МЕДУЗА  ОСЕНЬЮ * СО ДНА * ОН ЧУВСТВУЕТ * ОНА ЧУВСТВУЕТ * МАШИНА   * ПЕРЧАТКА * КАРТА ПРОИГРАННОЙ ВОЙНЫ * ТРИ ГОЛОСА РОЖДЕСТВА СО  ДНА Голос слепого моллюска, пробиваясь сквозь толщу вод (так карабкается альпинист на вершину Монблана), достигает поверхности моря, и она принимает его в себя и усиливает, как натянутая мембрана. Голос моллюска - глубже и резче резьбы по кости - оставляет на ней следы. Наглотавшися донной дури, волны внезапно чувствуют нервозность и беспокойство и приближенье бури. Буря придет - большая, ужасная, как припадок. Пара мгновений - и морю станет в границах узко. Бог поднесет его к уху, как раковину-рапану, и услышит далекий голос крошечного моллюска... _^_ ОН  ЧУВСТВУЕТ Небо как будто выцвело. Листва - мертва. Сизым дымком подернута вся округа. Ветер относит в сторону их слова, и, стоя лицом друг к другу, они не слышат друг друга. Оба стоят под деревом. Облетают и гнутся липы. И когда невесомый ветер гонит листву на склон, их слова зависают в воздухе, как аквариумные рыбы, натолкнувшиеся на стекло. И когда она снимает с пальца кольцо и бросает его на землю - он молчит и сутулится. И солнце с бездушной тщательностью освещает его лицо, как фонарь - опустевшую улицу. А потом он усмехается и начинает зевать, как будто в ее словах нет никакого смысла. И кольцо ее с гулким звоном падает на асфальт, как использованная гильза. И когда она поворачивается, чтоб перейти черту и уйти навсегда (туда, где чернеют кровлями дачи), зрачки его гневно вспыхивают, как два выстрела в пустоту, и лицо его дергается - как от отдачи. Он сжимает ладонями сердце: "Она права!" И хочет бежать за ней, но схватившись рукой за дерево, оседает на землю, и несказанные слова перекатываются эхом в его опустевшем черепе. _^_ ОНА  ЧУВСТВУЕТ Ветер прохладной волной обдувает тело. И тело отвечает пониженной температурой. Но что-то внутри нее настолько оцепенело, что после ее ухода будет стоять скульптурой - здесь, в почерневшем парке. Лист шуршит в волосах. И грусть, завернувшись в тусклый свет ноября, крошечным насекомым застывает в ее глазах, как в куске янтаря. Слез, рыданий не будет. Наволочку не зальет влагой соленой. А то, что в душе у нее - Сахара, выдадут лишь лицо, полинявшее, как белье, и глаза, потемневшие от загара. Туфелек быстрый цокот, гулкий, как сердца стук, шея, лицо, спина - движением разогреты. В мире, где время тихо покусывает мундштук, глядя на уголек дымящейся сигареты. _^_ МАШИНА Вечереет. Скоро стемнеет. Но пока - светло. За окном останавливается машина, похожая на черный гроб. Невидимая рука опускает тонированное стекло. Сигарета описывает дугу и врезывается в сугроб. Стекло поднимается. Выплюнув облако, резко машина с утробным рыком трогается с места, набирает скорость, и уносится из среды в четверг. И снег заметает ее следы. Следящий за временем, выбитый из седла, чем больше я наблюдаю, тем тщательнее оно соскребает мое отраженье с замызганного стекла, оставляя на нем - от дыханья - маленькое пятно. И так каждый день: машина... Прискорбный факт, но тебе я скажу как другу, пока мы с тобой одни: знай, что эта не просто машина, а чудовищный катафалк, отвозящий на кладбище вечности умершие дни. Ветер швыряет вслед ему вместо роз комья белого снега. В деревьях, словно в венках, - белые ленты. А на снегу - следы от его колес, как дорожки от слез, оставшиеся на щеках. _^_ ПЕРЧАТКА Кожаная перчатка, хранящая теплоту маленькой кисти. Раструб, скрывающий наготу маленьких пальцев. И ненавидящий собственную немоту! (Как же ей рассказать, как на краю дивана, хозяйка ее, волнуясь, - то снимала, то надевала. А когда чужие пальцы хозяйке легли на бедро, перчатка заизлучала собственное тепло.) Руку жадно обвив, словно плоское жало, перчатка впивалась в ладонь, она ей принадлежала каждою порой. А ночью, расставшись с рукою, хранила в ночи ее запах с волнением и тоскою. Утром рука не вернулась. Рассвет заляпал раму желтушным светом. Перчатка упала на пол. Нелепая, как медуза, выброшенная на сушу, или как плоть, по ошибке пережившая душу. _^_ КАРТА  ПРОИГРАННОЙ  ВОЙНЫ Внутри человека идет война. Она начинается в раннем детстве. А к старости его кожа повсюду испещрена стрелками и пунктиром, как карта военных действий. Поры, извивы жил - рек, ручейков, канальцев... Военнопленные годы, запертые в вагон... Сумрачный полководец сомнет эту карту в пальцах, скажет "мы проиграли!" и бросит ее в огонь. _^_ ТРИ  ГОЛОСА  РОЖДЕСТВА "Вот и пришло Рождество. А с ним к нам пришел тот свет, который светил младенцу две тысячи с лишним лет назад. Он тускло мерцает, как лампа сквозь тюль метели. И настоящее чудо в том, что мы его не проглядели". "Две тысячи лет назад еще не было веры, блуда и предательств, а был лишь пар из ноздрей верблюда. И ты видишь сейчас, как, взлетев над мешком заплечным, этот пар устремляется к небу и путем застывает Млечным". "И две тысячи лет спустя, такою же точно зимою любовники шепчут во тьме: "спасибо, что ты со мною". И их шепот сливается с шорохом снега и ветра. И сам становится снегом..." "Как мраморная Деметра". "Среди белых сугробов, подсвеченных фонарями, невесомо чернеют деревья в оконной раме, как написанное иероглифами японское стихотворенье, где за строгим, печальным тоном прячется надежда на счастье и избавленье". И все повторяется вновь... "На мохнатые спины верблюдов пристроив мехи с вином, смотрят волхвы в пространство, обернувшееся полотном Питера Брейгеля-старшего, на котором охотники торопятся на свиданье с родными людьми, уставшими от предчувствий и ожиданья". "По колено в сугробах бредут они к детям своим и женам, но, наткнувшись на вечность, застывают, как статуи, в воздухе напряженном". И все повторяется вновь... "Деревья чернеют - без листьев и тени, как в самом начале творенья, - как написанное иероглифами японское стихотворенье. И их всех заметает время - волхвов, пастухов и все прочее. Лишь следы человека ведут по пустыне, как новое многоточие". _^_

© Ренат Гильфанов, 2004-2026.
© Сетевая Словесность, 2005-2026.