МЕДУЗА ОСЕНЬЮ
СО ДНА
Голос слепого моллюска, пробиваясь сквозь толщу вод
(так карабкается альпинист на вершину Монблана),
достигает поверхности моря, и она принимает его
в себя и усиливает, как натянутая мембрана.
Голос моллюска - глубже и резче резьбы по кости -
оставляет на ней следы. Наглотавшися донной дури,
волны внезапно чувствуют нервозность и беспокойство
и приближенье бури.
Буря придет - большая, ужасная, как припадок.
Пара мгновений - и морю станет в границах узко.
Бог поднесет его к уху, как раковину-рапану,
и услышит далекий голос крошечного моллюска...
_^_
ОН ЧУВСТВУЕТ
Небо как будто выцвело. Листва - мертва.
Сизым дымком подернута вся округа.
Ветер относит в сторону их слова,
и, стоя лицом друг к другу, они не слышат друг друга.
Оба стоят под деревом. Облетают и гнутся липы.
И когда невесомый ветер гонит листву на склон,
их слова зависают в воздухе, как аквариумные рыбы,
натолкнувшиеся на стекло.
И когда она снимает с пальца кольцо
и бросает его на землю - он молчит и сутулится.
И солнце с бездушной тщательностью освещает его лицо,
как фонарь - опустевшую улицу.
А потом он усмехается и начинает зевать,
как будто в ее словах нет никакого смысла.
И кольцо ее с гулким звоном падает на асфальт,
как использованная гильза.
И когда она поворачивается, чтоб перейти черту
и уйти навсегда (туда, где чернеют кровлями дачи),
зрачки его гневно вспыхивают, как два выстрела в пустоту,
и лицо его дергается - как от отдачи.
Он сжимает ладонями сердце: "Она права!"
И хочет бежать за ней, но схватившись рукой за дерево,
оседает на землю, и несказанные слова
перекатываются эхом в его опустевшем черепе.
_^_
ОНА ЧУВСТВУЕТ
Ветер прохладной волной обдувает тело.
И тело отвечает пониженной температурой.
Но что-то внутри нее настолько оцепенело,
что после ее ухода будет стоять скульптурой -
здесь, в почерневшем парке. Лист шуршит в волосах.
И грусть, завернувшись в тусклый свет ноября,
крошечным насекомым застывает в ее глазах,
как в куске янтаря.
Слез, рыданий не будет. Наволочку не зальет
влагой соленой. А то, что в душе у нее - Сахара,
выдадут лишь лицо, полинявшее, как белье,
и глаза, потемневшие от загара.
Туфелек быстрый цокот, гулкий, как сердца стук,
шея, лицо, спина - движением разогреты.
В мире, где время тихо покусывает мундштук,
глядя на уголек дымящейся сигареты.
_^_
МАШИНА
Вечереет. Скоро стемнеет. Но пока - светло.
За окном останавливается машина, похожая на черный гроб.
Невидимая рука опускает тонированное стекло.
Сигарета описывает дугу и врезывается в сугроб.
Стекло поднимается. Выплюнув облако, резко
машина с утробным рыком трогается с места,
набирает скорость, и уносится из среды
в четверг. И снег заметает ее следы.
Следящий за временем, выбитый из седла,
чем больше я наблюдаю, тем тщательнее оно
соскребает мое отраженье с замызганного стекла,
оставляя на нем - от дыханья - маленькое пятно.
И так каждый день: машина... Прискорбный факт,
но тебе я скажу как другу, пока мы с тобой одни:
знай, что эта не просто машина, а чудовищный катафалк,
отвозящий на кладбище вечности умершие дни.
Ветер швыряет вслед ему вместо роз
комья белого снега. В деревьях, словно в венках, -
белые ленты. А на снегу - следы от его колес,
как дорожки от слез, оставшиеся на щеках.
_^_
ПЕРЧАТКА
Кожаная перчатка, хранящая теплоту
маленькой кисти. Раструб, скрывающий наготу
маленьких пальцев. И ненавидящий собственную немоту!
(Как же ей рассказать, как на краю дивана,
хозяйка ее, волнуясь, - то снимала, то надевала.
А когда чужие пальцы хозяйке легли на бедро,
перчатка заизлучала собственное тепло.)
Руку жадно обвив, словно плоское жало,
перчатка впивалась в ладонь, она ей принадлежала
каждою порой. А ночью, расставшись с рукою,
хранила в ночи ее запах с волнением и тоскою.
Утром рука не вернулась. Рассвет заляпал
раму желтушным светом. Перчатка упала на пол.
Нелепая, как медуза, выброшенная на сушу,
или как плоть, по ошибке пережившая душу.
_^_
КАРТА ПРОИГРАННОЙ ВОЙНЫ
Внутри человека идет война.
Она начинается в раннем детстве.
А к старости его кожа повсюду испещрена
стрелками и пунктиром, как карта военных действий.
Поры, извивы жил - рек, ручейков, канальцев...
Военнопленные годы, запертые в вагон...
Сумрачный полководец сомнет эту карту в пальцах,
скажет "мы проиграли!" и бросит ее в огонь.
_^_
ТРИ ГОЛОСА РОЖДЕСТВА
"Вот и пришло Рождество. А с ним к нам пришел тот свет,
который светил младенцу две тысячи с лишним лет
назад. Он тускло мерцает, как лампа сквозь тюль метели.
И настоящее чудо в том, что мы его не проглядели".
"Две тысячи лет назад еще не было веры, блуда
и предательств, а был лишь пар из ноздрей верблюда.
И ты видишь сейчас, как, взлетев над мешком заплечным,
этот пар устремляется к небу и путем застывает Млечным".
"И две тысячи лет спустя, такою же точно зимою
любовники шепчут во тьме: "спасибо, что ты со мною".
И их шепот сливается с шорохом снега и ветра.
И сам становится снегом..." "Как мраморная Деметра".
"Среди белых сугробов, подсвеченных фонарями,
невесомо чернеют деревья в оконной раме,
как написанное иероглифами японское стихотворенье,
где за строгим, печальным тоном прячется надежда на счастье и избавленье".
И все повторяется вновь...
"На мохнатые спины верблюдов пристроив мехи с вином,
смотрят волхвы в пространство, обернувшееся полотном
Питера Брейгеля-старшего, на котором охотники торопятся на свиданье
с родными людьми, уставшими от предчувствий и ожиданья".
"По колено в сугробах бредут они к детям своим и женам,
но, наткнувшись на вечность, застывают, как статуи, в воздухе напряженном".
И все повторяется вновь...
"Деревья чернеют - без листьев и тени, как в самом начале творенья, -
как написанное иероглифами японское стихотворенье.
И их всех заметает время - волхвов, пастухов и все прочее.
Лишь следы человека ведут по пустыне, как новое многоточие".
_^_
|
