прочитал, что ваши родители говорили, будто в прозе у вас ничего не получится. Как у нас говорят, дискаренджинг, то есть не очень вас в этом поддержали. Но поэтом же они вас видели, да?

Борис Кутенков: Я бы не сказал, что меня видели поэтом, то есть мои родители были в этом смысле довольно типичными. Любые нормальные родители – они прежде всего хотят для своего ребёнка оплачиваемую профессию и место в жизни. Но тут как-то получилось, на самом деле, что все началось с Литинститута, и вот ключевым человеком в этом смысле я могу назвать свою учительницу по литературе Ирину Евгеньевну Павловскую, которая постоянно настоятельно внушала мне и как-то через это внушила моим родителям, что, действительно, у меня очень хорошие литературные способности, что мне нужно связать жизнь с литературой, и поэтому родители согласились с таким решением. Но, честно говоря, у меня не было какого-то вундеркиндского детства и вундеркиндской юности. Я об этом, с одной стороны, сожалею: к своим 17 годам, к поступлению в Литинститут, после школы, я пришёл недостаточно начитанным, и у меня не было никакого литературного прошлого, которое бывает у подростков, не было каких-то побед в каких-то конкурсах, олимпиадах, я увлекался вообще чем-то другим.

Отчасти это описано в верлибре "Слонёнок". Мне кажется, для того, чтобы узнать о детстве, о юности, лучше прочитать этот автобиографический текст, он вошёл в книгу "Простите, Омаровна", о которой мы ещё говорить будем. И, в общем, это повод для сожалений, потому что я мог бы больше прочитать, и могло бы всё начаться не прям с Литинститута, не с первого курса. Но, с другой стороны, я благодарю этот период, где я был предоставлен самому себе, где родители не руководили моим кругом чтения. Это вот такой тонкий психологический момент, потому что именно ощущение этого периода как недостаточного – оно всю жизнь побуждает учиться, может быть, вдвойне, втройне, в 10 раз больше, чем в случае с человеком, который бы мог быть на моём месте и уже обрёл порядочный литературный багаж к этим 17 годам. И в этом смысле я вспоминаю всегда такого литературного критика Ольгу Балла, не знаю, была ли она у вас в гостях...

Геннадий Чернов: Была.

Борис Кутенков: Я подумал, что если не была, то обязательно будет. Это человек, который всё время форсирует свою неначитанность. Но мы-то прекрасно понимаем, что она читала столько, сколько нам и не предвидится. И вот эта внутренняя необходимость обращать на это внимание – можно назвать это психологическим комплексом, может, ощущением какой-то недостачи. Но в любом случае, это то, что было у Корнея Чуковского, как можно заключить по мемуарам, – ощущение какой-то внутренней травмы, которая постоянно тебя движет, стимулирует и заставляет тебя достигать намного больших результатов, чем у людей, которые к определённому моменту жизни были своими знаниями удовлетворены.

Геннадий Чернов: Мы же тоже знаем и проблему с вундеркиндами: раннее выгорание, так сказать, потерю мотивации и интереса, потому что слишком рано... То, что вы говорите, что вы навёрстываете сейчас, это же не значит, что ваше знакомство с литературой до 17 лет было совершенно ограниченное? Может, не в той мере, как для литератора... То есть какие-то были преференции школьные?

Борис Кутенков: Да. Конечно. Про случай раннего вундеркиндства, да. Я на самом деле рад, что меня не захваливали, вот это тоже очень важно подчеркнуть. И к первому курсу я пришёл с довольно здоровой самооценкой. Это очень важно. И всё-таки точкой отсчёта я считаю Литинститут.

Наверное, нужно назвать имена моих преподавателей. Собственно, человек, роль которого я не склонен недооценивать в своей жизни, это Инна Ивановна Ростовцева, исторический человек, гражданская жена поэта Алексея Прасолова, много сделавшая для того, чтобы вызволить его из тюрьмы. Это человек, который в 1964 году пришёл к Твардовскому со стопкой машинописи, пробился, потому что пробиться к Александру Трифоновичу было не так-то просто, и показал ему стихи этого талантливого поэта. И Твардовский, учитывая своё депутатство, вызволил его из тюрьмы. Я всё это позже узнал. А когда мне было 17 лет, я просто вот знал, что есть такой литературный критик Инна Ивановна Ростовцева, и можно считать, что если Прасолова она вызволила из неволи, то меня, наверное, из какой-то метафизической неволи. Она поставила плюс на творческом конкурсе и внушила веру в мои способности. Но в свой семинар она меня не приняла.

И это тоже, как ни странно, болезненно подействовало, положительно-болезненно, потому что я оказался в семинаре другого человека. Тоже нужно назвать его имя – Сергей Арутюнов. И он подошёл именно к моим стихам с максимальной педагогической эмпатией. То есть это, конечно, был разговор с начинающим автором, но очень важно, что передо мной был не только литературный критик, передо мной был педагог. Вот очень многие педагоги, ведущие семинаров, – они оказываются на занятиях в ситуации чисто редакционной, то есть они не учитывают, что они имеют дело ещё не с вершинами, что они оценивают ранние тексты. И тут обязательно нужно перевести разговор в психологическую плоскость, поговорить о душе человека, не ставить какой-то диагноз, сделать так, чтобы человек не сломался. И мне повезло и в поэтическом смысле, что именно с такой максимальной чуткостью подошли к моим стихам, и в критическом, потому что я стал писать свои первые рецензии, и там тоже было разумное сочетание со стороны педагога, именно строгости и поддерживающего эмпатического подхода. Я, конечно, всё это стараюсь учитывать сейчас, когда веду свою Школу поэзии, в "Полётах разборов", в других семинарах, которых в моей жизни много.

И это, конечно, побуждало расти. Но я всегда описываю ситуацию такой болезненной юношеской амбициозности, потому что благодаря Инне Ростовцевой меня поместили не в семинар, где учились именно мои однокурсники, а в такую своеобразную резервацию. Резервацию, которой я очень благодарен, потому что там учились люди гораздо старше меня. Им было примерно как мне сейчас, лет 35-40. И конечно же, когда тебе 17 и большинство людей вокруг тебя на семинаре пишут на ого-го каком уровне, конечно, это побуждает тебя расти. И вот эта амбициозность, которой я всегда отличался, она сразу побудила очень много читать, вынырнуть из школьных представлений Серебряного века, например. Я налёг на современную поэзию, и если я потом что-то навёрстывал, это то, что не касается современности, – я потом изучал античность, 18 век. А тогда мне важно было пройти период интеграции в современность, на первых курсах Литинститута, хотя я знаю, что у большинства молодых людей по-другому: начинают с классики. Но я как-то сразу себя видел в литературном процессе.

Ну а что касается родителей, да, образование, какой-то период был потрачен на детективы, которые читал, и не просто на их чтение, а на их написание. Я видел себя больше прозаиком. И с подросткового возраста какие писатели со мной остались? Это был Владислав Крапивин, и уроки его были этическими, тот писатель, которого я не перестаю перечитывать. Я вообще считаю, что любой современный ребёнок без него просто невозможен. Роль Крапивина – она в моей жизни огромна, потому что она помогла переосмыслить понятия правоты, правдорубства и вообще ситуации, когда нужно высказывать что-то честно, когда необходимо врубаться за правду. Перечитывая Крапивина, я не перестаю об этом думать.

И был Уильям Сомерсет Моэм, о котором, я знаю, вы тоже прочитали и в курсе, что это очень важный для меня писатель. И тут, конечно, очень много влияния его на меня. Тут и "Луна и грош", прочитанная мной в 12 лет, первое произведение, где полемически так описывается суть искусства, странность искусства, взаимоотношения художника в быту в связи с этим искусством. Это и "Незнакомец в Париже", почему-то не самое популярное произведение Моэма, но для меня абсолютно глобальное.

Геннадий Чернов: Я большой почитатель Сомерсета Моэма, а у меня получилось ещё так, что первое, что я читал на английском, – это он. Я читал его только на английском, и читал достаточно много. И когда я прочитал название и ваше упоминание, что удивительно, мол, многие не читали и даже не слышали, я так запаниковал, я такой читатель Моэма, всё, и "Бремя страстей человеческих", и т. д., и мне это название было незнакомо. Оно было, конечно, немножко по-другому на английском, в первом издании название.

Борис Кутенков: "Рождественские каникулы", да. Но мне, действительно, кажется, что это глубочайший роман. Я о нём много могу говорить, но почему-то, если возникает имя Моэма, то в контексте "Бремени страстей человеческих" – роман, который я тоже очень люблю, но все-таки его считаю гораздо более поверхностным, или "Театр", тоже, мне кажется, не самый удачный из романов. Но хотя значимый, но тем не менее... Хотелось бы обсудить и "Незнакомец в Париже" с кем-то как-нибудь.

Геннадий Чернов: Я вас спрошу всё-таки про ваш поэтический пантеон. Вы называли, поэтому я тут могу прям цитировать. Осип Мандельштам, Арсений Тарковский, Татьяна Бек, Борис Рыжий, Борис Слуцкий и Денис Новиков. Можно называть других, но эти – самые-самые. То есть они очень разные. Но есть ли что-то общее, чем они вас привлекают? При всём том различии? И я потом уже спрошу не про советских, не про российских, а пока об этих. Что общего у этих очень разных поэтов?

Борис Кутенков: Действительно, это такой вопрос на засыпку, потому что да, поэты разные, хотя мы понимаем, что все они не экспериментаторы и все предпочитали силлабо-тонику. То есть, наверное, можно использовать по отношению ко всем ним термин Артёма Скворцова "тихое новаторство", вот так он писал об Олеге Чухонцеве. То есть это авторы, работающие в силлабо-тонике, как будто взрывающие стихотворения изнутри, именно что изнутри. То есть мы понимаем, что если кому-то эти авторы могут быть противопоставлены с большой долей условности, то Всеволоду Некрасову или Яну Сатуновскому, или Ры Никоновой, то есть она никак не вписывается в этот ряд и все перечисленные.

Но я думаю, что их всех объединяет поэтическая пассионарность. Это как раз термин Татьяны Бек, которая писала об Арсении Тарковском. У неё там есть очень интересный сюжет в эссеистике, она увидела своё в Арсении Александровиче. Своё – это приверженность к малому, сирому, можно даже сказать, к маргинальному, любовь к некрасоте. Вот у Тарковского было в стихах "нищее величье и задёрганная честь". Нищее величье. И сама Татьяна Бек, она об этом писала, это её творческий манифест, можно сказать:

Вечно манили меня задворки
И позабытые богом свалки...
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.
Улицы те, которые кривы,
Рощицы те, которые редки,
Лица, которые некрасивы,
И - колченогие табуретки.
Я красотой наделю пристрастно
Всякие несовершенства эти...
То, что наверняка прекрасно,
И без меня проживёт на свете!

Вот это: "То, что наверняка прекрасно, // И без меня проживёт на свете" – я могу назвать каким-то объединяющим признаком, и наверняка это свойственно перечисленным поэтам. И Татьяна Бек разглядела своё в Тарковском. И спасибо, что вы меня заставили об этом задуматься, на самом деле, потому что с такой прямотой я об этом не говорил ещё.

Геннадий Чернов: Даже две характеристики, которые вы выделили: первая формальная, вторая – внутренняя.

Борис Кутенков: Да. Наверняка и что-то ещё.

Геннадий Чернов: Если смотреть с этой точки зрения, то этот ряд достаточно органично выстраивается.

Вы, поскольку работаете больше с отечественными авторами больше всего, то я не так много увидел иностранных, Моэм, мы попозже поговорим о французских – тот же Сартр, влиянии их, но вы редко упоминаете зарубежных поэтов, прошлого и современности. Есть какие-то преференции, авторы, которых вы цените высоко, из зарубежных? Кто они, если есть?

Борис Кутенков: Тут сложнее ответить. Я редко имею дело с переводом. Я считаю, что зарубежную поэзию надо читать в оригинале. Кто-то, не помню, кто, сказал недавно очень хорошую фразу, что читать поэзию в переводе – это как стоять под душем в одежде. Меня, действительно, очень часто сопровождает ощущение такого стояния под душем в одежде. Тем не менее – есть и тут какие-то свои приоритеты. Меня очень многому научил Владимир Полетаев, поэт нашей антологии, погибший в 18 лет, и сборник "Прозрачный циферблат", первое корректное издание, которое мы составили, я имею в виду, первое издание Владимира Полетаева, в котором производилась работа с его архивами. Там есть раздел переводов, и меня всегда вдохновляют переводы Рильке, например. И вообще сама переводческая работа Полетаева, такая горячная. Но когда-то я переводил Аллена Гинзберга, но это всё было таким дилетантским. В целом, я думаю, что в эту сферу я достаточно редко заглядываю, непоправимо редко, и конечно, нужно сосредотачиваться не только на русской литературе.

И как вы знаете, мой телеграм-канал называется в честь героя Томаса Манна, Тонио Крёгера. В этой новелле, как и у Сомерсета Моэма, полемически обрисовано взаимодействие художника и творчества, она для меня очень важна. Хотя я не очень давно прочитал и подумал, что, может быть, от неё уже отошёл. Долгое время соизмерял себя с этим героем, но не могу сказать, что сейчас настолько эти выраженные, как у Томаса Манна, противоречия у художника жизни и искусства – они для меня настолько заострены. По мере того, как интегрируешься в эту сферу, как избавляешься от юношеского романтизма, становишься литературным критиком, педагогом, тебя принимают, ты в этой сфере как рыба в воде, всякий романтизм уходит. Об этом Сергей Гандлевский сказал очень хорошо в одном своём эссе, у него там есть примерно такая фраза: "Растущая публичность постепенно приучает к общительности даже нелюдимый поэтический темперамент". И для меня при недавнем перечитывании было довольно забавным, что всё же я ушел от Тонио Крёгера, но, как говорится, по Лермонтову: "Так храм поверженный – все храм, кумир поверженный - всё бог".

Геннадий Чернов: Ваш канал узнаваемый через то, что вы пишете, потому что ваш телеграм-канал – это продолжение вашей работы, просто показано больше внутренней механики через те короткие эссе, которые вы пишете, больше внутренней механики, вашего процесса. Не только результат, но и внутренняя работа, она отражается в нём, и плюс название, которое узнаваемое, это тоже важно. Эта проблема узнавания и вычленения какой-то стабильности в соцсетях – она большая, потому что приходит и уходит очень много людей, приходят люди, также уходят, и некая стабильность – она важна и для дальнейшего узнавания, и для образования среды, именно среды.

Я сейчас хочу подойти к среде. Мы говорили с вами о Литературном институте и его роли. Роль немалая, и я вспоминаю ваши слова, о том, что формальное образование, естественно, мы говорим о литературе, – оно необходимо, чтобы быть квалифицированным критиком литературным, но не обязательно поэту, чтобы быть хорошим поэтом. Вы и поэт, и критик, у вас могут работать обе стороны. Что-то, несомненно, полезное вы почерпнули в институте и чем-то уже поделились. Может, ещё что-то, что именно вы почерпнули, можете добавить?

Для меня ещё что важно: в какой семинар вы попали, определённый возраст и уровень людей там. Можно ещё говорить об институте и как о месте формирования среды общения, месте, которое стимулирует интеллектуальный рост. Не просто вы пришли в институт, получили сумму знаний, нет, вы в активных дискуссиях, в наблюдениях. В слушании других людей вырабатывается определённая среда. Есть определённые друзья, а может, просто люди, с которыми приходилось общаться и после института? Такой достаточно расширенный вопрос. Но, в целом, что вам дало, в чём не было необходимости, и институт как среда.

Борис Кутенков: Да, очень хорошо, что вы это разделили, потому что и я тоже внутри разграничиваю роль Литинститута как места, которое дало призвание, и Литинститута как места обучения. И в этом смысле я могу очень по-разному ответить на то, что такое Литинститут в смысле моём личном, в смысле желания быть поэтом, и, с другой стороны, возникает более отстранённая картина.

Давайте, наверное, начнём с отстранённой. Я отвечу максимально прямолинейно. Я думаю, что многим это не понравится. Но я честен прежде всего перед молодыми поэтами, потому что многие меня спрашивают, стоит ли, действительно, поступать в Литинститут. Я всегда говорю: "Не стоит поступать в его нынешнем виде, его нужно переформировывать". Он должен быть чем-то вроде таких дополнительных курсов образования, потому что это на грани профессионального преступления перед молодым человеком, это на грани обмана, когда тебя выпускают с некотируемым дипломом, с имитационным дипломом. Мы прекрасно знаем, что диплом поэтический в Литинституте – это 800 строк. Это уже звучит пародийно. Немного лучше с переводчиками, благо у них преподаёт или преподавал до недавнего времени, сейчас не скажу, Виктор Петрович Голышев. Мы понимаем, что переводчик – это хлебная профессия, но поэт, прозаик, критик... Собственно, в одном опросе об этом очень классно сказал Сергей Шаргунов, у него такая фраза мемная, я её не устаю цитировать: "Работодатели шарахаются от существа со странным дипломом "литературный работник" как чёрт от ладана". Мне кажется, что это предложение всё передаёт, и к этому необязательно что-то добавлять. При этом мне не кажется, что критики в основном выходят из Литинститута. В интервью журналу "Дактиль" я как раз говорил, что критики выходят из разных сред, не из Литинститута, это очень часто МГУ, это Институт журналистики и литературного творчества, который сейчас закрыт, но там были очень хорошие преподаватели. Но часто это люди, которые очень много читали, у них есть художественный слух, и не обязательно это должно сводиться к формальному образованию, хотя оно тоже не помешает.

Так что я, скорее, недоволен, что присутствует в сегодняшнем Литинституте, хотя с сегодняшним ректором Алексеем Николаевичем Варламовым обновился состав преподавателей, и я бы очень хотел, когда учился, слушать лекции Сергея Ивановича Чупринина, но он вернулся при Варламове только. Но, с другой стороны, я его читал не просто много, но очень много. В общем, мне кажется, всё немножко лучше, чем было, но сама система – она, конечно, глубоко имитационна.

Что касается моего личного ощущения, то мне там было хорошо. Да, во многом, потому что я был таким наивным розовощёким подростком, я сразу бросился на эту амбразуру, я был счастлив. Тем более что, как я уже сказал, мне очень повезло с семинаром, и я не видел, наверное, многих субъективно существующих недостатков вуза, но, наверное, и вредно было их видеть. Потом я там работал методистом и учился в аспирантуре, и тогда уже увидел вуз изнутри – его бюрократическую изнанку, неподготовленность некоторых преподавателей к диссертации, которую я писал, сосредоточенность на классической больше литературе в ущерб современной, именно в ущерб, потому что литература современная преподаётся там плохо, из рук вон плохо. И когда я закончил Литинститут, я накинулся вот так жадно на книги, на самые разные, с каким-то ощущением ущерба, потому что оказалось, что я не читал того, того...

А мне всегда было образования мало, я параллельно с Литинститутом ходил в Институт журналистики на семинары к Евгении Вежлян, которая была тоже у вас в гостях. Она меня очень многому научила, в том числе и дискуссиям, и спорам. И я прекрасно помню, что имя Лидии Гинзбург, ключевого для меня литературоведа, эссеиста, я услышал впервые не в Литинституте, а на 5 курсе, когда Евгения Исааковна сказала, что это тот автор, которого молодым критикам надо читать. Почему-то это ключевое имя нас миновало. Что не отменяет классных преподавателей, которые всё ещё там есть. А конце концов, всю литературу 20-х и 30-х гг. я изучил, потому что мне была важна личность Мариэтты Омаровны Чудаковой, "Простите, Омаровна", или там очень хороший преподаватель по философии, Ольга Вячеславовна Зайцева. Я очень ценю, что делает Сергей Романович Федякин, такой современный классный, на мой взгляд, недооценённый литературовед, всячески советую его читателям нашего подкаста, в 2025 году вышли две книги его статей, и это глубокая, умная и хорошо написанная эссеистика. Я бы не хотел мазать всё черной краской и отрицать деятельность каких-то отдельных преподавателей. Дело, повторюсь, в самой системе, в некотируемости этих дипломов, в неприменимости их в современной социальной сфере.

Геннадий Чернов: Но можем ли мы говорить о том, что если вуз на совершенно передовых позициях, то он творчески подходит в том числе не только к выдаче знаний, но и к их применению и нахождению потом работы с этим? Всё-таки время тоже накладывает отпечаток. И трудность в применимости такого профессионального диплома – она тоже определяется не только вузом, но и обществом. Это мы, конечно, выходим на то, насколько нужны люди, востребованы люди литературы в современном обществе? Где-то это более широкий вопрос. Но тут почему я это вспомнил? Потому что я вспомнил, я преподаю в своём институте некоторые дисциплины, в которых, в общем, неплохие преподаватели, да и студенты неплохи, но возможность трудоустройства после этого, не хочу сказать "равны нулю", но, допустим, наши антропологи, наши философы – это стоит больших трудов потом, пристроиться именно после профессионально.

Борис Кутенков: Конечно, всё зависит от самого человека, от того, как он себя поставил, от его репутации, и я бы не хотел обвинять только вуз. Всё равно всё можно читать самому.

Геннадий Чернов: У вас вышло шесть поэтических сборников, и каждый, наверное, достоин определённого разбора, но у нас совершенно общая с вами, отчасти контекстуальная биографическая беседа, поэтому я остановлюсь на последнем, потому что я его и читал, и видел вечер, посвящённый этой книге, совершенно несколько дней назад он проходил, посвящённый книге этой вашей "Простите, Омаровна". Ольга Балла, вы её упоминали, она у нас была, мой гость, чудесный автор, на вечере, посвящённом вашей книге, она подчеркнула, что эта книга – как личное послание о жизни и смерти, с уклоном к последней. Но это я замечаю и в предыдущих интервью. И о предыдущем сборнике этот вопрос поднимался, о послании о смерти. И она же говорила и о литературной насыщенности, то есть дополнительные слои смысловые, которые присутствуют в произведении. Я прочту пару фрагментов, не потому что я хорошо читаю. Я, может, из рук вон плохо читаю, но я хочу подчеркнуть этот фрагмент, в связи с которым она говорила о литературной насыщенности, и эти фрагменты – они для меня об этой черте. Я беру фрагмент. Он посвящён Наде Делаланд. Это тоже один из моих прошлых гостей.

(Читает стихотворение "Литературная жизнь, в ней выпало звено...")

Это один фрагмент. Он пронизан этой литературной многослойностью и интертекстуальностью, ссылками, аллюзиями определёнными.

И ещё фрагмент, который посвящён памяти Мариэтты Омаровны. По причине, что это связано и с названием всей книги.

(Читает стихотворение из цикла "Памяти Мариэтты Омаровны Чудаковой")

Борис Кутенков: Кстати говоря, Геннадий, это аллюзия на Сомерсета Моэма, мы о нём говорили, так совпало. Вот эти последние строки – это отсылка к его книге "Подводя итоги", он там сказал: "Поэта опасно отправлять на тушение пожара, потому что он залюбуется огнём и напишет об этом стихотворение".

Геннадий Чернов: Вот смотрите, перекличка какая с Моэмом у нас получилась. У нас не было цели и задачи. Мне случайно попалось название, которое я не узнал и забеспокоился. И мы эти связи проследили.

Борис Кутенков: Вы читали "Рождественские каникулы", мы уже поняли, это тот же самый роман.

Геннадий Чернов: Да, да, да. Но в тот момент я думал – быть такого не может.

Является ли для вас этот сборник вехой, которая подводит черту под каким-то важным творческим и жизненным этапом? Я поясню свою мысль. Условно говоря, книга может созреть, потому что время пришло и много написано, или ещё что-то такое. А с другой стороны, вы писали о предыдущем сборнике, что они у вас появляются, когда вы хотите подчеркнуть какой-то этап, который требует какого-то осмысления и завершения через публикацию. Да? То есть он вызрел, время его пришло, и после издания вы переходите к совершенно какому-то другому этапу.

Борис Кутенков: Да, конечно, любой сборник – это веха. И я не раз говорил о том, что это магия, потому что иногда спрашивают, в чём смысл поэтической книги? Я думаю, что стоит издавать ради самого себя, так как это огромная и важная территория самопознания. Ты отчёркиваешь, действительно, какой-то этап для себя, просто тем, что ты собираешь стихи в книгу в каком-то определённом композиционном расположении. Выстраивается определённый сюжет. Причём, когда ты его выстраиваешь, то очень редко анализируешь, это движение на ощупь, это такое очень интуитивное примыкание стихов друг к другу. Я всегда сравниваю процесс составления книги с процессом написания стихотворения: когда ты пишешь стихотворение, стихотворение через тебя пишет, ты не задумываешься, в отличие от критической статьи, и чем больше ты отпускаешь, тем больше происходит это "стихам виднее", опять-таки, формулировка Гандлевского. И точно так же на самом деле с поэтической книгой.

Для меня это лёгкий процесс, но потом, когда ты уже выпускаешь поэтическую книгу, и желательно не только в электронном виде, на бумаге, ты понимаешь, что этот бумажный сборник тебя меняет, как изменило бы само стихотворение. И вот это на самом деле интуитивное, вольное, в чём-то эпатажное расположение стихотворений в удобном тебе композиционном порядке – это какое-то, действительно, действо. И у меня даже было такое вот физическое ощущение, что книга разговаривала со мной, не в буквальном, конечно, смысле, но я чувствовал её голос, я чувствовал, что она говорит, я ощущал лирического героя, который очень сильно отделился от автора, писавшего эту книгу. Поэтому ты себя, конечно, ощущаешь новым, отчего я сказал про территорию самопознания.

Если говорить про "Простите, Омаровна", для меня было некоторое удивление. Хотя книга вышла достаточно недавно, она знаменует если не прощание, то, во всяком случае, разнообразие возможностей в связи с каким-то, стараюсь очень осторожно подобрать слова, не уходом, но вот именно дистанцией какой-то от герметичной поэтики, от метареализма, от головокружительной метафоры, от ассоциативной логики, от постмандельштамовского принципа, всего того, что я считал высшей точкой в поэзии и эту точку зрения доказывал. Но неожиданно для меня написались какие-то простые стихи, простые в том смысле, что простодушно написанные, но сложно устроенные. И вот это прямоговорение, оно, на самом деле, началось с лета 2024 года, когда я написал стихотворение про свои нулевые, я, может быть, потом этот текст прочитаю. И это, действительно, было для меня какое-то обновление. И вот мне кажется, что эти стихи, они, скорее, в сборнике контрастируют с другими, и мне ужасно интересно, получит ли эта линия продолжение в моём творчестве. Но, во всяком случае, к суровой прозе клонит, это абсолютно точно. Я думаю, не откажусь от всего того пиршества смыслов, от речевой избыточности, с которой, наверное, сталкивается читатель книги "Простите, Омаровна", и тем не менее, само разнообразие меня ужасно увлекает.

Геннадий Чернов: Но это же и дань, если брать название, Мариэтте Омаровне, ваша дань тоже?

Борис Кутенков: Да, но мне бы хотелось, чтобы видели разнообразный сборник стихов, потому что я уже столкнулся, что многие думают, что этот сборник – только посвящение Мариэтте Омаровне или книга про неё. Нет, это не так. Образ лирического героя как культуртрегера, о чём написал Михаил Бешимов в рецензии на сайте "Prosodia", он важен, но было бы странно думать, что всё этим ограничивается.

Геннадий Чернов: Но интересно, что такой соблазн связать больше, чем вы планировали, с Мариэттой Омаровной, он есть. На встрече выступала её дочь с эмоционально-душевным...

Борис Кутенков: Да, для меня это было настоящее чудо, что она пришла.

Геннадий Чернов: ...с эмоционально-душевным посылом. Борис, мне кажется, совершенно органично из того, что мы сказали, следует, что хотелось бы послушать ваши стихи. Мы говорим о вашей поэзии. И мне кажется, что зрителю и слушателю было бы интересно услышать и сами стихи. Не обязательно с этого сборника, но что-то, что созвучно вам сегодня.

Борис Кутенков: Давайте начну, наверное, с того стихотворения, которое упомянул и которое я считаю переломным. Это тот редкий случай, когда и мне нравится, и понравилось самым разным читателям. Не так часто это совпадает.

Эпиграф из Леонида Шевченко, кстати говоря, волгоградский поэт: "И голос Тани Булановой на мусорном пляже".

(Читает стихотворение "Я за туманом останусь, дождём, снегопадом...").

Если возникнут вопросы, готов ответить.

Геннадий Чернов: Вы прочтёте ещё несколько стихотворений. Если что-то сочтёте нужным, то можете пояснить.

Борис Кутенков: Такое ещё.

(Читает стихотворение "Обстрелянный красной аортой травы...").

Или вот, например, такой цикл могу прочитать, посвящённый поэту Григорию Батрынче, поэту, который был арестован в мае 2024 года, и прям сразу после его ареста написался такой цикл. Там посвящение "Григорию Батрынче с тревогой и верой в лучшее, несмотря ни на что".

(Читает цикл, посвящённый Григорию Батрынче).

Геннадий Чернов: Спасибо, Борис. Когда слышишь автора и получаешь доступ к его интонации, это совершенно иное, и поэтому я всегда с удовольствием слушаю моих гостей-поэтов. Более того, я иногда и прозаиков прошу почитать, если у них короткие эссе или что-то. Казалось бы, поэтический текст – он всегда насыщеннее, потом, интонация и субъективный тон автора играют тут большую роль. Ну и даже в кажущихся эссе, которые как бы объективно построены и объективная тематика, иногда через чтение автора многое и чувствуешь больше.

Я, когда читал вашу книгу "25 писем о русской поэзии", думал о такой вещи, на которую я смотрю с точки зрения читательской. Одни и те же стихи, с одной стороны, что-то и общее вызывают у читателей, и уникальное, что разделяет, различает мнение отдельных читателей.

Например, встречались люди, которые говорили: "О, Мандельштам, я люблю Мандельштама". Мы можем сойтись в каких-то сборниках, в каких-то стихах, мне нравится, да. И потом выясняется, что нравится что-то разное, по-другому воспринимается. Мы можем назвать одно стихотворение, но выделяем там какие-то отдельные смысловые или структурные единицы, на которые мы смотрим различно. И в этом смысле стихи и их прочтение – они и о нас, о читателях, именно наше восприятие говорит о нас. Как вы написали в предисловии, что это процесс написания, как я говорю о процессе чтения, – это процесс самопознания тоже.

И книга очень интересно построена, именно по каждому стихотворению ваш комментарий. Как возникла идея написания такой книги? И что вам интересно было при написании, в процессе?

Борис Кутенков: Книга необычная: с одной стороны, она, можно сказать, заказная. Заказная – это не значит, что коммерческая, это значит, что предложило её написать издательство именно в таком формате. С другой стороны, она глубоко личная. То есть книга "25 писем о русской поэзии" – она была создана в рамках серии, серия издательства "Синяя гора" – "Спасибо". И заключается этот проект в том, что кураторы, Андрей Фамицкий и Клементина Ширшова, они предлагают любимым ими авторам, поэтам, эссеистам, которых они считают ключевыми, создать просто личную антологию поэзии, необязательно русской, необязательно русской и зарубежной, классической, современной, как угодно. Главное условие, которое ставит издательство, – это чтобы стихотворений было не больше 25 и чтобы каждое из них сопровождалось личным комментарием. И вот для меня, конечно, было загвоздкой создание такой книги. Во-первых, было сложно проскользнуть между Сциллой биографического и Харибдой аналитического, то есть нужно было не очень отключать и литературного критика, и в то же время сказать о том, какие эмоции вызывает это стихотворение, и привлечь читателя. Каждый из тех, кто написал эту книгу серии "Синей горы", мне кажется, по-разному как-то подошёл к этой проблеме. Лучше всего это сделал Константин Матросов, такой замечательный поэт и эссеист из Костромы, потому что он и замечательно филологически разобрал стихи, и в то же время написал о том, как он читает то или иное стихотворение девушкам.

Что касается меня, то Ольга Балла в рецензии на эту книгу сказала, что, скорее всего, разные ипостаси – они колются, режутся. Это ипостась практикующего поэта, ипостась литературного критика, ипостась человека, который просто пишет, какие у него эмоции вызывает это стихотворение. И там ещё, наверное, несколько. Я не всегда их отслеживал. Но, в любом случае, какой-то определённый конфликт присутствует. Тем не менее, я старался писать её честно. Я включил больше, конечно, стихов современных, в диапазоне от Анны Русс и Николая Байтова, от Сергея Гандлевского и Нади Делаланд и до каких-то более экспериментальных авторов.

Геннадий Чернов: Дозморов тоже там был.

Борис Кутенков: Да, Олег Дозморов обязательно. И комментарии отличаются. То есть где-то я пишу о том, как, например, стихотворение Дозморова сопрягается с современной социально-политической ситуацией, где-то, как в комментариях к Юрию Левитанскому, к стихотворению "Спаси меня, моя работа" ("Когда земля уже качнулась..."), о том, какие у меня отношения с трудоголизмом. Где-то я больше филолог. Например, разбираю стихи Гандлевского. В любом случае, какой-то мой психологический портрет можно вычленить из этой книги, портрет, наверное, скорее, как читателя, чем специалиста, подобного флюсу. И книга максимально откровенная и максимально эклектичная.

Что ещё о ней еще хотелось бы сказать? Идея-то, на самом деле, не оригинальная, потому что идея позаимствована из знаменитой книги Петра Вайля "Стихи про меня". Там он разбирает 60 текстов. И мы разговаривали об этом с Леонидом Костюковым. Он считает как раз эклектичность и предельную несистемность книги Петра Вайля достоинством. Мне было сложно с этой книгой, потому что Пётр Вайль сильно пустился в читательскую эклектику, в комментариях где-то он пишет о взаимоотношениях Георгия Иванова с городом, где-то он вспоминает, какую личную ностальгию у него вызывает это стихотворение, а где-то он пускается в разбор. И когда я уже прочитал после издания своей книги в "Синей горе", вернее, перечитал, потому что сначала роман у меня с этой книгой не сложился, перечитал эту книгу, то я как-то, наверное, перестал стесняться этой эклектики, потому что я думаю, что любому литературному критику, наверное, надо снять тогу.

Для меня очень важна Ирина Роднянская, я постоянно об этом говорю, такой классик современной критики, который умеет написать в рецензии на Пелевина, что она запала, она подсела на какие-то произведения. И в то же время там такой глубочайший разбор. Вот эти вот "запала" и "подсела" – это средство привлечения читателя к материалу. И в самых глубоких, глубокомысленных рецензиях мы об этом забываем.

И может быть, это было средство максимально распуститься, позволить себе то, чего мы не позволяем в журнальной критике, то есть эмоциональный разговор, ностальгический разговор, уходящий в какое-то твоё прошлое, в какое-то твоё обрисовывание психологического портрета. Очень, конечно, надо соблюдать грань, где бы это не перешло в нарциссизм, и я очень надеюсь, что у меня всё-таки не перешло. Рецензий или отзывов я об этом не получал, но были отзывы, где критик не мог определить, что это такое "25 писем", это максимально дикорастущее здание, которое можно, как в притче про слепых и слона, ощупывать с разных сторон. Я думаю, что это вот такой слон. Кто-то нащупывает хобот, кто-то уши и т. д., эклектичный слон, и может быть, где-то не нужно искать систему, где-то, вторя Леониду Костюкову, важна несистемность – как раз это конститутивное свойство, и можно просто, действительно, читать стихи и свободно воспринимать комментарии к ним. Нужна такая книга.

Геннадий Чернов: Для меня как читателя, как мне кажется, был достаточно проявлен личностный момент, это несомненно, но для меня как для читателя он не уводил от разбираемого стихотворения, а дополнял именно ещё каким-то живым впечатлением. Как вы говорили о Роднянской, да, она профессионал, критик и читатель: вот это сочетание, оно как бы именно хорошо дополняет. И личный момент необходим, поскольку мы как читатели всё-таки опираемся на него. Большинство же читателей – оно не смотрит, не разбирает произведения по разным полочкам, они читают, и оно является целостным, это впечатление.

Борис Кутенков: Да. Но с другой стороны, критик это, по большей части, убирает.

Геннадий Чернов: Да, я согласен. Но в книге, смотря какая она? По-моему, это было уместно именно в этом случае.

Борис Кутенков: Это не книга критики, абсолютно точно. Это моя личная антология стихов. Я, кстати говоря, всегда пытаюсь указать на то, что эти 25 стихотворений – они бы прекрасно обошлись без моего комментария, и это бы получилась хорошая книга. То есть комментарии тут какие-то опоры, но важно то, что это антология любимых стихов, которые хочется передать другим, заразить ими.

Геннадий Чернов: Один из ваших проектов, а проектов у вас достаточно много, даже в рамках одной передачи я не думаю, что мы сможем все обсудить, но, естественно, я не могу не упомянуть один, который мне кажется важным лично для вас. Вы один из создателей и продолжателей уникального проекта "Уйти. Остаться. Жить" – мемориальное издание, посвящённое поэтам, ушедшим молодыми. В основном это вторая половина 20-го, начало 21 века, но именно это их всех объединяет. Я всегда смотрю ещё со своей точки зрения, что бы я думал в этой связи или чувствовал. Я как-то задумался очень давным-давно, читая поэзию, и прежде всего, кстати, русскую поэзию, о том, как рано ушли многие молодыми. А это было так давно. Как я в таких случаях говорю: "Апельсины росли на яблонях", дело давно было. И читая Лермонтова или Веневитинова, я думаю, как много они успели за отведённое им время. Думаю с грустью и очень верно считая, что, учитывая хаотичность моей жизни, мне не поспеть сделать нечто схожее ни за какое время, да? То есть я с такой позиции на них смотрел. Вот эта реализованность, конечно, не финальная, не конечная, но вот этот уровень промежуточной реализованности авторов, ушедших молодыми, меня это очень интересовало. Я знаю, что этот проект вам дорог. Что мотивировало вас на работу над ним? Почему это вас так заинтересовало сильно?

Борис Кутенков: Тут бы не пуститься в целую лекцию, хотя я такую лекцию о нашей мемориальной серии с удовольствием читаю и потрясываю книгами. Но постараюсь более-менее кратко, хотя я об этом много раз уже рассказывал. Мотивировало, наверное, в первую очередь ощущение, что поэты уже не могут по физическим причинам принести своё творчество в редакцию, как-то повлиять на свою судьбу, и просто многое тонет в забвении. То есть обострённое ощущение памяти. Почему-то в тот момент показалось, что это важно, особенно в случае с молодыми. Я не скрываю, что в 23 года – это был определённый момент романтизации, но проект эволюционировал. Проект движется в сторону именно литературы, а то, что мы издаём молодых поэтов, рано ушедших, это осталось такой условной планкой, чтобы очень не растекаться мыслью по древу. И сейчас бы хотелось подчеркнуть, что проект именно про литературу, про литературу больше, чем про молодость.

И собственно, книги, которые изданы в мемориальной серии, отдельные авторские сборники, – это сборники состоявшихся поэтов, которых мы хотим представить без всякой скидки на их ранний уход. Тем не менее – ранний уход он, действительно, тоже что-то формирует. Об этом замечательно писала Ольга Балла та же самая, постоянно упоминаемая нами, в предисловии к антологии. Мне очень нравится, на самом деле, слово "мементоморик", этот термин Владимира Новикова, и я думаю, что героев нашей антологии мотивирует то, что они жили с оглядкой на внутренние часы, стремились многое успеть, многое сделать, и это побуждало к какому-то обострённому восприятию мира, и даже, может быть, что ещё важнее сказать, к обострённому восприятию времени. Ощущение краткого жизненного срока – оно, конечно, очень мотивирует. И в поэте, который, естественно, всё очень остро ощущает, это живёт и это проявляется каким-то особенным образом.

Так бы я ответил на ваш вопрос, но можно, конечно, продолжать и много говорить о конкретных героях.

Геннадий Чернов: Да, по крайней мере, об отдельных героях надо вообще отдельно говорить. Я бы с вами начал с Бориса Рыжего и т. д. Но это, может быть, мы оставим для отдельной беседы.

Буквально ещё одна книга, то, что не так давно вышло, – "Критик за правым плечом". И опять же, по многообразию тем, сюжетов, тоже отдельной беседы заслуживает. Но я затрону только одну-две темы из этой книги. Она состоит из эссе, написанных в последние годы для вашего телеграм-канала. В ней три раздела. Первый – о молодых поэтах. И вообще вы много работаете с молодыми поэтами, с литературной молодёжью, поэтому я приберёг небольшую цитату. "В современной литературе абсолютно не работает иерархия, связанная с превосходством по старшинству, с неким ощущением возрастных заслуг".

Но как вы определяете поэтическую молодость? Какой тип категоризации работает с современной поэзией молодых? Что это? Поколение выделяется, школа, какие-то стилистические/тематические особенности, может быть, отношения с обществом? Тут можно много разных подходов иметь. Но как вы определяете это?

Борис Кутенков: Интересный вопрос и сложный. Я, наверное, признаюсь, что не так много об этом думаю. То есть за тенденциями, скорее, к Валерию Шубинскому, к Дмитрию Кузьмину, они очень хорошо об этом говорят. Но всегда я вспоминаю мандельштамовские слова: "В дверях уже скучает обобщение". Вот оно, действительно, скучает, и как бы это не превратилось в схему. Хотя эти литературные критики – они подмечают, что некоторые молодые поэты, они принципиально уходят в эскапизм сегодня, особенно в России, в свой такой культурный поэтический мир, и это одна из тенденций.

А что касается моего подхода, то я больше нацелен на персональное, на человека, я стараюсь не категоризировать, а видеть внутреннюю сущность, видеть индивидуальные особенности этого поэта и поступать по Лидии Чуковской, которая говорила, что ей не очень удаётся быть критиком, потому что за Блоком она видит не символизм, а самого Блока, его душу, за Пушкиным она видит не "Арзамас", не "Сверчок", не породившие его течения, а самого Пушкина. Что, конечно, не мешает ощущению контекста, но моя работа – это работа именно с персонализацией, наверное. Опять же, хочу подчеркнуть, что видение контекста, понимание, какие журналы, какие авторы вокруг существуют, это очень важно, но о тенденциях и стилистических особенностях говорить сложно, особенно сейчас. Лицом к лицу лица не увидать и т. д.

То, что я сказал про иерархию, связанную с превосходством по старшинству, да, это было такое обострённое ощущение. Оно, конечно, было связано с недовольством литературной экспертизой, с каким-то снобизмом старших, поскольку в какой-то момент для меня стёрлись поколенческие границы, и в литературу пришло такое очень интересное поколение зумеров, тексты которых мы можем обсуждать на равных правах со старшими на том же "Полёте разборов". Я понимаю, что это взрослые люди, это зрелые тексты. Я понимаю, что это будет меняться со временем: конечно, стиль в 20-25 лет – он начинает сформировываться, но что-то главное найдено, пишутся очень хорошие стихи. У меня нет ощущения какого-то аванса, который был по отношению ко мне или по отношению к авторам моего поколения, кто приходил в литературу в конце нулевых. Да, это не авансовые тексты. И наверное, те слова, которые вы процитировали, – они были вызваны недовольством по отношению к старшим, которые продолжают как-то слишком усиливать эту возрастную субординацию. Превосходство в возрасте – это, наверное, не наша заслуга. Я стараюсь воспринимать учебный процесс как взаимный. Взаимный, потому что у этих молодых людей мне есть чему учиться.

И наверное, эти слова, процитированные вами, это спор с Владимиром Козловым, который как-то написал, что для журнала "Prosodia" неинтересны первые шаги, неинтересны дебютанты. И вот как-то внутри меня это ощущение первых шагов, стихов дебютантов, которых Владимир отторг, оно как-то, я не знаю, вступило в некоторое внутреннее противоречие со стихами тех старших поэтов, которые пишут в инерционном ключе. Разумеется, это не относится ко всем, но которые завязли в собственной поэтике, и возник такой контраст. И поэтому в этой заметке я поспорил с условным Козловым. Я вспомнил Лермонтова, Артюра Рембо, вспомнил ранние стихи Мандельштама, условно ранние, или, например, Арсения Тарковского, – людей, у которых всё сразу было. Вот цветаевское деление поэтов на поэтов с историей и поэтов без истории. Есть поэты без истории. Я бы пожелал современным коллегам более персонализированного подхода, взгляда на тексты, а не старшинство, и не на то, сколько человек провёл в литературе.

Геннадий Чернов: Вы привели пример, как это выражается. Это может быть снобизм и т. д. Это был неплохой пример. Он неплохо проиллюстрировал, чтобы представлять, потому что старшинство – ну прекрасно, а в чём оно выражается? Можно сказать, с одной стороны, отсутствие доверия к первым шагам, а с другой стороны, с молодёжью, что всегда интересно, что требуется, я вижу часто это и на работе, – требуется сразу какой-то такой результат, который иногда превышает уровень квалификации тех, кто принимает.

Борис Кутенков: Да, к сожалению.

Геннадий Чернов: И это как бы сразу с самой высокой планки, которая, может быть, выше, чем у тех, кто оценивает. И когда идёт такое завышение, это тоже может быть один из моментов, когда оно, может, и не стоило бы... Но из ваших слов следует, что вы видите достаточно определённую волну или определённое количество очень неплохих молодых поэтов.

Борис Кутенков: Да. И я ещё две вещи хочу сказать.

Во-первых, в критике сегодня очень интересные новые имена. Вот тут тоже не надо оглядываться на старшинство, на репутацию, давайте будем глядеть на тексты. И у меня был такой ситуативный спор с Дмитрием Кузьминым, одним из героев вашего подкаста, очень мной уважаемом, который, например, так слегка наехал на "Полёт разборов", потому что там имена, неизвестные ему, присутствуют рядом с Ольгой Балла и Валерием Шубинским. Но дело в том, что у современных критиков молодых – у них нет вообще стимула идти в профессию, потому что профессия находится в таком гиблом кризисе... Но, тем не менее, стоит поддерживать усилия талантливых людей, которым лет примерно по 25, которые очень хорошо пишут, которые к своему возрасту безумно много читали.

И я бы, наверное, хотел назвать два имени. Это Егор Евсюков из Томска, такой вот молодой поэт и уже преподаватель, с замечательным филологическим образованием. И что важно, с очень хорошим стилем, который умеет ярко и артистично подавать свои рецензии, по ощущениям, всё знает и в современной, и в классической поэзии. И Михаил Бешимов из Санкт-Петербурга, филолог, магистрант, если я не ошибаюсь, на данный момент Высшей школы экономики, который тоже очень компетентно подходит к разбору поэтического текста. Поэтому, если даже эти люди недостаточно известны сейчас или, скажем так, малоизвестны в сегодняшней разобщённой литературной ситуации, то нужно вспомнить слова Шкловского: "Если вы кого-то не знаете, это факт вашей личной биографии". И конечно же, я приглашаю таких людей на "Полёт разборов" в числе вполне состоявшихся, а не авансовых литературных экспертов просто потому, что я знаю, как они говорят о стихах, плевать на репутации. Но у старших литературных кураторов это вызывает определённое недовольство. Это про репутационные условности, с чем надо быть осторожнее.

И второй момент. Надо сказать о тенденциях, а то как же, совершенно ушёл от ответа. Всё-таки одну тенденцию я бы выделил. Это "новая наивность". И это появление таких очень просто сделанных стихов. Я думаю, что это направление, связанное с "журналом на коленке". Такая некая небрежность, причем эта небрежность не массового вкуса, ни в коем случае. Это опять же хорошо охарактеризовал Леонид Костюков в связи с поэзией одного из таких авторов, Васи Чернышёва, которому сейчас около 25 лет. Он сказал: "Стихи Васи устроены хитроумно, а воздействуют, например, на меня простодушно". Я неосознанно процитировал его, когда говорил о движении к собственной поэтике. И для меня это такое интересное занимающее меня явление, как можно достигать адамовичского прямоговорения. Георгий Адамович очень хорошо писал:

Ночь, камень, снег,
Ночь... в первый раз сказал же кто-то - ночь!
Ночь, камень, снег...
как первобытный гений.
Тебе, последыш, это уж невмочь.
Ты раб картинности и украшений.
Найти слова, которых в мире нет,
Быть безразличным к образу и краске,
Чтоб вспыхнул белый, безначальный свет,
А не фонарик на грошовом масле.

Эта вот переосмысленная банальность, да, Блок ещё очень хорошо писал:

Чтобы от истины ходячей
Всем стало больно и светло.

Вот эта истина ходячая, которая не превращается в штамп массовой культуры, которая и версификационно, скажем так, близка к примитивизму, но это не примитивизм, да и откровенность прямоговорения это не штамп. Это "в первый раз, как первобытный гений", "белый безнадёжный свет" ("безначальный". – Прим. ред.) – вот эта тенденция в культуре, она меня очень интересует. Из представителей этого направления у молодых, поскольку это относится к 20-летним, можно назвать Стаса Мокина, вообще авторов "журнала на коленке", Степана Самарина, Алису Вересову, очень авторы достойные, Дарью Василенко. Кто-то из них даже уже прекратил писать. Но вот из старших – Алексея Чипигу, хотя ему уже лет 40. Стихи Васи Чернышёва, наверное, стали для меня самым сильным открытием. Это поколение 20-летних. Почему это происходит, я не знаю. Мы говорили об этом недавно с коллегой Батрынчей. Он сказал, что устали от стихотворений, где, чтобы понять что-то, нужно прочитать сто миллионов томов. Наверное. Может быть, и современная ситуация к этому располагает. То есть нивелирование каких-то сложных смыслов и вот этой вот головокружительности, которая уже невозможна. Сложная ассоциативная метафора – это не про то, что нужно сейчас. И каждый переизобретает интересное это своё "сейчас". Я пока так говорю зыбко, пока что я это осторожно нащупываю. Но вот такая тенденция есть.

Геннадий Чернов: Всё равно к ней пришли. Да.

Борис Кутенков: Да, мы к ней пришли. Но очень важно не схематизировать. Новая наивность – это определение Валерия Горюнова, ещё одно имя, которое я хочу назвать, редактор журнала "Всеализм", человек, который прекрасно изучает поэзию молодых, максимально эстетически открыт, он соведущий нашего "Полёта разборов".

Геннадий Чернов: Вы обозначили тенденцию, но с оговорками?

Борис Кутенков: Да.

Геннадий Чернов: Не в этом главное. Вы уже несколько раз говорили о вашем литературно-критическом проекте "Полёт разборов". Он вами, как я понимаю, основан и существует уже более 10 лет. Тоже совершенно широкая палитра открывается в его рамках, потому что это всегда разбор творчества различных поэтов. И я сошлюсь на одну цитату, потому что это ваша позиция в культуртрегерской деятельности, которая мне понятна и симпатична. "Если верен завет Шкловского, что писателя надо трепать, как лён, то давайте его истреплет жизнь, а мы на себя не будем брать функцию жизни". Это целый подход. Ещё вы приводили интересно, так очень по-тёплому звучащие слова Анны Русс: "Современные поэты – их приходится отогревать". С одной стороны, это такая полная эмпатии позиция. А с другой стороны, в то же время эта защита, "отогревать"... Жизнь всегда непроста, особенно для литераторов по причине того, что, как правило, это достаточно тонко развитые и ранимые организмы. Но что, они, современные поэты, ещё более хрупкие, чем прежде? Или, может быть, вызовы и обстоятельства их творчества сильно изменились, что требуют дополнительной, больше поддержки?

Борис Кутенков: Да, наверное, не сами поэты изменились, но изменилась ситуация, где гораздо больше всем наплевать друг на друга, чем даже пять, десять или пятнадцать лет назад, по совершенно понятным причинам. И вот те слова, которые вы процитировали, – они как раз о некоем противостоянии этой ситуации, о том, чтобы по-прежнему не просто открывать, но внушать человеку, что у него есть талант и что литература действительно нужное дело, что это его призвание. Я никогда не разделял принцип Твардовского, что поэтов слишком много, что их нужно топить, как котят. Я, скорее, разделял принцип Ольги Славниковой, которая для меня очень важна как литературный педагог, как культуртрегер и действительно, человек, с определённой теплотой относящийся к молодым. Что для меня самое главное в её словах? У неё есть фраза о том, что когда мы относимся небрежно с критикой к молодому автору, когда мы неверно, глупо, плоско, иногда глумливо разбираем его текст, то это убийство литературного генофонда, порча маленького литературного генофонда. И вот такой порчей не хотелось бы заниматься.

Для этого литературный педагог должен включать в себе психолога. Возвращаясь к нашему разговору о нашем литинститутском семинаре. Он должен понимать: чтобы у человека появилась вера в его способности, если он тебе доверяет, это максимально важно, – не надо небрежности в подходе к тексту и к человеку. Стоит найти верную интонацию: если ты имеешь дело с художественно состоятельным явлением, не нужно искусственно гасить своё восхищение и скрывать веру в способности человека. Потому что у многих появляется искусственно сдержанный тон или ложная необходимость коррекции. Татьяна Бек очень хорошо пишет о своих подходах к авторам, например, в эссе, посвященном её литинститутскому семинару. Она пишет, что разговор с молодым автором – это задача психологическая, что зазнайку надо чуть осадить, робкого человека – чуть приподнять. Я ощущаю генетическую линию этого наследования и стараюсь следовать этим заветам, поскольку я учился в семинаре литинститутском у её бывшего студента.

К сожалению, многие оставили ситуацию литературную современную, многие из тех, кто был известен, кто занимался всякими полезными вещами, ушли в тень. Многое ли вы слышите в последние три года об Ольге Славниковой, которая была очень активна? Она преподаёт, да, но того, что она давала именно в интервью, в эссеистике, прям не хватает. Я не хочу сказать, что мне приходится это замещать, я не хочу сказать, что какие-то есть вакантные места. Нет. Каждый человек незаменим, место его уникально. Но, безусловно, с отъездом или внутренней эмиграцией многих людей я ощутил какую-то большую ответственность, я ощутил, что культуру надо брать на поруки и спасать её. Спасть её от грубых высказываний, от чрезмерного политического деления, от слов одного знакомого культуртрегера, который написал, что к нему обращаются молодые авторы, где напечататься, а он им говорит, он впрямую об этом написал на странице: "Идите к чёрту". Дословно. "Какое там "печататься"? Вы посмотрите, что за окном происходит".

Да, оно происходит, но я не считаю, что нужно оставлять культуру. Я не считаю, что те суперталантливые молодые поэты, которые сейчас приходят, что они должны лишаться права на внимание. И в этом какой-то мой спор с Юлией Подлубновой. Я не хочу сказать ничего плохого о представителях эмигрантского сообщества, но какие-то ехидные и задевающие слова я от них получаю, в том смысле, что мы здесь и сейчас занимаемся культурой. Да, мы будем заниматься. Мы будем открывать чужой талант и говорить о нём, и вести на "Полёт разборов" в любых абсолютно обстоятельствах. Социально-политическое, да, оно больно, но, как сказал тот же Твардовский: "И всё же, всё же, всё же".

Геннадий Чернов: Как я на это смотрю, есть абсолютно поглощающее внимание актуальное, и есть одновременно с этим то, что его переживёт. Для меня культура и творчество – это то, что переживёт. У каждого своя функция. Кто-то абсолютно вовлечён в актуальное, и, как говорится, никто не отрицает определённых моральных барьеров и позиций, и т. д., это всё присутствует. Но человек многогранен. И мы это в творчестве видели, когда только одна черта становится доминирующей, например, социальная, в творчестве, как это всё обедняет. Жизнь многогранна. И то, что относится к творчеству, оно более долгосрочно. И если вы занимаетесь более долгосрочным, это не только ваше право, но и в этом есть и определённая необходимость, и это хорошо.

И всё-таки "Полёт разборов" – это же не только молодые поэты?

Борис Кутенков: Не только. Это площадка для разговора о поэзии здесь и сейчас. Так совпало, что молодым это оказалось нужно, что они идут со своими хорошими стихами. И приятно говорить о них и с ними, но возрастного ценза тут нет.

Геннадий Чернов: Я сейчас думаю, что ещё мы бы могли...

Борис Кутенков: Про "Полёт разборов" можно было бы подробнее поговорить, если хотите.

Геннадий Чернов: Мы, может быть, отнесём как отдельную тему когда-нибудь, сейчас мы только коснулись немного. Такая практика у нас есть, мы уже не по разу встречались по разным поводам и с Алексеем Макушинским, и с Александром Чанцевым, когда мы берём какие-то более специфические, более обуженные темы.

Я не могу не упомянуть, потому что мне это было интересно. В одном из эссе вы написали про то, что Сартр в своём произведении "Что такое литература?" предвосхитил теорию метареализма. Конечно, хотелось бы немножечко услышать от вас об этих предвидениях. И там у меня два момента. И второе, что интересно было не только мне, это представление о роли читателя.

Я немножечко разобью. Давайте Сартр. Метареализм в поэзии.

Борис Кутенков: Это было такое довольно провокативное высказывание с каким-то оттенком иронии. Сартр – это не совсем про метареализм, но в данном случае я читал конкретно ту работу "Что такое литература?", одну из его ключевых философских и литературных работ, и мне показалось, что в чём-то это перекликается с теориями Михаила Эпштейна (признан иноагентом в РФ. – Прим. ред.), который в 80-е годы как раз защищал молодых поэтов, бывших на тот момент молодыми, – Жданова, Ерёменко и Парщикова – от непонимающей консервативной критики. И что писал Михаил Эпштейн? Он ставил под сомнение, что в поэзии должен быть обязательно зримый, осязаемый лирический герой. Или писал – почему вы недооцениваете инобытийную точку, из которой развивается стихотворение, цените скорее эмоциональное подключение: оно совершенно ничего вам не обязано. Всё это отражено в книге Михаила Эпштейна "Поэзия и сверхпоэзия". В какой-то момент это оказалось для меня очень важным, потому что в Литинституте нам такого не объясняли. Нам как раз говорили, что нужно писать по возможности просто, и как-то слишком, на мой взгляд, чрезмерно идентифицировали поэзию с биографическими откровениями, что в корне неверно. Потом я понял, что литературоведческой практике это, мягко говоря, не соответствует. И вообще какой-то правде поэзии. И когда я читал Сартра, я увидел перекличку какую-то, но там был, конечно, момент несогласия. Вот эта заметка из "Критика за правым плечом" – она касается именно мифа о преувеличении читателя, слов Сартра о том, что именно читатель создаёт произведение. Эти слова там тоже были. Я отстаивал литературу как сферу надкоммуникативную, как произведение, которое существует ни в зуб ногой, – мы, конечно, говорим о поэзии, – и его роль, опосредованно связанную с читательской рецепцией.

Геннадий Чернов: Вы пишете, что непонятно откуда берётся миф о привлечении читателя, будто именно он создаёт писателя, что без него произведения не существует. Как бы рассматривается это произведение авторское как вещь в себе, некая вещь в себе, которая самоценна без её открытия познающему, в некоторой степени. У меня эта мысль не ради полемики, а прояснения дела для, просто немножко хочу с вами вместе порассуждать. Я принимаю, что по определённым качествам произведение может быть прекрасным без всеобщего признания. Но мне видится, что эти качества очень потенциально недоказуемы без соприкосновения с тем, что валидирует, с тем, что... это же даже не о подтверждении, а о знакомстве. Для того, чтобы оценить, надо познакомиться. Мы говорим: оно может быть само прекрасно. Но по каким критериям, если мы даже с ним не познакомились? Я понимаю, что это такая наша беседа для уяснения позиции. Это больше даже про дальнейшее развитие этой мысли, другого аспекта.

Борис Кутенков: Ну да, конечно. Но, тем не менее, "Стихи растут, как звёзды и как розы, // Как красота, ненужная в семье". Читатель – это уже потом. Я вообще считаю, что когда пишешь стихотворение, лучше всего забыть о категории читателя. Гениально это, конечно, всё расставил по полочкам Мандельштам в своей знаменитой статье "О собеседнике". Вот он сказал прекрасно, что истинное стихотворение – как бутылка, пущенная в океан, адресованная тому, кто найдет её. Это не мешает самому факту посвящения, но истинное стихотворение – оно же, в принципе, устраняет адресацию. Оно приподнимается над адресацией и становится всем и ничьим.

Геннадий Чернов: Мы говорим о читателе. А кто ваш читатель? Как вы видите, насколько он подготовлен, насколько он сложен/прост? Что это за читатель?

Борис Кутенков: Это очень хороший вопрос. Если бы их можно было измерить статистически, я думаю, что мой читатель в провинции. Слово "провинция" воспринимается иногда с обидой, но это просто синоним слова "регион", не Москва, не Питер, что-то за МКАДом. Поэтому я так люблю приезжать в разные города, путешествовать, выступать с презентациями. И там резко меняется обстановка. Там приходят люди с каким-то ощущением культурного голода. Для меня особенно Урал был уникальным местом в этом смысле, настолько люди синхронно слушают, настолько они умеют воспринимать. Я тоже возвращаюсь из таких поездок заряженным и с новыми знакомствами. И мне не забыть, как пришёл пожилой человек на выступление в Липецке и сказал: "Я вас читаю с 1965 года". Я себя ощутил очень старым, а потом выяснилось, что он читал о нас в "Литературной газете", потому что там пишут про нашу мемориальную антологию, а он её выписывает с 1965 года. И такие знакомства, что человек очень долго читал, покупая газету в киоске, с эмпатией относился к антологии, к нашему мемориальному проекту, ждал момента, чтобы прийти, – это не редкость. И такими читателями, я считаю, живёт Россия. И мне, конечно, эти встречи очень дороги.

Встречи с профессионалами – они дороги, потому что эти люди способны дать какую-то рецепцию, но, с другой стороны, они очень часто в плену своих искушений и стереотипов. И очень дорога встреча с такими людьми, по отношению к которым у меня не может быть никакого снобизма, от которых я много получаю.

То, что я получаю, можно свести, наверное, к словам, если не ошибаюсь, Солженицына из Нобелевской лекции, "первобытное зрение ребёнка и дикаря". Филологическая неискушённость, чистота и возможность получить от таких людей, действительно, максимум такой заинтересованности, жадности, каких-то свежих очень впечатлений о твоих произведениях и о тех книгах, которые мы издаём и представляем в разных городах.

Поэтому я думаю, что мой читатель – это пожилой человек из провинции, то есть воспитанный ещё в советские годы, не агрессивный, читающий подслеповато свою "Литературную газету", выписывающий что-то из неё и обладающий таким вот очень жадным, неискушённым, может быть, в чём-то даже антифилологическим взглядом. А с другой стороны, это молодой человек. Это тот, кто входит в литературу, тоже, наверное, человек из провинции, у которого жадно горят глаза, которому всё интересно и который делится со мной своими суперсвежими и супернепосредственными мыслями. Это, наверное, типы моего читателя. И я очень люблю разговаривать с такими людьми. Это не значит, что я не люблю разговаривать со всеми остальными.

Вообще в жизни я больше всего люблю достойную юность, поскольку, как вы поняли из начала интервью, я испытываю по этому поводу определённую фрустрацию. Эта фрустрация меня движет к свету, к трудоголизму. И я люблю достойную старость. То есть, с одной стороны, некий такой идеалистический образ прошлого, я стараюсь, чтобы он был без какой-то снисходительности, без излишнего взгляда на себя, но вот именно с каким-то таким пониманием достоинств, переходящих в недостатки. И образ будущего, идеалистический образ будущего, достойной старости, которая была у Мариэтты Чудаковой, не оставлявшей веры, какого-то такого непрактического идеализма, любви к делу до самых-самых последних лет, и самое главное, не оставлявшей веры в молодое поколение. Поэтому сборник называется "Простите, Омаровна", и это какие-то очень движущие для меня полюса восприятия. Мне нравится определение Ольги Балла "человек-стимул": это люди-стимулы, которые материально воплощены, это не просто образы. Это люди, с которыми я встречаюсь и взаимодействую, и открываем что-то, и они открывают что-то:

Учитель, воспитай ученика,
Чтобы было у кого потом учиться, –

по Евгению Винокурову. Такой ответ на ваш вопрос.

Геннадий Чернов: Я для себя это суммирую, что наличие или отсутствие специальной подготовленности не является помехой для понимания и чтения ваших стихов. Скорее, для этого нужна открытость, жадность к новым впечатлениям, любовь к литературе?

Борис Кутенков: Я считаю, что мои стихи может понять любой человек. И у меня был эпизод на семинаре в Беларуси: сидели представители толстого журнала, и они абсолютно ничего не понимали, они говорили, как надо, у них не было персоналистского подхода. Было прямо по Галичу: "Бойся того, кто скажет: "Я знаю, как надо". Естественно, всё это не совпадало с моим мирооощущением, с моими стихами. И в зале сидели молодые лица, люди примерно 20 лет. И вот они настолько трепетно, заинтересованно воспринимали всё происходящее, и кто-то из них сказал: "Я не понимаю этих стихов, но я чувствую в них правду, и я приду домой и всё прочитаю, ещё раз перечитаю". И это для меня важнее было, чем те специалисты, подобные флюсу. Но я не хотел бы сказать, что контекст не важен, я это абсолютно не имею в виду. Когда я начинаю с человеком общаться, если он заинтересован, если он хочет быть погружён в современную литературу, я, конечно, его введу в контекст, конечно, я ему открываю и современные журналы, и противоположные тенденции.

Но в нашем деле главное слух. Или его нет, или он есть. Это что-то отдельное от таланта, потому что не будем скрывать, и среди современных эрудированных критиков приходится видеть людей абсолютно глухих. Человек начитан, но пусть он хоть миллион томов прочитал, вот эта вот первобытная эмпатия, первобытное зрение важны. Если нет умения становиться на сторону автора, восхищаться текстом, никакое чтение ничего не даст, это понятно с первых минут разговора.

Геннадий Чернов: Последний вопрос у меня всегда о будущем. Я иногда спрашиваю, какие ожидания, задумки и прочее. У меня в вашем случае это вопрос о том, что ещё может быть сделано с точки зрения, может быть, сужения или расширения сферы, потому что вы слишком многим занимаетесь, потому что вы вовлечены во многие аспекты литературного процесса. Я прочитал отзыв о вас, в своё время написанный Кириллом Ковальджи, тоже в своё время очень много помогал молодёжи. И он пишет, что вы – писатель по призванию, "культурный, преданный ревнитель литературного дела". Именно ревнитель, я бы выделил, литературного дела. Готовы ли вы и впредь не выпускать из рук нити многих литературных и культурных проектов? Есть ли в планах новые книги, новые задумки?

Борис Кутенков: Да, конечно. Во-первых, хочу сказать, что мне очень дорого упоминание Кирилла Владимировича Ковальджи, это мой учитель, с которым мне повезло столкнуться, услышать его разборы. Это, действительно, был человек, нацеленный на помощь другим, хотя он отстаивал себя, своё в каких-то ситуациях. Ему было дорого всё-таки чужое творчество, и действительно, такая деятельная помощь таланту. О Кирилле Ковальджи нужно сказать, что это учитель Жданова, Ерёменко и Парщикова, человек, которому они обязаны, не только они, а многие из классических.

Геннадий Чернов: Позволю себе вклиниться. "Испытательный стенд". Это такое начало! Я помню, 87-й год, год, когда появлялось что-то новое. И через этот "Испытательный стенд" он открыл, в принципе, возможность для голосов, которые не были слышны на широкой арене.

Борис Кутенков: Да, давайте скажем, что такое рубрика "Испытательный стенд". Это рубрика в журнале "Юность", в которой дебютировали поэты, которых можно назвать метареалистами. Это период, когда уже могла такая сложная поэзия выходить на арену. И очень много для этого сделал Кирилл Ковальджи как редактор отдела поэзии журнала "Юность" на тот момент. Разговор о Ковальджи совершенно особенный. Кто хочет, может найти, у меня есть отдельное интервью о нём на сайте Pechorin.net. Очень легко можно загуглить: Борис Кутенков о Ковальджи.

Что касается планов, да, конечно, все проекты, которые есть на данный момент, они продолжаются и будут продолжаться. Это "Полёт разборов", "Школа поэзии", в которую уже сейчас будет четвёртый поток. Страшно подумать, казалось бы, недавно это всё началось, и думалось, что долго не просуществует, но вот идёт набор в мою школу.

Геннадий Чернов: Где вы выступаете как преподаватель конкретно?

Борис Кутенков: Да, как один преподаватель. Всё это будет на моих страницах в ВК и телеграме. Мемориальная серия, конечно же, продолжится. Сейчас она на небольшой паузе, потому что я только что составил книгу Елены Жамбаловой вне нашей мемориальной серии, она выйдет в издательстве журнала "Пироскаф". Елена Жамбалова – это поэтесса, ушедшая в 2025 году, очень талантливая и, может, где-то даже гениальная, поэтесса из Бурятии, наша замечательная современница. Я сделал её книгу. А наша мемориальная серия "Уйти. Остаться. Жить" – она будет продолжаться авторскими сборниками. И мы сейчас делаем 4-й том антологии, посвящённый ушедшим в 2000-е.

Кроме того, почему ещё серия "Уйти. Остаться. Жить" на небольшой паузе, но эта пауза не будет долго продолжаться, уже в этом году возобновится... Потому что я пишу отдельную книгу для молодых авторов, она состоит из моих эссе, публиковавшихся в телеграм-канале Андрея Войнова и на его сайте, я думаю, что многие их уже читали. Но это будет отдельный сборник, нацеленный на ориентирование вступающих в литературный процесс вот именно в нашем сложном и странном деле. Там будет много личного опыта. Я стараюсь, чтобы там было меньше метафизических категорий, то есть рассуждений не о поэзии, а там, например, будет лекция, как составлять поэтическую книгу, как взаимодействовать с журнальными редакторами, как составлять поэтическую подборку, или что такое графомания. В разговорах с журнальными редакторами приходится сталкиваться, когда тебе говорят, что ты – графоман. Я в одном из эссе определяю это по апофатическому принципу, то есть что не графомания, почему не надо слушать, когда пытаются тебе так сказать, и почему такие слова не должны обрубать твой творческий потенциал. Вот такая будет книга, достаточно разнообразная, посвящённая в основном ориентированию в литпроцессе и, конечно, сложному и более зыбкому разговору о поэзии самой тоже. Она выйдет уже в этом году.

После неё, я думаю, будет продолжение "Критика за правым плечом", хотя уже некоторые люди пошутили, что в связи с ситуацией в нашей стране не будет ли на обложке логотип Max или придётся переносить это в VK, но посмотрим, что будет. В любом случае, эти биографические заметки адресованы и молодым, и вообще всем, кто хочет ориентироваться в литпроцессе, в отличие от той книги для начинающих, которую я сейчас пишу в максимально свободном, даже где-то развязном ключе. Я думаю, что она будет построена по такому же принципу. То есть первый раздел – о педагогической работе, о семинарах, "57 писем молодому автору", как в "Критике за правым плечом", не знаю, сколько их там будет. Второй – максимально обо мне, то есть всё абсолютно, что я в этом ТГ-канале понаписал и что считаю достойным добавить читателю вне этих разделов. И третий – он обо мне как о читателе, в максимально свободном неформальном ключе: как я пишу в предисловии к "Критику за правым плечом", разброс от Сомерсета Моэма до Андрея Таврова, от Льва Толстого до Дмитрия Кузьмина. Такая вот хаотичная книга, из которой можно много всего взять и о современной литературе, и о том, как я отношусь к современной литературе. Дикопись, как об этом говорит Ольга Балла, "Дикоросль". Мне очень нравится это название её серии критических эссе.

Такие планы. Это часть того, что есть. В этом году я буду в жюри премии "Неистовый Виссарион". Придётся прочитать очень много работ. Я очень рад такой возможности как-то посмотреть изнутри, уже не со стороны.

Геннадий Чернов: Вы же уже были лауреатом премии?

Борис Кутенков: Да, я был лауреатом, а в этом году пригласили в жюри, и я думаю, мне это много даст для понимания ситуации в современной критике и для какой-то здравой оценки. Пока так.

Геннадий Чернов: Очень много в рамках того, что вы говорили, навёрстываете и навёрстываете, как вы говорили, с 17 лет, так вы и навёрстываете.

Борис Кутенков: Да, да. "Полёт разборов" не собирается прекращаться, потому что я абсолютно уверен, что сейчас прекращать ничего нельзя. "Формаслов" перешёл на выход 4 раза в год. Люди устали, люди не получают благодарности за свой труд, это всё совершенно понятно. Я тоже думал, может быть, уменьшить количество "Полётов разборов", тем более есть Школа поэзии, очень сильно меня загромождают и семинары, индивидуальные консультации. Думал, что буду проводить реже. И потом был декабрьский "Полёт разборов", и там было больше 30 человек по зуму. И там была такая степень подключённости всех ко всем. Если можно было бы сказать, что критики перешли в эти разбираемые подборки, то я бы так сказал. Они стали сами разбираемыми произведениями. И это меня так вдохновило, так настроение поднялось, и от этого количества, и от этой эмпатии, и от ощущения нужности, вот этого профессионального разговора, какого-то ощущения, что "Полёт разборов" – это планка определённая и для самих поэтов, и для тех, кто разбирает. Они ощущают, что нельзя тяп-ляп. Я думаю: нет, нельзя уменьшать количество, нужно делать каждый месяц и на том же уровне, а уровень у нас, я считаю, очень высокий, если посмотреть уровень экспертов, даже просто с репутационной точки зрения. Последний "Полёт разборов" – это Лев Оборин, Леонид Костюков и Валерий Шубинский. Три ключевых имени в составе экспертов. Поэтому будем продолжать, пока есть порох в пороховницах, не думаю, что что-то кардинально изменится.

Геннадий Чернов: Это здорово. Работа продолжается и в каком-то смысле кипит. Я нескромно процитирую себя, потому что это, как я считаю, вывод из нашего разговора, что тёмные времена пройдут, светлые люди останутся. И я как бы в это верю, и это как бы мой ответ на то, что мы с вами упоминали на тему полемики, можно ли чем-то заниматься в такие вот тёмные времена, чем-то, не связанным с этим.

Борис Кутенков: Можно и нужно. Можно и нужно.

Геннадий Чернов: Наш ответ – нужно. Борис, большое спасибо за эту интересную беседу, надеюсь, не последнюю. Когда-нибудь мы поговорим более, может быть, специфически сжато по какой-то более такой тематике.

Борис Кутенков: Спасибо за приглашение, Геннадий. Будем смотреть с интересом ваши подкасты.

Геннадий Чернов: А мы как читатели будем читать и смотреть, что у вас. Всего доброго.

Борис Кутенков: Всего доброго.

© Геннадий Чернов
Борис Кутенков, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.