ЗА ЧТО?

Вот, пишут, дедовщину изжили. Вы ещё скажите, что воровать перестали. И не забудьте добавить, что дороги построили и дураков днём с огнём не найдёшь.

Не изжили, не перестали, не построили, а дураков пруд пруди, их-то, прудов, как раз поубавилось, а те, что ещё вроде бы при воде, лучше бы высохли, такое в них плавает, что не хочется и называть: слова больно противные, рот только поганят.

Так вот, дедовщина. Не знаю, я, хоть когда-то служил, но, положа руку на сердце, скажу, по блату большому пристроили, ко мне и офицеры навытяжку подходили. А после того, как кое с кем с пирожными всякими почаёвничал, даже у полковников обе руки сами тянулись мне честь отдавать. Про генералов врать я не буду, и так на меня многое вешают: пьяница, сумасброд, скандалист, не буду врать – под руку не попадались.

Так что Бог с нею, с армией, а в нашем, так сказать, секторе общества, гражданского или какого ещё, ох, как процветает. К соседу моему, тому, который вроде монаха, не подступись, интеллигентно так, но сквозь зубы, вроде как у нас в деревне сплёвывали шелуху: "Что угодно вам, юноша?" Это я значит юноша?! "Да вы, сударь, хоть знаете, сколько было жён у меня? А детей? Не то что, простите за сравненье, у вас. Как же вы так к почтенному человеку смеете обращаться? Да, не профессор я, но – поэт! А поэтам слишком большая учёность только во вред. Ведь поэзия, как верно Великим замечено, должна быть слегка глуповата".

И что же? Ответил мне? Ни словечка, ни звука. Как смотрел прямо в какую-то даль, так и смотрит, словно я птичка какая: пропищала – и прочь, в небо синее, на простор. Или того хуже, тварь какая дрожащая, как другой Великий сказал, и права слово вымолвить не имею. А ещё сосед называется. Да, он давно здесь квартирует, а я недавно совсем. Права на место у него и у меня одинаковые. Может, он думает, что я неуч какой. Может, в его физике-химии и не силён, но в иных науках, о литературе не говорю, хоть кому дам фору немалую. Про Пугачёва, к примеру, всё, что библиотекарша принесла, прочитал. Не сразу. Но какое это имеет значение?

Про второго соседа и вовсе боюсь слово сказать. Честно: страшно и подступиться. Так над толпой возвышается, что только подползти на карачках, башмаки пыльные облобызать. Только до этого не унижусь. Человек звучит гордо. Слышали? А я не просто сам по себе человек, я – поэт, и даже перед Шекспиром или, скажем, Данте с Петраркой на корячках ползать не буду. Рождённый ползать не полетит, сколько он ни старайся, ни разбегайся, а я не ползать рождён, но жечь глаголом сердца! А величие соседа, как есть, признаю. И – преклоняюсь. Никуда сбрасывать никому не позволю. А ползать, хоть убейте, не буду.

Может, убить и не собираются, хотя вокруг моей смерти целый пруд этого самого замутили, но презирают: выскочка, нувориш в блестящих ботинках и галстуке шёлковом, это уж непременно, это уж точно, наверняка мне припомнят. И не скрывают. Тот, хоть слово, пусть презрительное, но всё-таки молвил, а этот даже глаз не скосил. Правда, я близко не подходил: побоялся, что шуганёт, так вдали невидимым постоял. Но мог бы и встрепенуться, каким-то неведомым чувством меня ощутить: если рыбак рыбака, то поэт поэта – тем более.

Нет. Не глянул. Не ощутил. Не снизошёл. Я, мол, с тремя царями жил-поживал, с одним даже тет-а-тет говорил обо всём таком личном и о судьбах отечества. Ну, а ты? Нет, уж, даже ему тыкать себе не позволю. Извольте, милостивый государь, на вы и по имени-отчеству ко мне обращаться. Только кому это я говорю? Мы ведь с этим соседом и не знакомы, друг другу мы не представлены.

Ладно. Бог им судья, соседям моим. Пусть гонором тешатся, а мне не пристало. Я – народный поэт. Меня на праздники, именины и прочее за столом хором поют. А его? Кто-нибудь слышал? О профессоре вообще не говорю. Ха-ха-ха, представил себе, как его формулы, выпив по третьей, за столом распевают.

Аш два о, да аш два о Залетело к нам в окно, Ты, Маруся, не зевай Ты окошко закрывай!

Вот бы глупость эту Великому спеть. А что? Наверняка б оценил. Не всё же думы великие думать на берегу пустынных и других разных волн. Он ведь и посмеяться любил. Великий был пересмешник. Да и блядун каких мало. Я ему не гожусь и в подмётки. Хотя, конечно, охота сравнить донжуанские списки, только сперва свой надо составить, начиная...

С кого, право, начать? Один раз на сеновале по пьяни вписывать или как? Тем более, чем там кончилось, утром не вспомнил, а спросить её постеснялся. Не теперь до истины добираться. Только представьте, пишу ей письмо с того света, без марки: дойдёт ли? А если дойдёт, то вспомнит про сеновал, про меня? А если вспомнит, придёт охота ответить? К тому же может и грамоте вовсе не знает, не обучена, ей это на кой?

А как было бы здорово нам всем подружиться! Собирались бы по-соседски. Профессор нас просвещает. Великий о грядущем вещает. Я под гармошку пою о любви. Вспоминаем, выпиваем, закусываем.

Былое и думы! И я ведь не последний в стране человек. Всякое, конечно, случалось. Но с кем не бывало? И с профессором выходили недоумения, про Великого и вовсе нечего говорить, по молодости ох как чудил: и с цыганами, и к жене генерала через окошко хаживал по ночам, и крепостных девок брюхатил, и в картишки миллионы спускал. И ничего. Всё с рук без последствий сходило. И царь любил-не-любил – за что его спрашивается любить? – однако же миловал, лаской царскою не оставлял.

А мне что от власти? Шиш, а не ласка. И то сказать, не цари, красная кровь, не голубая, а то и вовсе жидишки. Что им русский поэт? Медведь сиволапый. Сивуху жрёт, макухою заедает.

А ведь это они выбирают для народа поэтов, это они народу русскому выразителей его дум назначают. А сами псевдонимчиками вражью суть свою прикрывают. Истому русаку даже стыд свой нечем прикрыть, чуть ли не в лаптях по столице рыскает в поисках пропитания. Какой аванс? Вы это о чём? Хотя, честно сказать, мне жаловаться, конечно, грешно. Только муторно это. Так и тянет в кабак: напиться, забыться, куда-нибудь завалиться – донжуанский список пополнить, чтобы перед Великим не было стыдно.

Если разобраться, кто он, и кто я? Росточком гномик, в чём душа только держится. И чем баб он берёт? Не то что я. И ростом повыше, и телом пошире, и – не знаю, как у него – но мне не стыдиться, упрятав, а гордиться, предъявляя граду и миру, надо б по чести.

Я не бахвалюсь. В этом не раз меня убеждали и те, кто сподобился в список попасть, и те, кто чести такой не удостоился, а так, комплиментом, авансом. Не обессудьте, список ведь не резиновый, а я не всесильный, да и времени на всё не хватает, иногда и стихи надо писать, а то народ позабудет. У него память короткая, постоянно о себе надо напоминать. К тому же охотников в народные поэты попасть неисчислимая рать. И некому рявкнуть: куда со свиным рылом лезете, недоумки, какого всю дорогу кровь с любовью рифмуете, тоже мне подкидыши чёрного человека, петербургского немчуры, у которого ни России, ни русского, Русь себе выдумал, в жёны её себе произвёл, будто распоследнюю девку кривую, горбатую, и терзает её по ночам стихами, словно орёт на неё, вместо того, чтобы...

Да ладно. Бог или чёрт ему судия. Только уж памятника не жди, немчура, не поставят. Не дождёшься. Небось возмечтал: водрузят тебя рядом с Петром, у хвоста его лошади, да ещё и напишут, мол, великому от народа в благодарность, ну и что-то ещё. А пацаны к этому обязательно припишут похабное. Как пить дать. Это как водится. Это как голуби и прочая нечисть пернатая: загадит – ничем не отмыть.

А мне? Что мне? Памятник говорите. Мне он ни к чему. Разве что соберут мужики кто побогаче и бюстик в деревне соорудят: знай, мол, наших, не лыком шиты, не пальцем мы деланы. А если в раж войдут, перепьют, да решат весь мир переплюнуть, тогда поскачет на бронзовой лошадёнке бронзовый пацанёнок в портках – будто в ночное. А то и вовсе во хмелю расстараются: без порток лепи его, леший!

Покрывало сдёрнут – бабы заголосят, зенки девки повылупят. И то сказать, есть у поэта народного на что посмотреть: не жидишка, не немчура, но русский человек слова русского не чурается, правду-матку и прочее режет, словно краюху, прижав к груди, будто ножом по горлу, широко от души нарезает.

Ещё поглядим, кто тут первый поэт, кто из нас Пугачёв, а кто какой-нибудь Габсбург паршивый!

Памятника не просил – сами поставили. И не в селе среди берёзок-осинок – повывелись там раскудрявые мужики – а в городе, в столице, и не просто так где-нибудь в захудалом дворе возле помойки – на центральном бульваре. С одной стороны профессор стоит длиннополый такой, на учёного монаха похожий. А с другой – самый-самый, от начала века и до скончанья его самый Великий, в пелерине, шляпу снял перед городом, перед народом, в руке держит и смотрит тоскливо, презрительно на людишек, на городской муравейник. Это раньше, при воздвижении на монастырь, на Храм он смотрел, голову слегка перед ним пригибая, а ныне...

Вот такие соседи. Вот такого сподобился. И творец мой постарался на славу. Не хлипкий, не пьяный – красивый мужчина в самом соку перед народом стихи в уме сочиняет. Вот-вот рот откроет – провозгласит про родину, мать, друзей и даже про пса знаменитого. Только кому? Той швали, которая два раза в день на бульваре здесь ошивается, друг друга, заливаясь, облаивает?

Да ещё вот. Я-то не знал: не в зеркало гляжусь – в вечность вглядываюсь исподтишка. Так вот, на штанах творец мой складки, как положено, в нужных самых местах изобразил. Слышу пацан с девчонкой эти складки мои обсуждают.

– Глянь, – она ему.

– Ну, – отвечает. Это у нынешних такой глубокомысленный диалог.

– Глянь туда, – и телефоном на складки показывает.

– И что? – Вопросительно отвечает.

– А то, – она ему объясняет.

– Чего – а то? – Вопросами её донимает.

– Ты что тупой?

– Сама ты тупая.

– А то, что сколько у него там в штанах, целых два бронзовых. – От напряжения самой длинной фразой в жизни своей разразилась.

– Ну и?

– А у тебя там сколько?

– Я не памятник и не поэт. Тебе что, одного не хватает?

Не нашлась с ответом. Смолчала. Но губу закусила. Видно, затосковала. Скверный признак для парня. Больно разоткровенничался, зачастил словами, словно слюну, их разбрызгал. Отольются ему девичьи слёзы, миру невидимые.

Нынешние парни как парни, если, конечно, из себя девок не корчат, а вот девицы, ну, совершенно бесстыжие. Ладно, слова. Но и ужимки и жесты у них совсем неприличные.

Я вроде бы как в зелёной нише стою, слегка, самую малость, не совсем на виду у прохожих, которых даже вечером на бульваре немало. Так вот, совершенно меня не стесняясь, эти девицы хватают парней, как мы когда-то парнями сельских барышень наших. А бывает, что в сумерках – шмыг ко мне, видно, приспичило, бух на колени, и на всю округу – чмок-чмок, прости, Господи, я ведь и сам не монашьего рода.

Это, кстати, большая проблема. Может, профессору-монаху и вовсе не надо, но нам с Великим – я себе не равняю – податься некуда совершенно. Мы ведь только с каменными и бронзовыми можем вступать в зазорные отношения. А они все – мужики! К чему нас власти подталкивают? Не на зоне ведь! Хоть и памятники, однако на воле. Свободными вытесаны мы и отлиты! Нет, чтобы баб, девиц красных, да хоть каких, вытесали-бы-и-отлили. А так...

Всё в сизом мороке исчезает, в сером тумане: и памятники, и любови, вся прошлая жизнь. И чего это я к немчуре прицепился? По-своему человек был несчастный. Все поэты несчастны. И кто их производит в поэты? За грехи какие? За что?

Зато какие бывают ранними утрами ласковые восходы. А снег... Редко бывает ныне пушистый и тёплый – все беды и горести позабудешь.

А может, ещё кто додумается берёзку в моём уголке посадить. Буду по ночам её обнимать. Не всё же по пьяни жён чужих ласкать-миловать беспробудно.

© Михаил Ковсан, 2025.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025.
Орфография и пунктуация авторские.

Книга отзывов

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"

Борис Бюргер. Вечный кот. Повесть, Часть 1. [Довольно давно – лет где-то пятнадцать назад – я наконец овладел русской грамотой и прочитал пару-тройку романов весьма популярного у...] Яков Каунатор. Белый аист московский... Эссе. [О жизни, времени и творчестве Владимира Высоцкого. Эссе из цикла "Пророков нет в отечестве своём...".] Рэй Армантраут: Из новых стихов 2024-2025 года. Переводы с английского Яна Пробштейна. [Новые стихи из будущей книги американской поэтессы Рэй Армантраут "Безопасные комнаты" (Safe Rooms, 2026).] Владимир Алисов. Ступени. Стихотворения и миниатюры. [я всё ещё / жив / пока со мной / моё детство / и неумение жить] Игорь Гонохов. Оттенки света и иронии. [Если только сможешь – не пиши, / ни от скуки, ни от чувств, ни сдуру. / Не смеши свои карандаши. / Не расстраивай клавиатуру...] Виктор Кустов. Изменчивый мир. Рассказы. [На двери подъезда заплаткой белело крупно: "Зодчие времени". И красным – цифра домового вечернего прайм-тайма и место сбора – подвальный холл...] Михаил Ковсан. За что? Рассказ. [Памятника не просил – сами поставили. И не в селе среди берёзок-осинок – повывелись там раскудрявые мужики – а в городе, в столице...] Ингвар Коротков. О поэзии "птенцов" гнезда прилепинского... С клопами. Статья. [На прилепинской почве уже взросло целое племя – талантливых и неистовых. Как сказал бы дед Щукарь из шолоховской прозы: "все как один – яечки румяные...] Литературные хроники: Владимир Буев. Вдохновение не ищет времени. [Презентация новой поэтической книги Марлены Мош "Я не знаю, о чём я" в рамках арт-клуба "Бегемот Внутри".] Сергей Комлев. Не приедет автобус обещанный. [Не ждать, не бояться, не гуглить. / Не врать, не болтать, не спешить. / Седые, умолкшие угли / в уснувшем костре ворошить...] Читайте также: Владимир Алейников. Ангелы | Артём Ангелопуло. Одинаковые сны | Ника Батхен. Места и имения | Юрий Бородин. Творческие портреты поэтов-современников | Владимир Буев. Писательница, которая в Антарктиде хотела обнять пингвинов, но ей не разрешили | Андрей Бычков. На пороге | Не ленив и очень любопытен | Гадание по динамическому протоколу (О книге СКК "Эзотопы") | Надежда Герман. Ледяная леди Изольда | Борис Кутенков. Избранные записи из телеграм-канала – 2025 год. Часть I | Ирина Романец. Плеск моря в кончиках пальцев | Владимир Серебренников. Отсутствующий пейзаж | Евгений Антипов. Лев Толстой как неопознанный феномен | Вячеслав Арасланов. Надо жить, наверное, попроще... | Андрей Баранов. На излёте лета