Интервью с Владимиром Алейниковым
к 60-летию создания СМОГа

С Владимиром Алейниковым беседует член СМОГа, поэт и журналист Вячеслав Самошкин

- Какую роль сыграло это творческое объединение молодых поэтов для возвращения русской поэзии "на круги своя" – после десятилетий идеологического прессинга на литературу и искусство?

– СМОГ появился очень вовремя. Его возникновение было предопределено. В стране формировались и утверждались новые порядки. Их жёсткость уже ощущалась всеми. Что будет впереди – толком никто не знал. Обещанный ранее коммунизм через двадцать лет – былого энтузиазма ни у кого не вызывал. И становилось понятно, что, несмотря на всевозможные призывы, обещания и лозунги, всех нас, видимо, ждут долгие, однообразные годы некоего разрешённого существования, с бесчисленными ограничениями и запретами, при наличии которых о нормальной жизни, и тем более – о желанной свободе, следовало забыть навсегда. В литературе и в искусстве это просто не могло не проявиться. Андеграунд и самиздат – вовсе не случайные явления. Это сознательное противопоставление свободного творчества всевозможной официальщине. Отважный вызов. По существу – решительное "иду на вы!" И вот в январе 1965 года внезапно, неожиданно для многих, поразив и молодёжь, и людей старших поколений, ошарашив суровые власти, намереваясь жить по собственным законам и правилам, словно вспыхнувшее на мрачном небе созвездие молодых и талантливых поэтов, стремительно обрастая различными толкованиями и слухами, с каждым днём всё более укрепляя небывалую по тем временам собственную известность, возник наш СМОГ. И роль его для возвращения русской поэзии "на круги своя" значительна и несомненна. Мы сумели выразить в наших стихах, да и в прозе, многогранность, сложность, неповторимость жизни, и её постоянную новизну, и, несмотря на обилие горестей, её драгоценную радость, сумели продлить дыхание русской речи, сумели состояться в творчестве. То есть – в итоге победили. Какой ценой далась нам эта победа – серьёзный и важный вопрос. Но она – есть. И державинское "гром победы, раздавайся!" слышно и сейчас, в новом столетии. Не надо ни приуменьшать, ни преувеличивать значение СМОГа. Он один такой. Особенный, уникальный. Его не выбросишь из истории литературы. Он и теперь воздействует на живущих в нынешней реальности современников. И творчество смогистов говорит само за себя. А лучшие образцы этого творчества – долговечны.

- Члены СМОГа стремились освоить великое наследие, и прежде всего, Серебряного века, стремились возродить формы творческого общения поэтов, которые существовали в ту эпоху, и даже в период после запрета СМОГа. Удалось ли им восстановить прерванную связь времен?

– Великое наследие русской поэзии каждый из нас осваивал по-своему. Никаких рецептов постижения таинства нет. Одним ближе был авангард, другим – классические стихи, третьи – совмещали и то, и другое. Важен – синтез. Важно – умение понять и обобщить созданное самыми разными поэтами. Необходимо совершенствоваться, работать. И – обрести свой собственный голос. А вот общение – было у нас настоящее, редкостное, нужное нам тогда позарез, и оно не только помогало нам, но и спасало. У нас была среда. Вспомним утверждение Чаадаева: "Слово звучит лишь в отзывчивой среде". Поэтому и общее название моей серии книг прозы о былой эпохе – "Отзывчивая среда". А каждая из составивших серию книг имеет своё название. Наша среда была сплочённой, живучей, стойкой. Не каждый залётный гость мог в неё попасть. В ней были – все свои. С годами, к сожалению, выяснилось, что всё-таки проникали в неё некоторые мерзавцы, работавшие на соответствующие органы, и пакостили, гадили, и немало было из-за них неприятностей, не только у меня. Поразительно, что в период расцвета СМОГа мы, совсем ещё молодые, таких типов просто не замечали. Мы жили поэзией. И наше общение, наша среда – общее наше достояние, дорогое для нас и тогда, и сейчас. Нам не нужна была политика. Нас объединяло – творчество. И мы не восстанавливали прерванную связь времён. Для нас она никогда не прерывалась. Мы её – продлевали.

- Что из наследия смогистов переживет свое время, навсегда останется в золотом фонде русской поэзии?

– Сейчас уже ясно, что лучшее из написанного смогистами пережило и тридцать пять лет минувшего двадцатого века, и двадцать пять лет нового двадцать первого века. Знаю, что и в дальнейшем, даже при условии некоего отбора, будет оно жить. Ведь СМОГ – магнетическое явление. Он и теперь непрерывно притягивает к себе всё новых и новых людей, изучающих то, что создано нами, старающихся это понять, с явной пользой для себя. Есть, увы, нынче и такие молодые, шустрые деятели, которые довольствуются слухами и сплетнями, всякими бредовыми историями, этаким "жареным", и сочиняют статейки и даже книжки, состоящие из сплошного вранья, напрочь забывая о том, что главное для нас – литература. Этим дурацким сочинителям следует напомнить слова великого художника Анатолия Зверева: "Старик, тебя никогда не били!" Уж кого-кого, а Зверева били непрерывно и ни за что, за то, что был он художником. Сейчас в Москве есть музей Зверева. Говорю это потому, что и мне в прежние годы устроили семь сотрясений мозга, и сказывается это до сих пор. Но этих псевдосочинителей бьёт наповал сама их бездарность и глупая наглость. Так что отправим их в баньку с тараканами, там им самое место. А более-менее толковые тексты и даже исследования о СМОГе – в умеренном количестве – всё-таки есть. И слава Богу, что – так. Достойно пережить своё время стихам – непросто. Например, я давно заметил, что стихами Губанова неумеренно восторгаются нынешние молодые люди с неуравновешенной психикой. А нормальные люди – как и полагается, трезво оценивают их. И находят в них и важное для себя, и дорогое, и даже сокровенное. Такое происходит – со всеми поэтами. Конечно, читатель – "поэта невидимый друг", так сказала Ахматова. Но читатель всегда выбирает из стихов поэта лишь необходимое для себя, в какой-то период жизни, а потом стать близкими для него могут совсем другие стихи. Все знают, что и в период СМОГа, и в шестидесятые, и частично в семидесятые годы, мои стихи были более авангардными, чем в зрелый период творчества. И эти стихи почему-то близки и дороги многим молодым людям. И мне часто пишут: "Где найти ваши ранние стихи? Переиздайте, пожалуйста, ваши ранние книги стихов!" Их можно понять. Их молодость перекликается с моей. А другим людям, и молодым, и старше по возрасту, интересны, важны и дороги мои более традиционные стихи, но и в них ведь всегда есть необходимейшая новизна. Поэтому – сколько читателей, столько и взглядов, и мнений. Часто вспоминаю слова Николая Заболоцкого о том, что лицо у стихотворения должно быть спокойным. А сколько там, за внешним этим спокойствием, бушует страстей – умный читатель поймёт. Я не обязан гадать, и тем более предрекать, что из наследия смогистов навсегда останется в золотом фонде русской поэзии. У стихов – своя жизнь. И они именно в нужное время сами придут к читателям. Книги – сами приходят к людям. Так бывает всегда.

- Ты, Владимир Алейников, основатель СМОГа наряду с Леонидом Губановым, создал и опубликовал большую серию воспоминаний, монографий и замечательных портретов поэтов, рассказал об атмосфере того незабываемого времени – можно сказать, создал настоящую эпопею СМОГа. Причем на скрещении с творчеством художников русского андеграунда, с которыми смогисты тесно соприкасались и дружили. Считаешь ли ты эту тему в своем творчестве исчерпанной?

– Написал я довольно много книг прозы о нашем андеграунде, одним из основных героев которого, по мнению специалистов, был я в прежние непростые времена. В числе этих книг – разумеется, и книги о нашем СМОГе. Поэты и прозаики андеграунда в минувшую эпоху были тесно связаны с неофициальными художниками, которых теперь называют вторым русским авангардом. Есть у меня доселе неизданная, большая книга "Дружите с художниками". Надеюсь, когда-нибудь её всё-таки издадут. Некоторые наши художники и сами писали стихи и прозу. Зверев написал огромное количество стихов, поэм, различных трактатов. Мой друг Игорь Ворошилов, тоже великий художник, писал замечательные стихи, рассуждения об искусстве, даже сохранившиеся письма его так написаны, что достойны издания, Пётр Беленок переводил французских поэтов. Даже Володя Яковлев писал иногда стихи. Особого внимания заслуживают письма и проза Василия Ситникова. Некоторые художники – вели дневники. И так далее. Часть этих интереснейших текстов – уже издана. Остальные – полагаю, дождутся издания. Хорошо рисовали поэты СМОГа – Леонид Губанов, Юрий Кублановский, Александр Величанский. Сам я всю жизнь, с детства, рисую. И мои живопись и графику давно знают и ценят современники. Порой бывают у меня выставки. Работы мои находятся в музеях России, во многих частных коллекциях – в России и в других странах. Всё, когда-то бывшее неофициальным, взаимосвязано, переплетено, выжило, дождалось внимания и понимания, и теперь ясно, что оно намного сильнее и значительнее официоза. Поэтому тема прочной связи поэтов и прозаиков андеграунда с художниками для меня вовсе не исчерпана. Ныне из всей нашей былой, славной братии, из нашей золотой, настоящей богемы, один я остался – помнящий всё и умеющий сказать об этом. Вот и пишу мои книги. Стольких друзей, приятелей и знакомых уже нет на свете, что грустно становится порой. Но, слава Богу, некоторые из них живы. Из основных смогистов живы сейчас ты, Слава, я, Юра Кублановский, Саша Соколов. Живём в разных местах и даже в разных странах. Видимся – редко. Переписываемся иногда. Несмотря на возраст, продолжаем работать, пишем свои новые вещи. Потому что работа – спасение.

- Как можно объяснить тот факт, что 60-летие со дня рождения СМОГа прошло в наших СМИ почти незамеченным. Может быть, потому, что поэзия, как говорят, в наше время утратила свое былое значение? Или по какой-то другой причине?

– О нашем СМОГе никто, конечно, не забыл. Такой уж он яркий, необычный, талантливый, притягательный. Такое не забывается. Думаю, сказалось нынешнее всеобщее разобщение людей. Сейчас люди, находясь друг от друга за тысячи километров, никогда друг друга не видевшие, переписываются по интернету – и почему-то считаются друзьями. Какая же это дружба? Это имитация дружбы. Да ещё и расплодилось чудовищное количество сочинителей стихов и прозы, малоспособных, но со своими амбициями. И очевидны равнодушие, сознательное нежелание замечать и признавать чьи-то хорошо написанные вещи легионами этих псевдописателей. Когда-нибудь они всё равно отсеются, исчезнут, как мусор. Настоящая литература вышвырнет их, за ненадобностью, подальше, чтобы не мешали. Но нагадить они успевают – кто побольше, кто поменьше. И эта идиотская привычка всё наше, кровное, выстраданное, сворачивать на политические рельсы, будто мы только и занимались борьбой с властями, а не творчеством, раздражает и возмущает. Не были в нашей шкуре, ничего толком не знаете, – так нечего и писать всякую чушь. Но и эта их писанина исчезнет со временем, потому что глупа и бездарна. СМОГ – ничем не прошибёшь. Он видывал виды. И такое испытал, какое злопыхателям и не снилось. Он – стойкий. Живучий. Выживший. Существующий и ныне. И в литературе он – останется. И жить будет – всегда. Литературные нынешние деятели всё твердят о каком-то литературном процессе, которого не было и нет, потому что литературу создают одиночки. Мы были – одиночками. Но мы жили под знаменем СМОГа. Жили – в нерушимом единстве. Мы все – очень разные. Но это ведь хорошо. Зато объединяла нас – русская поэзия. А её значение будет только возрастать. За её целительным светом, впереди, в грядущем, обязательно будет – сияние. Следует помнить об этом.

Владимир Алейников Из стихов периода СМОГа ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ I Что Греция? что вечная молва? у памяти украли острова у женщин поредели кружева речной шиповник не заменят ели – что вешняя молитва пустомели? ах если люди ходят по земле обычен хлеб на праздничном столе в провинции болезнь навеселе узнать февраль по привкусу рассудка что вешняя молитва? злая шутка! ах если людям уставать нельзя тогда обычны добрые друзья ах если людям чёрная стезя узнав печаль по привкусу рассудка припасена – какая злая шутка! ах что со мной! но если помяну – у памяти украли наяву опальное – у памяти в плену опаздывать до будущей недели – что вешняя улыбка пустомели? в провинции да будет грешен тот рыдающий над скопищем зевот да будет счастлив если проживёт и позовёт – да только не при деле – что вешняя молитва пустомели? II Определи – и да и нет опередили этот свет опережающих примет – кто нынче соколом одет тот завтра – если не секрет опереди и да и нет! опережающим хвала! так опорожнена игла вязаньем – так опередив теченье прячется челнок разливами хотя разлив определить никто не смог определяющих молю чтоб музу бедную мою едва забрезжит март спасли пока разливами земли припасена морская высь определениям не снись так оперением лучась бывают зори у плеча пока февральскую юдоль опережающим изволь на берегу песчаной лжи горючим камешком лежи определение: в тиши звезду? оплачет? не греши – оплатит! но и в этот раз тебе разливы этих глаз – движением твоим дыша но и на этот раз душа. III Какой брадобрей – эти чахлые скверы? но сверишь как с музыкой сверишь часы – измерены веры и сверены меры и вечен огонь если дождь моросит какой попугай – эти двери картавя издразнит и клювом откроет тебе – покуда оставлена склянка отравы отравлена чарка полночной судьбе по городу слухи что мир помогает что с миру по нитке что по миру – но откуда же луны хрустят под ногами откуда же утром так странно темно? от этого мира мне только изнанка где клавиши выбиты чёрным перстом – откуда же в полночь бредут спозаранку откуда же в полдень и руки крестом? о кто гениален чтоб мир не приметив воздать ему славу крича о таком что в самом открытом? – и веря приметам так на две ладони разломан закон земных притяжений – так двух полушарий не хватит для чувства – разломаны вдоль – так женщины плачут упав в полушалок цветастою розой прокалывать боль о кто же? от мира – хотя и не миром отпет – на какие раздарен кресты? пока ещё крылья измучены лирой пока ещё жизнью и смертью просты. Январь 1965 * * * Для меня припасены слова коктебельских камешков журчащих – для меня ли спасены права знающие тени настоящих прав? узнав и проповедью – стой! – берега кропя солёной пылью это скажет изредка прибой в дополненье к рогу изобилья дав Нептуна праведный зубец послуживший поводом для тризны – у Земли не спрашивал Творец на какие делится отчизны! так и мне – продлится ли испуг? только нынче нам на пару шарить мавританский медленный недуг прицепив на пояс полушарий. 4 февраля 1965 * * * Чтиво огниво и рыжая прядь – где же потомки? наверно в потёмках! не за чем брать нечего взять в чёрную магию тощей котомки! мальчики жгут голубые костры пальцы жгутом и надкушены губы головоломкою нашей поры лжёте в горах – довели перелюбы до – – перемелят ли нашу печаль волны? стучит и царапает днище вороном вьётся – не замечал? – завтра черёд – и в могиле отыщет! заспаны лица – проспали потоп – снова проспят – недоспавших пытайте – если расскажут будет потом чтиво огниво и рукосплетанье 4 февраля 1965 АВТОПОРТРЕТ Далеко где за лирой хной перекрашенной остаюсь далеко где зарыла зной на окраине снежных уст далеко где сухой водой озаряя зарёван пруд далеко где сухой звездой осеняя меня не ждут отыгравший за лирой нем за роялем участлив слеп проигравший семи поэм цепенеющий белый хлеб сухари умоливший взять колокольцем бренчу во ржи соловьиную зная зябь Соломоном хожу во лжи далеко где тебе меня на постылого променять далеко где тебя со мной разлучат как сыча с совой на границе скалы и сна на – – Она: когда проснёшься помяни на уголёчке именин зажгу задумчивый узор осиротевших тех озер когда задумаешься сон на шторы камнем опущу зажгу венчальный перезвон чтобы не слышал как грущу когда забудешься слова опережу и сохраню пока разбужена сова и этажи костьми по дну когда загадываешь гнев в монисто бусиной и тын переплетёт чеканный Днепр на берегу журчащих тин когда забудешь во краях где песня до смерти жена когда кровинкой во кровях на паперти скажу: жива – – Я: не родни меня с Москвой голубиная родня – с нерадивою морской голытьбой родни меня я сегодня ни при чем только ночи протяни не родни меня с лучом а с лучиной породни нерадивая! с тобой застывающий на льду не родни меня с толпой невозвратные придут успокоившие их утешенья и тогда проводы вобравши в стих продувные города суетятся – протяни до скончания ночей целованье – породни возвращением очей не родни меня со мной – перегаданные сны на пергаменте земной земляничной тишины – я сегодня ни при чем только ветви протяни не родни меня с плечом а с печалью породни в перегаданных лучах по кручине круче скал берегами прокричав: не родни меня тоска! 26 января 1965 БАТЮШКОВУ Колыбель в кабалу – кабалу в колыбель! у меня от морей только злая изжога у тебя от небес отлучённый апрель – если годы больны невозвратны дороги! на такую протяжную горечь ручьём? не причислят ли после насколько возможно к облакам? на такую-то повесть ни в чем не винись не вини и вино не поможет! колыбель в кабале – в колыбели зиме не придётся – насколько не сказано помню – не вини не храни – по чужой стороне погуляем пока не разбужены полдни говорящих верни говорящих куда заживающих – так не разбужены звоном убывающих чарок – но если следа не оставим – куда же? погасших бессонных городов удивленье на время дождей – время снега забывчивей – только ли это повеление смерти уводит людей? или молча? но вслух повеление ветра – до зари! и последнее – завтра ли снова уцелевшие лица и проводы слова? 25 февраля 1965 РЕЧЬ I Я брошу пить – мне помнится тогда пришли рассветы проще расставаний я брошу быть – припомнится стыда означенное птицей расстоянье уже метель не будет знать куда мести роняя гребни частокола уже предместьем спрячут иногда иначе знать – не добрести до школы ещё тогда за будущее плыть чужое петь будило не спросившись – когда вернусь позвольте позабыть ещё живых и попросту грустивших вернётся даль – не добрести до шпал уже весна – но сколько же до прочих! ещё тогда – надолго ли провал? о человек – какие камни прочишь? я брошу знать – уже сейчас смотри тот край куда не знаю откровений я брошу спать – пока не говори на поездах не примут окрылений уже сейчас означены как ста размахов знаки догуляем мнимы уже сейчас разъездами верстать таких любимых и таких гонимых ещё тогда – но доставая вширь и в даль дотла и до творенья слушал ещё тогда случайный пассажир ещё тогда – до пламени – но лучше и проще петь – мне слышится – уже открыты двери – видится хоть глуше на тайном донце ваших гаражей застенчивое ваше двоедушье я брошу знать – мне слышится: пора! – и ветр впридачу – но приводят встречи – и время прогоняя со двора надолго ждёт и убивает речью. II Так прощая не иначе – дети юга и угла так пощадою не значась обозначена уга- ­дана зрителю незримость обеспечена впотьмах только вымершему Риму это мнение на страх! недочитанное с книги недогляденное с карт это мнение веригой для такого седока – так узревшему у зримых невдомёк упавших чар обеспечены даримы толки – только сгоряча наша верность сохранима до прочитанных впотьмах шестикнижным Серафимом обеспеченных грехах – проходящим спозаранок примеряющим дотла убивающимся сразу обеспечена зола! приходи! в ряду извечных как узревший жил – и всё ж как незримый жил до речи после речи – словно ложь на суставах кровью стыла словно степью наугад где сутулые могилы оглянуться не велят. III У каждого – пойманный бег! укажете: помнится чтится – – у каждого – помнится – век у каждого – помниться сбыться возможно что это луна у города может излишки указанных – только до сна досказанных нами и слишком расторгнутых – дожил до ста и снова угадывал пришлых у матери верен завет обещаны батюшки-светы до этих пределов дошед достигший – ты дожил до сметы достывших – ты дожил до жал из жалости знающих имя – усопшие степью кружа насколько простятся с живыми встречают – насколько уйди желанно – насколько пугая изучены наши почти бессмертья от края до края успевший к отъезду иди! уставшая ласточка улиц не прячься пока по груди извилины жил протянулись у каждого – гол или бос – неважно! окажется – что же? откуда пришло началось? напомни насколько похожи у каждого – давний маршрут троллейбуса или трамвая – на каждого – помнится – жгут невинные люди свивают. IV Я от вас никуда не уйду только белые ветви в бреду вам подскажут дорогу ко мне да и то уведут в стороне замерзающей синей волны только мало такой стороны я от вас никогда и ни с кем только снежная грусть на виске вам случится но в этих ли снах наше дело опять сторона эти поздние гости вольны только много такой стороны я не знаю надолго ли жить на опушке звезду сторожить лопоухий ледыш в колее для чего я живу на земле эти поздние ночи больны на распутье (на распятье) такой стороны я не знаю надолго ли знать нашей тени ещё замерзать придорожной росой у плетня подорожней золой у огня огорошенным нашим кострам я не знаю надолго ли к нам я не знаю надолго ли пить что заломленной долькой копыт в темноте увидав наугад я не знаю надолго ли рад нашей дружбе уставший когда погасает у моря вода я не знаю надолго ли быть что летящие лики любить что ломать обессилив навек перебитые горлышки рек нашей дружбе узнавшей когда погасает у горя звезда. V Бог обращается к речи Бормочу – на любой крест наделю а потом врозь бормочу – на любом мест не считать а потом в рост на тебя ничего нет чтобы жаловалось узнав – для пустыни храним свет для пустынницы тень прав на тебя не великий пост на меня невелик чин отпустите меня! прост до изорванных тех овчин если долго просить – знал говоривший уже глух если сразу простить – звал недосказанный свой слух или облако или лёд – это значит одна мгла! на обломке впишу – врёт онемела и слог жгла недосказанностью свинца наше – только не зря не в зор недосчитанностью конца неразменностью до сих пор. Февраль 1965 СТИХИ О МОСКВЕ I Не тревожит беда-лебеда закатила белки слобода и на гипсовой башне крутой часовой принимает покой наше время свеча и полынь можно вымолвить или молчать говорливую эту теплынь до чего же люблю величать угольками запёкшихся слов на печи шевелится молва на тебя телеграфный покров надевают сегодня Москва уцелевшие губы укрыть на широкой кушетке прилечь на тебя кумачовую прыть ворохами дождя уберечь человечеству нужен урок чтобы чудилась говора таль – отпечатай же свой уголок на машинке "Континенталь" или яблоко нам покати чтобы слышали вечера крен – возвращение стай впереди городи разрешение стен. II Перечитывает школы твердолобый карантин пересчитывают пчёлы вереницу паутин запирают гармонисты околесицу трибун и выходит под расписку Красной площадью горбун или душу околпачит или яблоню поймёт разрешение чудачеств положение широт умирают оркестранты тяжелеют голоса и кремлёвские куранты собирают адреса. III Перемирие горою и толчёной крови вкус недоверие не скрою не ручаюсь не берусь это первая считалка от чего и ни к чему или галочка гадалка накрутила кутерьму и тогда я не умею переспрашивать урок и речного Водолея мимолётен мотылек и от ласки улыбаясь пригорюнилась молва баю-баю голубая черноморская волна и табачных полукружий утомительная тьма и зачинщиков досужих деревянные дома – наша ртутная отсрочка с ударением на нет или ночи оболочка проигравшая запрет. IV По Москве голубей рей угорелые льды смут по Москве главарей вей угорелые льны жгут я люблю ковылей ложь воробьиный угар цвель переулками лишь грош перелесками лишь хмель и гитарою до зорь и заставою до стай отгутарили кто зол и заставит ли кто встарь. Апрель-май 1965

© Вячеслав Самошкин, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.

Книга отзывов

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"

Эльдар Ахадов. О Лермонтове. Цикл статей. [Жизнь, смерть и бессмертие Михаила Лермонтова.] Яков Каунатор. А я иду, шагаю по Москве.... Эссе. [О жизни, времени и творчестве Геннадия Шпаликова. Эссе из цикла "Пророков нет в отечестве своём..."] Джeреми Халвард Принн: Стихотворения Переводы с английского языка Яна Пробштейна. [Джeреми Халвард Принн (Jeremy H. Prynne) – значительная фигура в послевоенной британской поэзии, в частности, его связывают с "Британским поэтическим...] Виктор Волков. Ведический  дар (Жизнь и творчество Владимира Алейникова). Эссе. [К 80-летнему юбилею поэта Владимира Алейникова. / Ещё не одно десятилетие литературоведы, филологи и всевозможные специалисты в области культуры...] Владимир Алейников. Стихотворения. [Может, наши понятья резонны, / И посильная ноша терпима, / И пьянящие чаши бездонны, / А судьба у людей – неделима...] Владимир Ив. Максимов (1954-2024). В час, когда душою тих... [Не следовал зарокам и запретам, / Молился тихим речкам и лесам. / Жить хорошо не признанным поэтом, / Когда в стихах во всём признался сам...] Елена Албул. Знак. Рассказ. [Когда умирала жена, показалось – вот он, знак. Последние годы жили они с ней плохо, то есть вместе практически и не жили...] Вахтанг Чантурия. Золотое тело Афродиты. Рассказ. [Когда Афродиты не было рядом, всё превращалось в надоедливый скрежет случайных и в основном неприятных звуков, и я больше не слышал музыки...] Лев Ревуцкий. Грустные ангелы. Рассказ. [Когда наступают сумерки и пустеют улицы города, случайный прохожий может встретить трёх мужчин в мятых брюках и старых пиджаках. Они неторопливо идут...] Александр Карпенко. "Ковёр летающий..." (Борис Фабрикант о бессмертии). Статья. [Борис Фабрикант пристально следит за изменениями, которые происходят с нами...] Василий Геронимус. Поэтика антиповедения (О книге стихов Алексея Ильичёва "Праздник проигравших"). Рецензия. [Ильичёв – поэт ментально непредвзятый, чуждый стереотипов и сердечно непосредственный. Алексей – поэт, всецело отвечающий за свои слова и готовый к...] Владимир Коркин. Тропинка во снах и в тумане... [Ничто не предвещало ничего, – / дождь проходил по саду аутистом / и нас не замечал. И что с того, / что очищалось небо от нечистых?..] Читайте также: Анна Аликевич. О земном и чудесном | Дмитрий Аникин. Пространство колокольчиков (О книге "Время колокольчиков. Прямая речь") | Ольга Андреева. В поисках Джулии | Владимир Буев. Жизнь удалась - в кавычках и без | Татьяна Горохова. "Мы живем в ожидании вишен..." | Наталья Захарцева. О лёгкости бытия | Андрей Ивонин. Простые вещи | Ирина Кадочникова. Хаосмос | Ростислав Клубков. Кукольное представление | Станислав Минаков. "Красное – это из красного в красное..." | Вело меня сердце в сиянье ночном... | Ольга Суханова. Принцесса декабря | Владимир Алисов. Ступени | Рэй Армантраут: Из новых стихов 2024-2025 года. | Владимир Буев. Вдохновение не ищет времени