НЕКТО, УВИДЕННЫЙ ВО СНЕ

О прозе Рустама Валеева

Рассказы челябинского писателя Рустама Валеева (1936 – 2023), увидевшие свет в трех разных временах (в 1970-е, в начале 2000-х и в 2026 году) лучше воспринимать в совокупности, читая их подряд. Вряд ли здесь будет уместно слово "цикл" в его прямом значении – в конце концов, такая "цикличность" всегда задаётся самим автором. Гораздо правильнее было бы говорить о метасюжете, где искусство недоговаривания, подразумеваемого эллипсиса – сокрытого в "открытом" финале (оставим здесь намеренную тавтологию) как бы оставляет вещи право на продолжение, неполную познанность, а в случае с увлечённым читателем – ещё и усиливает интригу, желание пройти дальше.

А что о пресловутом "содержании" (к которому ни одно произведение, конечно же, не сводится)? Всё просто и "вечно" – так, что эти рассказы у любого найдут отклик. Подавленный крик и мучение ребёнка – но нет громких слов, они не произносятся, скорее оттеняются пейзажем, который говорит много больше ("Фининспектор и дедушка"). Злость, воспитанная обществом. Шитьё шапок – монотонное занятие, проходящее красной нитью через повествование и невротически, тавтологически повторяемое ("структурный повтор", сказал бы Юрий Лотман); возможность читателю помыслить и о конфликте между отношением общества и собственным долгом, и о внешних опорах в хаосе – мировоззренчески откликаются строки Левитанского из "Диалога у новогодней ёлки": "Вы полагаете, всё это будет носиться? / Я полагаю, что всё это следует шить". "Безотчётное машинальное занятие", вообще рефлексия над теорией малых дел, над ближайшими планами (о силе которых точно писала Надежда Мандельштам в противопоставлении беспокойству о смутном будущем), – лейтмотив этой прозы, и в этом смысле рассказы, даже написанные о советском времени застоя, читаются сегодня современно, ибо что-то главное не устаревает.

Всё это держит хемингуэевский "рубленый" стиль, когда деталь обладает значительным удельным семантическим весом, как-то незаметно распространяясь на целое. Вообще, здесь сильна роль оживлённых характерных деталей – собственно, замечание Александра Кушнера "Поэзия, следи за пустяком, / Сперва за пустяком, потом – за смыслом" не менее применимо и к прозе. Ассоциативный "пустяк" сшивает повествование Рустама Валеева мировоззренческими нитями, мастерски развивая его, подобно лучам из единого центра, – будь это шитьё шапок дедом или порванный чулок из рассказа про незадачливое ухаживание за девушкой, или многослойный пирог в рассказе "Губадия" (метафора "многослойного пирога" становится затейливо начинённой и распространяется на всю структуру соответствующего текста, да и не только его).

Один из самых ярких текстов в этом условном "цикле", "Рассказы надо писать весёлые", можно ошибочно воспринять как авторский "манифест", исходя из самого заглавия. Но веселья в "вульгарном" смысле подлинная литература, конечно, не подразумевает, как и директивного "надо", авторского наставления. Заглавие можно воспринимать как своеобразную провокацию – а можно как извинение: чужая фраза, звучащая на отлёте и словно указующая автору (не "прозаику вообще"), вступает в некое противоречие с "общим" (вообще, такое противоречие немаловажно для рассказов Валеева, и это одна из мотиваций прочитать их, задумавшись над собственной жизнью). Собственно рассказ получился совсем не весёлым – в этом угадывается контрапункт с заглавием. А что в "содержании"? Всё те же вечные ценности – но, опять-таки, в виде контрапункта.

"Ну вот, в вестибюле института культуры собираются люди на юбилей старого литературоведа. Большие застеклённые двери раскрыты, и хорошо видно стоящую возле подъезда акацию. Она цветет, жеманится, отвечая каждому ветреному движению воздуха или шмелю-красавцу. Порывается она и вслед входящим в растворённые двери, но почему-то остаётся на месте". Здесь нет противопоставления литературоведа и акации, но есть взаимоотражение; есть скрытое в облике слов, звукописи, в лёгком отступлении от номинативных значений – собственно, то, что и приближает прозаическую речь к истинной поэзии, высшему роду искусства. Рассказ максимально ненавязчив, он строится на деликатном сочетании монтажных планов повествования – жизнь, настоящее и будущее героя, его отношения с матерью, уходящая молодость... Проза вновь максимально открыта читательским интерпретациям, недирективно преподнося "вечные" ценности в их невульгарном значении. Герой же по-чеховски наблюдает за всем со своеобразным медицинским прищуром, как бы из точки отстранённого, но вместе с тем внимательного авторского всеведения; в произведении сходятся прошлое, настоящее и будущее, сосуществуя как бы единомоментно.

В рассказе "Крапинка", написанном в середине 90-х, но опубликованном в августовском номере "Нового мира" в 2026-м, Рустам Валеев противопоставляет "воспоминание" "сновидению".

"А впрочем, зачем было думать о счастье или несчастье, о том, что беспокоило мою жизнь, зачем проклятия властям, и бедности, и любой беде, зачем доискиваться какой-то истины, которая окажется всего лишь моей жалкой версией, в то время как воспоминание значительно и его можно сопоставить только со сновидением, и в нем ты не ограничен ни талантом, ни проницательностью.

Но ведь и воспоминание надо уметь приблизить к сновидению (засмеялся некто, увиденный во сне)".

Настоящая проза – сновидение; здесь мыслительность вновь строится на искусстве антиномий, "большое" противопоставляется "малому".

В сущности, это "сновидение в прозе" и есть индивидуальная оптика Рустама Валеева, которая будто приподнимает его художественный мир над временем.

© Борис Кутенков, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.