ОСОБЕННОСТИ ЖИЗНИ В ТАРТАРАРАХ
звучи, моя хорошая, звучи. от всех дверей находятся ключи, дороги длятся вопреки помехам. твоей душе не взять фальшивых нот, в ней только свет: ни страхов, ни темнот. любовь никак не связана с успехом. сейчас такое редко говорят.
ты – маленький небесный звукоряд, гармония, дыхание, октава. зачем же полагаться на судьбу? опять и снова закусив губу, не сомневайся – ты имеешь право звучать. фонарь к обочине прижат и у соседей люстры дребезжат, и Розочка Абрамовна, вздыхая, спешит одобрить музыку твою, послушная семейному чутью. на улице промозгло, но сухая на книжной полке шелестит листва. меняются и мода, и канва, и вектор, и его координата. для каждого ключа найдётся дверь. звучи, моя хорошая. поверь – мир станет лучше. миру это надо. ты – гордая упрямая река.
когда-нибудь, почти наверняка, бог, сидя на какой-нибудь планете, сам у себя пойдёт на поводу, чтоб сочинить счастливую звезду для девочки, сыгравшей на кларнете.
_^_
* * *
Стоял фонарь. Был старым и хорошим. И гордым, как небесный атташе. Когда в подъезде завелась Маргоша, то не пришлась подъезду по душе.
А ведь Марго почти не докучала (Васёк из третьей – точно наркоман). С утра гуляла долго у причала и сочиняла по ночам роман. Внутри кипели страсти. Аферисты бросали женщин, и наоборот.
С опаской, что вот-вот сердечный приступ, Марго уничтожала бутерброд. А если ей хотелось поругаться, она всегда ругалась с фонарём: какое ослепительное гадство – светить, хотя мы скоро все умрём, рулетка без единственного шанса, ну кроме одного – упасть без сил.
Фонарь молчал, но он не соглашался. Фонарь горел, поэтому бесил. Нервировал алоэ на окошке и щучий хвост, и шерстяной моток.
Марго была любимой чёрной кошкой улыбчивого дворника. А то: гоняла мух, следила за квартплатой, смотрела на аквариумных рыб.
Хозяин по двору ходил с лопатой, хозяин посыпал песком дворы. И календарь висел, и чайник булькал, но смерть уже за дворником пошла. Да просто с крыши сорвалась сосулька в январский день, десятого числа.
Напрягся кактус, охнула монстера. И в форточку, вдохнув метель и гарь, рванула кошка, гибкая пантера. Нарушив график, засиял фонарь.
Взяла и оттолкнула человека, подумав напоследок: вот и всё. Тогда, конечно, было много снега, был целый город снегом занесён.
Стоял фонарь (а в метре гнулась арка, завидуя ему и турникам). Фонарь молился маленьким, фонарным, искрящимся и ламповым богам.
Марго теперь живёт у океана, уже перевезла весной семью. Она фотограф – пальмы и лианы, заказчики покоя не дают. Недавно у Марго родился мальчик. Но почему-то каждым январём Маргошу тянет дописать романчик и сильно поругаться с фонарём.
_^_
* * *
Светает. В окружении лесов забытый полустанок, где спросонья едва оценишь прелесть межсезонья. Скрипит калитка, лязгает засов, сидит старик в компании дворняг: Муму и насекомая Каштанка. Чуть слышно – по границе полустанка ползёт невозмутимый товарняк в цветастые торговые края. Здесь в большей мере царство монохрома, чем в городе. Зато по лету промо и ягод, и грибов, и комарья, и леший бродит, выпятив живот. Что до саней и прочей канители – ответственность ремесленной артели. Полнейшая идиллия, но вот всё катится сюда – в Тартарары: всё хорошо, всё плохо, всё такое. Привычная причина непокоя превысила данайские дары.
Там греки, закалeнные в борьбе. Тут проще – то берёза, то осина. Для пункта, населённого не сильно, название, конечно, так себе.
С чертями только омуты роднят: "топограф был, наверное, в азарте". На финише и на весёлом старте момент фотографически заснят. Вот Машенька глядит из коробка, подобно постоялице балкона: уже четыре голубых вагона, сто семьдесят четыре колобка. И кузов, предъявляемый груздям, и бакен, унесённый половодьем, потом распределятся по угодьям плюс никому ненужным площадям. Коси, коса, пока ещe роса. В Тартарары не продают билеты, хотя жабо, манишки, эполеты у местных пугал – гордость и краса. Философы – не каждый их поймёт. Ах, истины – большие дети споров.
Под вечер в оцеплении заборов собаки лают. Воздух – чистый мeд.
В отдельные часы рахат-лукум. И будет ночь, и заиграет флейта. И непременно припозднится чей-то сынок или племянник, или кум. И дед – известный в частных секторах – останется сидеть, запоминая, куда всё подевалось, мать честная, и как теперь живут в Тартарарах.
_^_
* * *
Пишу тебе. Как странствуется, друг? Какие ветры дуют на рассвете? Нуждается ли кто-нибудь в совете? Терзает ли попутчиков недуг? Хотя на занебесной высоте, где ты успел освоиться, философ, обычно к медицине нет вопросов. А если есть вопросы, то не те. Вот и у нас чума побеждена. Мы сплошь, без исключения, здоровы: негоцианты, судьи, звероловы. Ну, разве донкихотова жена в печали от программного гвоздя. Уходит уйма стали на доспехи. Судья при деле – делает успехи, знакомых регулярно разводя. Проблема заключается в белье.
Эпоха наплодила одиноких, поэтому немногие из многих заботятся о нашем бытие. Процесс образования химер назначен историческим процессом. Градоначальник борется со стрессом. С июня озабочен парфюмер поставками румян или белил. А я часами думаю, Орландо: в округе не отыщется таланта, которым бы тебя не наделил Создатель, да храни его он сам.
Здесь чтут закон и почитают предка, ведь книги здесь печатаются редко. Их скоро приравняет к чудесам очередной бессмысленный халдей, писатель сильнодействующих правил. Май потерялся. Ты его оставил. Вчерашние держатели плетей разыгрывают ферзевый гамбит в отдохновенном парке с каруселью. Слегка знобит от этого веселья. Увы, теперь от разного знобит. Похоже, устоявшейся поре достаточно чужого пиетета. Орландо, мне мерещится – ты где-то летаешь на своём нетопыре и слышишь не меня, но соловья – апологета птичьего старанья. Пишу тебе, Орландо. До свиданья. Безрукая, безглазая твоя.
Лежит луна в космической горсти, похожа на бесформенный обмылок. И ночь. И ветер трогает затылок: что, девочка, не надо. Не грусти.
_^_
* * *
Никто не знал, но было два полена. Великий архивариус вселенной под страхом смеха это подтвердил. Хохочущие звёзды поддержали. Речная фея в тростниковой шали украсила кувшинками настил. Болото провалило кучу явок. Бродил похмельный продавец пиявок. Шарманка перешла на ритм-н-блюз. В конце концов, о, времена, о, нравы. Не стыдно быть в унынии неправым – страшнее видеть в людоедстве плюс.
Упорно на своём стояло лето, считая солнце лучшим амулетом, готовя почву будущей зиме. Давно не билась старая посуда. В эпоху победившего абсурда остаться бы при сердце. При уме.
При книгах на неровной этажерке. И тут на сцене появился Джекки, носатое полено номер два. Он торопился, он успел добраться. Покамест лавры доставались братцу, Джек азбуку лесам преподавал. Почтенные сеньоры, сеньориты, бездельники, дриады и друиды, актёры и т.д., и тчк. Опять неладно в нашем королевстве, но я не оценил масштабы бедствий, хотя считал патронусом сверчка. Ну ладно я, позор семьи и школы, но почему что ни король – то голый, что ни халдей – то полный дуболом, за души – ни гарантии, ни чека. Вдруг пригожусь для Ноева Ковчега? Не пригожусь – что делать. Поделом. Я падал в реку, я впадал в немилость.
Все веселились. Что-то изменилось, и Карло подозрительно притих, сообщников, естественно, не выдав. Не выдал даже местных индивидов, каких-нибудь шутов или шутих. Любовь не купишь за четыре сольдо. Достав табак из кобуры для кольта, уже чихал, добрея, Карабас. А Бог скрипел эдемскими полами, смотрел сквозь нарисованное пламя и в перерыве сны чужие пас. Они же разбегаются, смутьяны. Бог думал: был бы сын мой деревянным, наверно, были б не нужны кресты. Раз говорят – нужны, то Богу странно, но рыбы не боятся океана. И птицы не боятся высоты.
Никто ни от чего не застрахован: обычного, хорошего, плохого. Летит Господь, и борода в снегу. Тортилла тормозит, экраны глючат. У каждого внутри есть тайный ключик. Проблема – подступиться к очагу.
А вот уже становятся большими полено Сашка и полено Джимми. Им шепчут травы, шелестят леса. И нет для них войны. Войны и смерти. Есть целые поля звенящей меди и рыжики, и птичьи голоса.
_^_
* * *
Добрейших дней, мамуля-сан. Дракону, льву, единорогу. На связи – демон Онироку, твой вечно юный партизан, твой горячо любимый деть. Мамуля-сан, такая жалость – твоя посылка задержалась. И шапку хочется надеть. На службе дел невпроворот. Загнусь однажды в одночасье. Здесь, к моему большому счастью, ненаблюдательный народ. На хвост им явно наплевать. Рога невидимы. Рогами сложил из тучи оригами, собрал двуспальную кровать. Ещё здесь, мама, тьма светил, без дураков и при валюте. Ты говорила – выйди в люди. Ох, лучше б я не выходил, не растворился бы в толпе – толпа подобна катастрофе. Курил бы "Шипку", пил бы кофе, читал бы Бродского тебе. Наладил быт, наверняка став замечательным eкаем. Мой оптимизм неиссякаем, но мост, но плотник, но река.
Короче, плотник прохиндей. И, между нами, между прочим, он только числится рабочим, являя дефицит идей плюс исключительную лень. Он тунеядец, я в миноре. Мамуля, срочно вышли нори, полезных травок (одолень) и подтверждение родства для ходатайства в префектуру. Воссоздаю архитектуру великой силой волшебства. Нет, я не строю пантеон – я строю мост согласно сметам. Халтурщик дразнит Бафометом. Нахально врёт, что строит он. Похоже, версия не та, – вздохнёт задумчивый андроид. Неважно, мама, кто построит, – важней наличие моста. Вдоль самурайского пути растут лопух и мандрагора.
Когда приеду – очень скоро, – нам будет сакура цвести, белеть туманная гряда, краснеть закатные рулоны. Ползи, улитка, правда, склоны уводят сразу в никуда. Мосты, мамуля, – это вещь, хотя тоннели тоже тема. До встречи, твой уставший демон. Упрям. Загадочен. Зловещ. Не беспокойся, жив-здоров, почти догрыз гранит науки. Кицунэ, призраку, тануки – добрейших мирных вечеров.
_^_
* * *
Те песни, что нами спеты, расскажут богам про нас. Апрель начинает лето, хотя он ещё весна. На ветке щебечет птица. Ползёт муравьиный взвод. Тебе повезло родиться и дальше пускай везёт. Заполнит любовь соцсети. Ветра распушат хвосты. Ты знаешь, что есть на свете и море, и я, и ты.
Те сказки, что с нами будут и даже, пожалуй, есть – про страшную чуду-юду, про добрую чудо-весть, – расскажутся, как придётся. Напишутся в облаках. Апрель из дорог и солнца. Походка его легка. Гуляет в зелёных кедах, шпана городских дворов. Игрушечная ракета летит до других миров, летит до других вселенных. Скучает в углу башмак. На выцветших гобеленах колечки пускает маг.
Те люди, что нам встречались – бродяга, пират, колдун, – поили вином и чаем и цыкали на беду, её изучив повадки. Храни, что тебе дано. Всегда не бывает гладко, но стоит взглянуть в окно: там боги, с рассудком в ссоре, встречать выходя рассвет, под городом прячут море. Плывёт по шоссе корвет.
_^_
* * *
Царевна спит которую весну. Приходят те, потом приходят эти. Седые волки, белые медведи приставлены к царевниному сну.
Им надо отрабатывать долги. Сквозь пелену мерещится царевне старик, осевший в маленькой деревне. И трын-трава, и голос, и шаги.
Есть многое на свете. В остальном подробности додумываем сами. Пространство ограничено часами, зато не ограничено окном. Дежурная звезда над фонарём, хотя ни принуждения, ни смысла. Нередкий раз, описывая числа, я чувствую себя календарём, ковром тумана, комнатой дождя, препятствием для ветра. В результате подобен ученической тетради, которую проверят погодя при безусловном равенстве охот. А если нет – извне "еловых готик" случится человечек-самолeтик, а может, человечек-пароход.
Со временем. Не все ещё дела закончены в садовых эмпиреях. Колдуньи щеголяют в душегреях. Коты лежат в чём мама родила, по случаю смущая воробья. Петух напоминает полководца. Возможно, объявления "Сдаётся", развешанные на манер тряпья, способны вызвать лёгкую тоску при современных ценах на аренду, что вряд ли соответствует моменту, но так оно устроено в мозгу. Без озарений. Видимо, заря увлечена бордовым или алым.
Есть многое. Довольствуемся малым. Неприхотливы, проще говоря. Тем более, в достатке тишины, и домовой налаживает сени. И яблони, и вишни, и сирени, как будто мы до срока прощены.
И запах, и шаги, и поломой ругается, откашливаясь глухо. В палате просыпается старуха. Царевна возвращается домой.
_^_
* * *
Улыбнись, моя милая, видишь, какая весна. Можно снова дурачиться, можно не спать допоздна, изводить кислород, выводить себя в сложные люди. Потеплело изрядно. На улице полный веснец. Заливается солнечным смехом апрель-бубенец: бытие относительно. Только любовь в абсолюте. Только это сегодня возможно сказать наперёд. Пусть никто не умрeт. Пусть никто никогда не умрёт. Даже в самые страшные дни пусть останутся живы те, которые вечно летят от зимы до зимы. Небеса прохудились – на землю посыпались мы, семиглазые дети цветов, восьмирукие Шивы, бледнолицые чуды, делители птичьих дробей. Остаётся надеяться – скоро причины скорбей переплавят кузнечные боги в закатном горниле. Кредиторы Вселенной простят нам любые долги.
По весне пресловутому миру нужны дураки. Посмотри, моя милая, умники что натворили.
_^_
* * *
Солнце снова вернётся туда, где ты раньше не был, звёзды пудрой алмазной украсят ночное небо, тонкий месяц блеснёт из-за тучи, как рог нарвала.
Древний Кроль, как обычно, идёт проверять подвалы, где на лаковых досках в кульках, пузырьках и склянках дремлют тихие сны:
сон тряпичный и сон стеклянный, сон звенящей травы и брусничного оленёнка, сон ореховый, сладкий, с горчинкой и сон солёный.
Белый Кроль обращается к духам, кидает кости, надевает сюртук и стучит деревянной тростью:
"Туки-тук, я пришёл насладиться червонным пиром".
Выгибает пушистая темень кошачью спину, стрекоза фонаря застывает медовой клипсой.
"Туки-тук, мон амур, королева моя Алиса. Выбирай новый сон, как роман под цветной обложкой. Я побуду с тобой, пока ты не проснёшься, крошка".
У Алисы росой и дождями подол унизан, её бабушку звали Алисой и мать Алисой. И всегда в их роду был такой непреложный принцип: не искать ни сокровищ, ни денег больших, ни принца, не бояться ни цепких корней, ни кишечных колик, потому что Алису хранит красноглазый Кролик. Он хранит её сны и сплетает для них шкатулки, надевает немодный цилиндр, но с высокой тульей.
И каким бы тяжёлым и трудным ни стало дело, ночь приносит волшебные крылья, листву омелы, трели сказочных птиц, фей и йети с вершин Памира – всё, что так помогает сновидцам в реальном мире.
"Туки-тук", – открываются двери, порталы, ставни. – "Туки-тук, моя девочка, я тебя не оставлю".
Нет, конечно, Алиса умна и рациональна. Она знает про сказки и то, какова цена им, как легко заблудиться в иллюзиях, в зазеркалье. Материнский характер, упрямый напор, закалка, но когда неприятность размером с привет из ада, она чувствует, что обязательно где-то рядом старый Кроль, обезумевший Шляпник, глухие звуки:
"Туки-туки, моя ты хорошая, туки-туки".
_^_
* * *
И совершает оборот несовершенная планета, но – без тромбона, без кларнета, без симфонических широт. Увы, вращение есть труд, рутина с целью перспективы. Планете нет альтернативы. В гиганты тоже не берут. Размер проблемы невелик, зато моря не подкачали, зато на солнечном причале терновник, мак и базилик. В прудах случается улов, в лесах находятся сатиры.
Старьeвщик Маленькой Квартиры, Владелец Тысячи Углов на первый взгляд и на второй казался малость мизантропом. Бродил себе по звёздным тропам, ловил порхающий настрой: то мотылька, то стрекозу. Нечасто хвастался. Немногим. Писал стихи.
Смотрел под ноги: что происходит там, внизу, за кем уже крадётся тьма, кого великий свет врачует? А если вдруг зажгу свечу я, спасутся люди и дома? Никто не будет одинок? Нигде не будут плакать вдовы?
Потом летел к нему почтовый межгалактический челнок: тебе подарки, принимай. Здесь – обнимало и чинило, июль, февральские чернила. Вот здесь, в коробке – это май. Открой – похоже, острова. Дурацкий юмор. Очень плоский. Ещё какие-то наброски, ещё какие-то слова. Они, конечно, не о том. Поди, расписывали ручку.
Старьёвщик ставил закорючку, а за спиной уже гуртом и братья Райт, и братья Гримм, и братец Лис, и братец Кролик с пакетом мармеладных долек. Любой рассвет неповторим.
Течёт цветочная вода. Готовит ночь Иван Купала. И если скажут – всё пропало и насовсем, и навсегда, – себя в обратном убеди. Весна равно хотенье жизни. Чуть выше нос. Давай, не кисни. Такое лето впереди.
_^_
* * *
Семёновна не верила врачам. Планировала жить четыре века. Достали эскулапы человека – бессонно причитала по ночам. То, видишь ли, анализы им сдай, то, понимаешь, береги сосуды. Действительно, доходит до абсурда. Спасибо, не до страшного суда.
Семёновна вставала в пять утра. Манили недосвёрнутые горы, лежал туман, спешил весёлый "Скорый". Исследовалась мошками кора. Семёновна, довольная, как слон, гнездилась по традиции на даче, где телевизор, маленький "Хитачи", торжественно вещал про Вавилон. Угроза справа, слева и с верхов. Синоптики пугали ураганом. Отправиться ли к чёрту на рога нам, пугаться ли до самых потрохов? – с экрана рассуждали знатоки. Как беззаботно внутреннее лето. Семёновна готовила котлеты и блинчики из гречневой муки. Дожди разнообразили окрас крыльца, террасы и дырявой крыши.
Но (как решил, наверно, кто-то свыше) случился у Семёновны Канзас со всеми вытекающими из: полётами, дорогой, мигунами. Есть вещи, не случившиеся с нами, а есть, что говорят: позвольте, мисс, ну или миссис, фрау, госпожа, препроводить вас в сказку. Нам нетрудно. Правитель щедрый, замок изумрудный, Страшила добр, у Дровосека ржа. Трусливый Лев цитирует Басё. Циклон не только Элли выбирает. Других полно. Семёновна вторая. Была Петровна. Распрощались, всё. Она сказала – ей в Сан-Себастьян. Там домик. Виноградник тоже рядом. Семёновна оценивала взглядом окрестности, пейзажи. Обезьян.
Крылатых, очень грустных шимпанзе. Печальных белокрылых мармозеток. Хотелось им варенья из розеток, мерещился банановый НЗ. Чего скрывать, утаивать чего? Хотелось им к Семёновне до жути. Найти успокоение в кунжуте, ватрушке и забыть про волшебство, не повинуясь больше никому: ни золоту, ни шапке, ни Бастинде. Мы посидим, а вы пока прикиньте, как в результате сделать по уму.
Семёновна давно так не спала. Поскрипывали доски а капелла. Вокруг дышало, радовалось, пело хранилище надежды и тепла, цветочного художника альков. А на крыльце лохматые, как йети, играли недолюбленные дети, удравшие от старых ярлыков. Семёновна сварила им кисель. Сварила борщ. Спина не донимала. Семёновне четыре века мало. Теперь ей надо пять. А лучше семь.
И вечер снова тих, и ужин зван, и скоро снова "мама мыла раму". Потом ей надо сдать кардиограмму, поскольку умоляет павиан. Там запись на далёкое число. Да наплевать, подумаешь – не вечность.
Мартышки ценят веру в человечность и в чьё-то невозможное крыло.
_^_
1.
Повелевая солнцем и дождём,
Осенний Пёс бежит по тротуару.
Подсвечивая звёздную тиару,
Смеётся месяц, заново рождён:
"Тебя ругают, Пёс. И поделом.
А ты бежишь, тебя сюда призвали
Искать удачу в каждом интервале,
За каждым поворотом и углом.
Здесь королевство способов и поз
Казаться выше, меряться ненастьем.
Ты помнишь небо. Небо пахнет счастьем.
Ты что-то потерял, Осенний Пёс:
Воздушный шар, чугунное литьё?
Хозяев, правду, молодость, свободу?
Радеешь за сердечную работу,
Совсем не контролируя её.
Скорее праздность, нежели труды
По осени везде в приоритете".
Осенний Пёс бежит, глотая ветер,
Бежит, не чуя под собой беды.
2.
И времени смешное колесо
Противоречит собственному следу.
И кто-то говорит: "Я не приеду", –
А кто-то говорит: "Я видел сон.
Мне было восемь лет. Цветной картон,
Больное горло, тёплая пижама
И, если бы не возмутилась мама,
Отправился бы ночью на Плутон".
Вот фонарей лимонное драже,
Вот светофор подмигивает "зебре".
Вот, углубившись в мысленные дебри,
Обратно и не выбраться уже.
Осенний Пёс бежит по мостовой,
Повелевая снами и туманом.
Неверие мешает сбыться планам:
И то не так, и это не впервой.
Зато богат ушами и хвостом
Собачий Бог, который знает точно,
Кто завывает в трубах водосточных,
Что смерти нет: ни завтра, ни потом.
Он добрый бог, он самый лучший бог.
Находит зёрна логики в абсурде,
Прощает разных, никого не судит,
Включая перманентных выпивох.
Другим богам, кого ни прогневи,
Тягаться с ним – мучение, конечно.
По вечерам, когда совсем кромешно,
Он учит человечество любви.
3.
Молчанием оформленную тишь
Приветствует желток, упавший в просинь.
Собачий Бог распахивает осень:
"Осенний Пёс, куда же ты летишь?"
_^_
* * *
всё происходит как бы невзначай. всё происходит как-то ненароком. твоя любовь, что неподвластна строкам, командует: дурилка, отмечай – вот голоса, вот птицы, вот сосна. вот жёлтый лист, похожий на дракона, приобретает статус эпигона в присутствии безветренного сна. торговец дирижирует зонтом – похолодало, толпы поредели. вдруг то, что есть в реальности, – на деле мираж, неправда, вымысел, фантом. вот увалень на грузовой барже, доверчиво прижавшейся к парому, рассказывает каждому второму про старый дом на дальнем рубеже.
на узком подоконнике свеча, на секретере – писчие бумаги. колдуньи, ведьмы, звездочёты, маги выходят в сад, гурьбой и хохоча, отпраздновать накрытие столов. и сад вполне хорош в архитектуре. садовник машет мраморной фигуре: привет, мой друг, который безголов. подумаешь – не худшая стезя. спасибо, дорогой, что не безумен. найдём тебе синьору. или вумен. семь великанов, мебели грозя, по принципу душевного родства усаживают гномов на колени: отведайте бабулиных солений. подобных разве сыщется? едва.
зовите брата, шурина, куму, детей зовите, убедитесь сами.
об этом можно говорить часами, уместно ли, потребно ли кому. всё происходит как бы ни о чeм: и чай, и патефон, почти столетний. всегда с надеждой, пусть бы и с последней. всегда с последним солнечным лучом. но свет не ограничит сервитут, случившись как-то, где-то обнаружась.
а если тьма и преисподний ужас – не вешай нос, они тебя найдут: единороги, фавны, короли, создатели бесчисленных порталов, не знающие лести пьедесталов – другую высоту изобрели. воистину прекрасен их порыв, безвременье лояльно к межсезонью. тогда живи, глаза слегка ладонью от вечного сияния прикрыв.
_^_
* * *
На город надвигался звездопад и лето быстро двигалось к финалу. Прогулочные лодки по каналу шныряли. Главный лодочник, сипат, цигарку от заката прикурив, часами пересчитывал оболы. Трёхмерная луна казалась полой. Шпиль колокольни превращался в риф, в чём командир небесного весла желал собственноручно убедиться. А Гриша ждал особенную птицу с глазами итальянского стекла, с манерами испанских королев, с крылом из флибустьерской парусины. Противовесом новостной трясины Григорию служил крылатый лев.
Пренебрегая рядом мелочей, Григорий совмещал – оно бывает – пустую беллетристику трамвая с архитектурой северных ночей. Но просыпался около шести дрейфующим в быту архипелагом и думал: где же эта бедолага, обязанная счастье принести?
Возможно, встречный ветер помешал, возможно, просто счастья не досталось. Возможно, для верхов такая малость его непоэтичная душа.
Упаковала летняя жара своих воспоминаний саквояжи. В какой-то день под вывеской "неважен", весьма напоминающий вчера, хотя и завтра вряд ли удивит, – из тучи цвета траурного крепа на подоконник опустилось небо, имевшее придурковатый вид.
Представилось простуженным баско́м, сказало: барин, счастье получите. Один баклан – мой дорогой учитель – гордился, что летаю высоко, поэтому в каком-нибудь году найду тебя. Хоть режь меня на части, любому выдаётся птица счастья. Кому – пингвин, кому и какаду, а кто-то обзавёлся снегирём. Не мы решаем – кто, куда, откуда. Начальство же. Работа же. Простуда. Чего застыли? Счастье-то берём?
Тебе досталась чайка, то есть я, и если ты противник нашей связи, то, батенька, я тоже не в экстазе. Твои друзья, чай, тоже не князья.
Григорий счастье взял. И развернул. Оно манило поездом в двенадцать, прощением, возможностью признаться, овечьим сыром к терпкому вину, холодным квасом, радостным зонтом, дорогой под туманным одеялом. Дары не отвечали идеалам.
Смешная птица принесла не то.
Над городским пейзажем – облака, похожие на рисовую пудру. Не до конца проснувшееся утро давно грозится выбросить плакат, где вновь оно кого-то мудреней. Григорий ждёт. Теперь, возможно, зверя. Зверь счастья – замечательно. Уверен.
Гуляет в городском саду камней не то старик, не то внезапный маг.
И Лодочник сидит. Дела непло́хи, находит в человечьей суматохе излишнее томление ума. Глядит на Стикс. Любуется Невой. Машины, лица. Светофоры, лица.
Что счастье – пусть лежит, не запылится.
Однажды Гриша вспомнит про него.
_^_
* * *
и тогда начинается осень с её сквозняками, и скучавшим домам обеспечен хозяйский пригляд.
снова тянет найти философский какой-нибудь камень, сосчитать наконец никому незнакомых цыплят. горожане толпятся у кассы сомнительных выдач: огорчений в избытке, негоже переть напролом. просыпается в тесной квартире горыня давидыч. контролирует пламя, хрустит онемевшим крылом. просыпается хмурая ведьма на дальнем болоте, утешает царевну-лягушку, пеняет метле: современные темпы ведут к истощению плоти, потому и нечистые силы почти на нуле.
бытие чёрно-белое – осень грядeт золотая. чем изысканней свет – тем причудливей контур теней. пауки геометрией старости дни оплетают, ибо лето обманчиво. осень гораздо честней. волки сильно скучают по выпечке: штрудели, боже! лесорубы с тоски тяготеют к ломанию дров. у русалки случилась хвороба. речная, похоже. и тогда появляется он – раздаватель даров. до смешного застенчив, до зрительной одури ярок: безделушки, карманное яблоко, швейная гладь. понимаешь ли, каждая жизнь есть бесценный подарок, разобраться бы, чей, ну хотя бы открытку послать. всё по плану, подряд, календарной доктрине согласно. за дождём будет снег, за подвал всё решает чердак. вот и грустно давидычу, с финистом тоже неясно. неприкаянно мечутся фениксы, так их растак. поджигают восток, не обходят вниманием запад, чтобы кто-то заметил восход, наблюдая закат. по опалой листве бродит самая тихая сапа: и ботинки тяжёлые жмут, и штаны – конфискат. домовые ворчат (с элегантным французским прононсом). ночью в козьем копытце опять подмерзает вода.
раздаватель даров смотрит с облака, шмыгая носом, и роняет на землю надежду, конечно, тогда.
_^_
* * *
Не бойся, милая, не бойся никогда. Поют цикады. С полки падает звезда. С карниза лунное стекает молоко. Уставший город засыпает. Глубоко, поскольку сны – они лежат на самом дне. Закрой глаза, учись дышать на глубине. Шумит волна, песок пружинит, как батут, хвост обнаружится, а жабры отрастут.
Всё остальное свяжет бабушка-шоггот. Теперь ты рыба. Рыба-кит и рыба-кот. Теперь ты слушай, нипочём не возражай:
там, на земле, сегодня яблок урожай, триумф падения, тщеславие боков. Там, на земле, живёт кондитер Колобков, не отличаясь ни умом, ни красотой. Обычный парень, исполнительный, простой. По вечерам он бодро катится в сусек, звонит по чайнику семейству Громозек. В четверг настаивает дождь на коньяке. Читает руны на оплывшем потолке. Гуляют гули, существует существо. Чего такого, раз такого ничего. В часах кукушка. Кукушонок – зам совы. Суровый быт, непримечательный, увы. Затянет в омут – задолбаешься зевать.
Не смейся, девочка, разбудишь подкровать – любое рыло подкроватное в пуху. Немного снов пока хранится наверху. Недавно взвесили –примерно полкило. Теперь ты птица – серебристое крыло, пернатый лётчик, предрассветный баламут. Увидишь облако – гнездись, не то займут. Теперь ты слушай, можешь выше передать:
тут, в облаках, сегодня тишь и благодать. Пришельцев встретили, обняли дураков. Там, на земле, живёт кондитер Колобков. Живёт спокойно, без напыщенных бравад.
Изящно кругл и элегантно лысоват, невозмутим – и потому неуязвим. В субботу почту доставляет херувим: откройте форточку, мне надо. Позарез. Хитрит, конечно. Явно тайный интерес. Подвeл торговец, просчитался фуражир. Изюм закончился. Придётся брать инжир. Ещё кондитер Колобков (никто другой), играя в прятки с лепреконом и Ягой, сидит в кармане пифагоровых штанов. Что характерно для него – не видит снов.
Спи, ненаглядная, и больше не грусти. Здесь, на земле, чудес не водится почти. Уже давно, на протяжении веков. Вот разве ты. Ну и кондитер Колобков.
_^_
* * *
Ещё любовь нас держит на плаву – переживeм, пройдём, перелистаем и синеву, завещанную стаям, и серый день, и красную листву. Какого нрава утомлeнный Бог, задумавший всё это разноцветье, все небеса – одно, второе, третье? И каждый выдох твой, и каждый вдох. Момент на обещания богат. Надеяться – тяжёлая работа. За пятницей последует суббота. Есть постоянство в странном "наугад" касательно "увы, не повезло". Закрой вопросы, ленту, ипотеку. Дай времени, бредущему по снегу, любое многозначное число – получишь год, чуть более строки, в провинции, лишаемой экзотик. Но где-то ждёт бумажный самолeтик и на крыльце хохочут старики, и медный колокольчик на двери. О пустоте не может быть и речи.
Раскланяйся с Иосифом при встрече. Покрепче обними Экзюпери.
_^_
© Наталья Захарцева, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
