ЖИЗНЬ – ЭТО ДВА-ТРИ СОБЫТИЯ
* * *
Рано утром всё ещё в пижаме
я читал Харуки Мураками
и, следя в окно за облаками,
напевал тихонько: "Ру-ру-ру!"
А за окнами свистели птицы:
воробьи, скворцы, чижи, синицы.
Май стоял умытый, яснолицый,
светом разливаясь по двору.
Во дворе гулял Серёга Лямин,
он не очень ладил с языками,
не читал Харуки Мураками,
но зато был отставной моряк,
он служил на миноносце "Слава",
знал основы флотского устава,
и его тайком любила Клава
из киоска с надписью "Табак".
Клава – пышнотелая блондинка
в юности блистала, как картинка,
но сегодня не одна морщинка
залегла на Клавином лице.
Клава не читала Мураками,
грызлась с сыновьями-дураками,
взрослыми почти что мужиками,
смачно матерясь об их отце.
Их отцом был гитарист Гаврила,
злой и волосатый, как горилла.
"И чего я только находила
в этом волосатом мудаке?!" –
думала с тоской бедняжка Клава,
наблюдая, как шагает браво
бывший мичман миноносца "Слава",
оголив наколки на руке.
Так между Серёгой и Гаврилой
жизнь её бездарно проходила.
Клава с горя даже закурила,
сокрушаясь: "Не тому дала!
Вечная проблема с мужиками!"
Я ж читал Харуки Мураками
и, следя в окне за облаками,
напевал тихонько: "Ла-ла-ла!"
_^_
СОН
Мы вышли в море, дул попутный норд,
мы шли в Гонконг вдоль берегов Кореи.
Старпом отдал приказ поставить грот,
и я по вантам ринулся на реи.
Чем выше лез, тем лучше видел я
седой простор, вскипающий волною.
Потом вдали забрезжила земля,
и облака всклубились подо мною,
а мачта уходила в темноту,
и в темноте раскачивались звёзды,
и понял я тогда, что не дойду.
Вернуться бы назад – да слишком поздно!
Как далеко теперь до корабля –
так далеко, что палубы не видно!
Да что корабль, когда сама Земля
похожа на малюсенькое судно!
Так и повис на вантах – надо мной
вращаются небесные светила,
а подо мной – далёкий шар земной,
и с каждым часом убывает сила.
_^_
* * *
Мы живем на краю пропасти,
А в умишке одни глупости:
Как бы сделать кому гадости,
Как бы всех превзойти в дикости.
Опадают цветы нежности,
Зарастают сады нужности,
Приближая час неизбежности,
В старину говорили – ужасти.
Но назло этой всей мерзости
Повторять не устану в радости,
Что опора – она в вечности,
А надежда лишь только в святости.
_^_
* * *
Объятия, слёзы, улыбки, как водится,
Прощальные взгляды из окон вагонных.
Когда ещё нам доведётся увидеться?
Когда ещё руки друг другу пожмём мы?
Раздастся печальный гудок тепловоза,
Зелёный маяк на путях загорится,
И жёлтый флажок, точно жёлтая роза,
Внезапно возникнет в руке проводницы.
И тихо, так тихо, почти нереально
Стотонное чудище стронется с места,
И робкие всполохи криков прощания
Накроет волна духового оркестра.
_^_
ТИШИНА
Сквозь облака луны коровий глаз
невозмутимо пялится на нас.
Вокруг царят спокойствие и тишь.
Один комар звенит. Скребётся мышь.
Собака лает в полной тишине.
Ребёнок плачет горестно во сне
(ему полгода стукнуло весной),
наверно, зуб сражается с десной –
вот и не спится сыну моему,
а вместе с сыном – дому моему,
а вместе с домом – миру моему,
а вместе с миром – Богу самому.
Вот и не спят, будя ночную тишь,
ни пёс в посёлке, ни под полом мышь.
Не спит, звеня назойливо, комар,
как будто снится комару кошмар.
Не спится оплывающей свече,
не спится телогрейке на плече,
и сквозь туман луны коровий глаз
в недоуменьи пялится на нас.
_^_
* * *
Ты за что мне досталась такая?
Ненавидя и всё же любя,
отрекаю тебя, отрекаю,
от себя отрекаю тебя.
На погибель себя обрекаю,
(в сером небе кружит вороньё)
и в стотысячный раз повторяю
лучезарное имя твоё.
От привычек твоих отвыкаю,
от домов, где бывали с тобой.
Словно птицу тебя выпускаю
из распахнутой клетки грудной.
_^_
* * *
Я тебя украл у всех напастей
из чужих неведомых краёв.
Ты моё нечаянное счастье,
счастье запоздалое моё.
Я твой образ вылепил когда-то
из тумана утренней зари.
Отливают золотом заката
крылья белоснежные твои.
Ни о чём на свете не жалея,
я жалею только об одном –
слишком быстро кончится аллея,
по которой мы с тобой идём.
_^_
ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ С ИНТЕРВАЛОМ В СОРОК ЛЕТ
1. Восьмидесятые годы
В комнатёнке этой тесной,
когда улицы тихи,
я люблю, забравшись в кресло,
сочинять свои стихи.
Рядом ляжет кот Василий
и за ручкою следит,
без особенных усилий
попадая лапой в ритм.
Я пройдусь по коридору –
кот за мною по пятам:
не уснуть в такую пору
ни поэтам, ни котам.
По душам поговорив, мы
принимаемся за труд –
то ли мыши, то ли рифмы
спать нам с Васькой не дают.
2. Наши дни
Когда мир накроет тенью
и зажгутся фонари,
я опять стихотворенья
сочиняю до зари
и брожу своей тропою
в очарованном краю,
жалко, Васьки нет со мною –
он давно уже в раю.
Да и старая квартира
вместе с креслом и столом,
что квартира! – четверть мира
с той поры пошли на слом!
На всемирном маскараде
много зла и чепухи,
но стихи живут в тетради,
всё ещё живут стихи.
_^_
* * *
Под голубыми небесами
мы шли под всеми парусами.
Куда идём, не знали сами –
нам было просто всё равно.
Мы пили спирт и песни пели,
теснины обходя и мели,
спешили к неизвестной цели,
как в приключенческом кино.
Но с каждым часом меркли воды,
не радовал прогноз погоды,
на почерневшем небосводе
зажглись зарницы тут и там,
а мы смеялись и шутили –
мол нам шторма милей чем штили –
и дружно песню подхватили:
"Товарищи, все по местам!"
Но постепенно стало ясно –
глупа бравада и напрасна,
не будет лёгким и прекрасным
так славно начатый поход.
Наш парус сорван, мачта сбита,
трещит разбитое корыто,
а волны в борт колотят битой,
и шторм крепчает и ревёт.
_^_
* * *
на самом деле жизнь – это два-три события
всё остальное – так ерунда
вот случается встреча
и уже не забыть её
и уже не избыть её
никогда
и вся жизнь остальная
вокруг этой встречи вращается
и всё что в ней происходит
сливается в неразличимый поток
к той единственной встрече
память тысячу раз возвращается
но она не вмещается
даже в тысячу строк
_^_
© Андрей Баранов, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
