В ТИШАЙШЕМ СНЕГУ
ДОМ
* * *
Рисовали дом в разрезе.
Все при деле были, если
сбоку посмотреть:
кто играл на фортепьяно,
кто обедал, кто был пьяный,
горевал, горел.
Кто работал кистью, краской,
кто, стараясь быть прекрасным,
в зеркало глядел.
Кто – на дудке, кто – на скрипке,
кто – в кровати, сонный, зыбкий,
с кошками лежал.
Рисовали жизнь в разрезе,
в сад Юсуповский залезли,
там гремел оркестр,
целовались на скамейке.
Было счастье в человеке,
улица, подъезд.
Чтобы с той картиной вместе
боль предательств, страх репрессий,
плен блокады, голод, смерть –
всё перетерпеть.
ДОМ
Вот дом, его лет сорок нет,
как больше нет и Ленинграда.
Стакан гранёный, желтый свет,
дубовый стол, кровать, буфет...
Здесь бабушка жила в блокаду,
потом с войны вернулся дед.
Здесь дорог каждый миг, предмет,
имея вес и ценность клада.
А что теперь... Другой мой дом,
он тоже не лишён уюта:
стекло и пластик, кафель, хром,
в нём много воздуха кругом.
Быт с одноразовой посудой,
негероическим трудом.
И я, мне кажется, притом
ненастоящая как будто.
_^_
* * *
Октябрь, похолодало так, что руки
в карманы прячешь, двигаясь быстрей.
Листва, ссыхаясь, корчится от муки
у ясеней и старых тополей.
С лицом такого же больного цвета
на Перекопской милый дурачок
на босу ногу в грязных рваных кедах,
как черт из табакерки, мужичок
выпрыгивает в пасмурное утро:
опохмелиться хочет, закурить.
Он юность и беспутство перепутал.
Умерить бы желания и прыть!
Райончик этот брали на заметку.
Кто спился, кто тюремный срок прошел.
Лет семьдесят назад не сигареткой
могли тут угостить – пырнуть ножом.
Для пацана, здесь жившего когда-то
и выжившего – моего отца –
прошу, всмотревшись в прошлое, награды,
той милости, которой нет конца.
_^_
НА ТРАМВАЙНОМ
Если идти по Трамвайному проспекту,
по которому никогда не ходили трамваи,
незаметно для себя правее сдавая,
логику будней нарушив, бредя по следу
бедной памяти бледной, подставленной свету,
попадешь во двор, где в инсценировке
участвуют клены, дубы, воробьи и кошки,
где, люди, как в пьесе, всё делают понарошку
в канареечном доме картонной хрущевки
(наш привет Кузмину Михаилу неловкий).
Для меня становясь с каждым годом ближе,
здесь жила старомодная папина тётка.
Муж её повторял (мне запомнилось чётко):
"Зина, ты что-то скрываешь, насквозь тебя вижу".
А она наливала из фарфоровой супницы жижу,
прозрачная, хрупкая, и смотрела кротко.
_^_
АТЕЛЬЕ
Здесь, на Владимирском проспекте, в ателье
в восьмидесятые мы с мамой мне из драпа
пальто решили шить, хоть были на нуле.
От серой ткани шёл овечий тёплый запах.
Портниха ловко разложила на столе
добротное сукно советского масштаба.
Материальных превращений мир тогда
захватывал, пленял изысками пошива.
Три раза на примерку ездили туда.
С холёным чёрным крупом швейная машина,
булавок быстрый блеск, да пуговки звезда –
и диво дивное из ткани в три аршина,
меня вместившее свободно. Ну и пусть,
что было велико для юной пионерки.
Нет ателье на месте том... какая грусть...
Витрины все горят, а кажется, померкли.
И я в прошедшее, как в зеркало, гляжусь
и вижу, что пальто сработано по мерке.
_^_
БОЛОТЦЕ
Мы свернули с шоссе на дорогу в лес,
вглубь куда-то идущую как придется.
По одной стороне её – край чудес –
зверобоя с кипреем цветной замес,
по другой – сладкой таволги дух, болотце.
Ну а раньше привольно текла река,
полоща ситец неба линяло-синий,
но давно уже стала неглубока.
В ржавом зеркале темные спят века.
И лицо рабы Божьей Анастасии
отражает, застыв навсегда, вода.
Как кулик тот, что хвалит свое болото,
возвращаюсь и я каждый год сюда.
Бурых листьев опавших на дне руда
и песчинок потёртая позолота.
_^_
* * *
Где мы будем, когда нас не будет?
Тот же сад у реки, да не тот.
Вместо яблока – вечность на блюде –
вдохновенного замысла плод,
труд Творца, заварившего кашу
из крупиц жаркой тверди и вод
и в прозрачную хрупкую чашу
опрокинувшего небосвод.
Пусть не розой (какие там розы!) –
кем бы стать ты post mortem хотел?
Лучше странные метаморфозы,
чем бесформенность и беспредел.
Травы, звери любимые близки.
Быть моллюском, но не исчезать!
Две уродливых сущности склизких
поползем мы друг к другу опять.
_^_
* * *
Не успеешь на трамвай, зато
купишь с кофе крафтовый стаканчик.
Торопливо делая глоток:
"Все тебя счастливее, дружок, –
думаешь, – тот бомж и этот мальчик
из семьи вполне благополучной,
не спешащий вечером домой.
Но откуда знаешь, боже мой!
Им, скорей всего, тебя не лучше".
Стыдно быть несчастным в пятьдесят.
Листья с облегчением летят,
и плывет ночная желтизна
с легкостью воздушной кашемира,
в детскую игру вовлечена
отъезжающего в нереальность мира.
_^_
* * *
Последние денечки лета...
Остатки сладки.
В заплатках солнечного света,
печальной радостью согреты,
торгуют бабки.
Опадыш золотого цвета,
салют садового букета,
цветов охапки.
И ты не проходил бы мимо,
мрачнее тучи,
со списком требований длинным,
с желанием неисполнимым
мир сделать лучше.
Голубчик, всё непоправимо,
и жажда жить неутолима.
Купи огурчик!
_^_
ЕЛОЧКА
Сфоткай с елочкой во дворе меня.
Как-никак, а все-таки Новый год,
и его никто ведь не отменял!
Дед Мороз пластмассовый, красный рот.
Ледяные звёзды, шары... Похож
этот год на прошлый. Тоску и страх,
взяв иголку хвойную, не зашьешь
в узелок, не бросишь в сугроб впотьмах.
Сделай кадр, увидишь на нем ясней:
атмосферу праздника сохраня,
за еловой зеленью, в глубине,
серый волк стоит за спиной моей,
и горят глаза его – два огня.
_^_
* * *
Засыпай, засыпай, засыпай...
Этот день, этот век позабудь,
эту комнату, улицу, край,
по колено, по пояс, по грудь
оказавшись в тишайшем снегу.
Он засыпал проспекты, дома.
Потерявшись, найти не могу
и себя, как во сне, я сама.
Радость, счастье, любовь замело,
под сугробами – горечь обид.
И оставшейся жизни тепло
в горле комом стоит.
_^_
* * *
В бутылке пустой, из-под пива,
весеннего воздуха свет.
Стоит у скамейки красиво
такой бесполезный предмет –
лишь форма, лишённая смысла,
зеленого цвета стекло.
Оса подлетела, зависла,
её что-то здесь привлекло.
На горлышко села, вкусила,
крылатую легкость храня.
И счастья горячая сила
невидимым жалом пронзила
меня!
_^_
* * *
Два поэта идут будто рядом.
День к весне начинает разбег.
В бледно-розовом и синеватом –
тень от дыма и тающий снег.
Словно Тютчев сбежал от участья
всех родных, претерпев на веку.
Словно жалобный Анненский счастье
потерял в одряхлевшем снегу.
Страсть, отраву бесплодных хотений,
все, что жаждало и не сбылось,
к "невозможно" любовь – эти тени
проходили когда-то насквозь.
_^_
* * *
Заходит ко мне в Фейсбук
недавно умерший друг,
комментирует стих, ставит лайк.
Отправляю сообщение: "Как?"
Отвечает: "Кажется, Насть, сберечь
получается только речь.
Она без меня поневоле
течь продолжает, что ли,
убедительней стала, живей,
не нужны мы ей.
Тело хотело, а голова
не те выбирала слова.
Альфу, омегу включил алфавит –
сам за себя говорит.
Форма пропала, осталась суть,
как без дороги путь, –
всё только нужное для души.
Будешь скучать – пиши".
_^_
|
