Словесность

[ Оглавление ]








КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ


     
П
О
И
С
К

Словесность



С ИЗНАНКИ СНА


 


      МАРЕВО

      В Дашиной комнате спит дождевое марево:
      рябью туманной колышется вдоль стены.
      Даше не нравится попусту разговаривать –
      с тем, кто ни разу не видел такие сны.

      Мама, терзаясь виной, суетится, бегает,
      вечно таскает по знахаркам и врачам.
      Марево после становится грязно-пегое,
      злится на Дашу, по дальним углам рыча.

      Если дожди заливают до люстры комнату,
      проще мгновенно, без шума, идти ко дну.
      Не отвечать никому, притворяясь чокнутой –
      может, поверив, оставят тебя одну.

      Снится, бывает, далёкое что-то, смутное:
      солнце – на город надетое набекрень,
      булка в руке, мелкий прудик с чудными утками.
      Папа привычно кричит в несмешной игре,
      бьёт по щеке, тащит маму к машине волоком
      (в юбке до пяток – царапины не видны)...

      Даша, проснувшись, твердит про себя: "я в домике!"
      Марево тускло колышется вдоль стены.

      _^_




      КОГДА СОЙДУТ ПОСЛЕДНИЕ СНЕГА

      Бессонница – как птица за окном,
      что в пять утра щебечет ошалело.
      Зима во мне ещё не отболела:
      ни тьма, ни свет, а так – полутемно.

      Всё выше солнце, всё длиннее дни,
      где плюшевых вербят рожает верба.
      И, кажется, дотронешься до неба –
      оно на всю округу зазвенит
      серебряным апрельским бубенцом.

      И этот звон пойдёт гулять по крышам.
      Я, распахнув окно, его услышу
      и вылечусь уже, в конце концов.

      Когда сойдут последние снега,
      нам ливни о своём споют протяжно.
      А я взлечу журавликом бумажным,
      пусть мятым и потрёпанным слегка.

      Подхватит ветер на излёте дня,
      готовый унести в чужие страны.
      Но если ты поможешь, я останусь –
      держи меня...

      _^_




      КУВШИН

      Птичья мимолётная тревога,
      шум дождя и шорох мокрых шин –
      Бог перемешает их немного,
      выливая в глиняный кувшин.

      Полон ли? Легонько покачает,
      слыша в глубине далёкий плеск.
      Капнет облака с щепоткой чаек,
      разбавляя золотистый лес.

      В горлышко заглянет, сдвинет брови –
      надо ли подсыпать первый снег?

      А в кувшине – георгин махровый,
      и паук свисает в полусне
      с тополиной обнажённой ветки,
      к вечеру подвязывая день.
      Ахнув, в лужу падают ранетки,
      и круги гуляют по воде.
      И луна – немыслимо большая...

      Первый снег оставив про запас,
      Бог ещё раз всё перемешает –

      и добавит в эту осень нас.

      _^_




      КАЧЕЛИ

      Пока закат дотла не прогорел –
      до плавающих звёзд в небесной чашке,
      качели ждут людей в пустом дворе
      недавно расселённой двухэтажки.

      Забывшись сном, по ком они скрипят?
      Возможно, и по мне рыдают ржаво –
      я с них взлетала столько раз подряд.
      И приземлялась в травы.

      Бабулин оклик – ну-ка, не балуй! –
      охотку полетать сбивал не слишком.

      Здесь позже вызрел птичий поцелуй –
      с таким же хулиганистым мальчишкой.
      И я, смеясь, глядела свысока,
      когда сквозь дождь и снег меня качал он –
      а нам крутили пальцем у виска...

      Стою у двухэтажного причала,
      высматривая давнее в окне –
      в котором свет горел, друзья галдели.

      И – ни-че-го...
      Бабули тоже нет.

      Скрипят качели
      по-стариковски тихо, скрип да скрип.

      А я лечу над заревом настурций –
      к той девочке, что прячется внутри,
      зовёт вернуться.

      _^_




      С ИЗНАНКИ СНА

      Отдёргивая штору, смотришь вниз –
      рассвет на мокром тополе повис,
      за ветку зацепившись первым снегом.
      На этой стороне, с изнанки сна,
      натянута до хруста тишина,
      и шаг за шагом люди сходят с неба.

      Малец в обносках просит закурить.
      Старуха молча гасит фонари –
      мол, нечего беду на город кликать.
      Подслеповато щурятся дома.
      Ты знаешь, как легко сойти с ума
      среди толпы, пугающей до крика.

      Но помнишь всех – по датам, именам.
      Ты с каждым умирал когда-то сам:
      сгорал в печах, тонул в чужих болотах,
      белел костьми, поросшими травой –
      где бабий яр,
      где бабий жуткий вой.
      Где "каждому – своё" смеялся кто-то
      из тех, что в стороне сейчас стоят –
      в пустых глазницах полыхает ад,
      замешанный всегда на чьей-то казни.

      В толпе кричат – отдай нам этих гнид! –
      и тишина по старым швам трещит...
      А ты стоишь и думаешь о разном.

      О том, что время лечит – но не нас.
      Что ты хотел, но никого не спас
      от этих снов, застрявших в горле костью.

      И что, проснувшись, надо выбрать день
      и вспомнить – как там ходят по воде.
      И отыскать потерянные гвозди,

      _^_




      ДОЖДЬ

      Я снова вижу девочку с помпоном,
      растущим посреди нелепой шапки.
      Распятые на лужах листья тонут,
      и убегает дождь на зябких лапках.

      Смешной помпон в резиновых сапожках
      спешит за ним с жестянкой ржаво-рыжей.
      Кричу в окно, что это невозможно,
      что не догнать.
      Но девочка не слышит.

      А впрочем, миг спустя она забудет,
      зачем ей дождь да банка жестяная:
      гоняет воробьёв соседский пудель
      (точнее – воробьи его гоняют).

      Хохочем обе: я в пространстве кухни,
      она – в иной реальности, снаружи.
      Там небо вновь предательски набухло,
      пугая заболтавшихся старушек.

      Я выскочу во двор. Темно и пусто.
      Где девочка, у пуделя не спросишь...

      А дома пахнет квашеной капустой.
      И дважды не войти ни в дождь, ни в осень.

      _^_




      СОН

      когда увидишь этот сон –
      в нём непременно будут чайки,
      и лето будет,
      и пион,
      играющий с тобой в молчанку.
      но ты не тронешь лепестки,
      гадая – любит ли, не любит.
      слова, по-птичьему легки,
      едва-едва щекочут губы.

      когда под утро сон уйдёт –
      останутся седые ели,
      река, нырнувшая под лёд,
      и ты
      в разбросанной постели,
      с воспоминанием прыжка
      за линию береговую.
      и губы, вспухшие слегка
      от поцелуев...

      _^_




      МАЛЁК

      Как там у классиков – море эмоций, слёз?
      Просто слова для красивых чужих историй.
      Девочка, знаешь, в реальности всё всерьёз –
      горько и страшно барахтаться в этом море.

      Мама поддержит, да только итог один –
      ты ведь не дура сама, чтоб рожать в шестнадцать.
      Волны бушуют, сбивая гемоглобин.
      Хочется – камнем на дно. И на дне остаться.

      Все эти грины, шекспиры – сплошной обман.
      В глупой романтике нет никакого блага:
      кто-то из вас был наивен, а кто-то пьян –
      может, любовью, а может, отцовской брагой.

      Детские страсти – дорога во взрослый мир,
      быстро ромео сошёл с твоего маршрута.
      Плещется море (по горлышко изнутри),
      жизнь всё сильнее качается с каждым утром.

      Давят подруги: "Решайся, пропустишь срок –
      будешь жалеть!.."
      Ну а ты, соглашаясь с правдой,
      смотришь на снимок, где светится твой малёк.

      И неуверенно шепчешь ему –
      до завтра...

      _^_




      У АБИН-РЕКИ

      Город по самые крыши увяз в дожде,
      вымок насквозь: от куста – до последней птицы.
      Чашу терпения грохну на пятый день –
      к чёрту осколки, давай убежим в станицу.

      Тётка давно зазывает на пироги –
      с ревенем-щавелем, ягодами-грибами.
      Будем рассветы встречать у Абин-реки,
      песнями ветра кормить родовую память.

      Там так легко разговаривать о простом:
      как, мол, здоровье, как дети, клюёт ли окунь?
      Встречная лошадь лениво махнёт хвостом,
      фыркнув, прижмётся к ладони соловым боком.

      Ну же, поедем! Пока выходные дни.
      Год, как не виделись, с прошлого мая вроде.
      Тётка стареет, а рядом из всей родни –
      Зорька (корова) да пугало в огороде.

      В город при этом не выманить ни за что:
      всё, говорит, хорошо – не волнуйся, детка.
      И обещает, что жить ей ещё лет сто.
      Ходит к дольменам – на голос далёких предков.

      ...Поезд торопится вслед за седым дождём –
      утром прибудем в станицу, на радость тётке.

      Может, и мы здесь однажды себя найдём,
      вечность поймав на блесну с неуклюжей лодки.

      _^_




      В ДЕКАБРЕ

      Если не спросишь сейчас про мои дела,
      как я живу в этом чёртовом декабре –
      я не отвечу, что сажа, как снег, бела,
      не расскажу о безумии фонарей,
      приноровившихся сны на рассвете красть.

      Спрятаться негде в болезненной белизне.
      Быть бы мне кошкой – к тебе на колени шасть,
      и притаиться, пока не растает снег.
      Или одной из доверчивых малых птах
      склёвывать крошки привычно с твоей руки.

      Спорить не будем о сбывшихся вещих снах –
      мы же с тобой не наивные дураки.

      Зимнее небо промёрзло почти до дна,
      виски плеснуть – и продолжится диалог.
      Я промолчу, почему я сейчас одна.
      Ты не признаешь, что ты – одинокий Бог.

      Нам бы обоим немного совсем тепла,
      солнечных зайцев, вдруг прыгающих в окно...

      Если не спросишь о том, как мои дела –
      я не скажу, что не верю в тебя давно.

      _^_




      ТРАМВАЙНОЕ

      Дождливый город держит взаперти:
      кури в окно, любуйся на берёзки.
      Но так блестят трамвайные пути
      на перекрёстке.

      Так чист и светел вымытый металл,
      травинки пробиваются сквозь гравий.
      Ты говорил, что без меня устал –
      давай исправим.

      Пока по тучам спряталась вода,
      а солнце между крыш скользит неловко,
      иди на свет – я обещаю ждать
      на остановке.

      Пустой трамвай, приветливо звеня,
      подхватит нас, помчит, сверкая в лужах.
      Как небо птицу – обнимай меня,
      целуй, целуй же!

      Вращается привычно шар земной,
      стучат колёса, вечер тихо гаснет...
      Ты предложил мне стать твоей женой.
      А я согласна.

      _^_




      МЫ ЖИЛИ ЗДЕСЬ

      Мы жили здесь – под солнцем, у воды,
      в ленивом городке, пропахшем рыбой.
      Кудрявились вишнёвые сады.
      Манило море – разбегись и прыгай.

      Когда жара теряла свой задор,
      стекались люди на прибрежный рынок.
      Гудел неторопливый разговор
      о том, о сём – от свадьбы до поминок.

      И каждый был воистину родной:
      чудной старик, смешливая малявка.
      И чайки зависали над волной.
      И яблоки катились по прилавку.

      Такой покой с начала бытия,
      такая вера чистая, без фальши –
      когда закатный свет, и ты, и я.
      И наши дети.
      Что там будет дальше?

      ...А дальше был с небес надрывный вой –
      и замершее время, грохот молний.
      Трясущийся старик во тьме густой
      искал кого-то,
      но кого – не помнил.

      Мы жили здесь – под солнцем, у воды,
      в обычном городке с душой открытой.

      Где рынок был – горбатятся кресты.
      И только море так же пахнет рыбой.

      _^_




      МАУГЛИ

      Мой старый добрый Маугли, ты здесь...
      Не думал я, что свидимся мы снова.
      Ты сгинул так давно и вот – воскрес,
      но, если честно, выглядишь хреново.

      Балу тебя немало лет искал,
      всё ждал, что по весне вернёшься в стаю.
      Табаки помнишь? Тот ещё шакал,
      и то скулил – своих, мол, не бросают.

      Скажи, уйдя за огненным цветком,
      ты вспоминал нас? Впрочем, нет, неважно.
      И без того мешает в горле ком:
      какой же ты худой.
      Худой и страшный.

      Мой Маугли, одетый в камуфляж...
      У вас, людей, совсем другие игры.
      Ты не обманешь, знаю, не предашь –
      но скольким ты кадык, играя, выгрыз?

      Я рад, мой сын, что ты пришёл назад,
      но зря перебираешь кости молча.
      Проходит всё.
      Давай, закрой глаза –
      мы каждого отмолим здесь по-волчьи.

      Мы будем выть – по мёртвым, по живым,
      спускаясь в ад и в небо прорастая...
      Ты не один, запомни. Ты любим.
      Ты – в стае.

      _^_




      ЯДЕРНЫЙ МИР

      Знаете, доктор, а может нам лучше выпить,
      чем рассуждать о причинах, гневя судьбу?
      В ядерном мире почти не пугает Припять –
      нынче бывает опасней любой арбуз.

      Так вот разрежешь – а мякоть его багрова,
      слишком сочна и рыхла, и едва горчит.
      В ядерном мире всегда надо быть готовым –
      Вам-то известно. И мало ли тех причин...

      Где-то дельфины, выбрасываясь на берег,
      мёртвые пляжи усеивают собой.
      Ядерный мир не считает свои потери:
      просто, мол, в экосистеме – случайный сбой.

      Точно такой же, как чайки в плену мазута:
      сколько опять не взлетело – слепых, чумных?
      Доктор, мне снится всё чаще, что я как будто
      молча тону в океане с одной из них.

      Так что давайте не будем искать причины,
      кто нам ответит? Привычно на всё соврут.
      Здесь онкология стала давно рутиной:
      щупальца тянет по миру летальный спрут.

      Я из везучих – дождусь и весны, и вишен –
      Вы мне сегодня не скажете "про умру".

      Знаете, доктор, до Бога здесь даже ближе...
      Если смотреть сквозь озоновую дыру.

      _^_




      БРАТ

      Первый снег – беззащитен и хрупок,
      и, спускаясь с разбитых небес,
      он доверчиво тычется в руку...

      Знаешь, Колька, я снова воскрес.

      Припорошена белым воронка
      (окроплённая красным сперва),
      и бормочет над ухом негромко
      о забытом сухая трава.

      Нас так мамка баюкала, помнишь?
      Ни тревог, ни потерь, ни разлук...

      Ты пришёл бы сегодня на помощь,
      если б мир не сломался вокруг:
      там, где дичка росла у дороги, –
      по весне расплодились кресты.

      Я бы проклял и чёрта, и бога.
      А ты?

      Говорят, что ты враг, слышишь, Колька?!
      И командуют – целься, стреляй!
      А потом из небесных осколков
      ставят вехи – пожалуйте в рай...

      Ты ведь тоже там думаешь хмуро,
      как не встретиться в этой траве?

      Страшно, Колька. И пуля – не дура.
      У меня заготовлены две.

      _^_




      САД

      Ей было семь, она ходила в сад –
      в вишнёвый садик, если быть точнее,
      и слушала, как ягоды молчат,
      а травы говорливо зеленеют.

      Плевать на то, что вишенка кисла,
      у бабушки всегда в запасе сахар.
      Ого, малышка, как ты подросла! –
      ей каждый вечер дед притворно ахал.

      Полрюмки самогонки выпивал
      и брал её на сборы урожая.
      Он ягоды снимал, она – слова,
      на каждой ветке их воображая.

      А по зиме, особенно в метель,
      сад замолкал, подверженный простуде.
      И снилось: там, за тридевять земель,
      деревья – это выросшие люди.

      Она мечтала, что в один из дней
      обнимет их – такая же большая!
      И, вместе оторвавшись от корней,
      пойдут гулять, по-дружески болтая, –
      туда, где тёплый вечер так лохмат,
      что расчесать помогут только грабли...

      Был светом белым ей вишнёвый сад,
      к тому же – ярко-выпуклым.
      По Брайлю.

      _^_




      НЕ ЛЮБОВЬ

      Такое утро, что ни боже мой –
      ни шагу от тебя, ни даже вздоха.
      И пусть весь мир накроется зимой,
      а после прорастёт чертополохом.

      Пока сбегает кофе на плите –
      ни шагу от тебя, ни даже звука.
      Какой там кофе, и зачем, и где,
      когда телесный узел связан туго,

      да так, что развязать не хватит рук –
      ни рук, ни губ, ни просто сил не хватит.
      И кажется, на нас замкнулся круг –
      той пуговкой на сорванном халате.

      А где-то вне, за кругом, чёртов кот
      уставился бесстыже наглым взглядом.
      Ни шагу от тебя – наоборот,
      прижмусь тесней.
      Нам так немного надо.

      Коту нет дела до людских грехов,
      что через час уйдёшь в чужие будни.

      Мы точно знаем, это – не любовь...
      Но вновь забудем.

      _^_




      ВЕРНУСЬ

      Зима опять подкралась незаметно.
      Разлёгся по-хозяйски снег на ветках,
      прозрачной тишиной окутав двор,
      где в шесть утра ни шороха, ни звука,
      где кошка вдруг забыла как мяукать –
      она зимы не знала до сих пор.

      Но вот за новым солнцем бледнолицым
      слетаются во двор шальные птицы –
      доклёвывать забытый виноград.
      Под птичий разговор, привычно-бойкий,
      ты объясняешь кошке – это сойки.
      Ты веришь в то, что птицы нас хранят.

      Смотреть в окно – бездумная забава,
      когда плевать, что там творит держава,
      а с ней весь остальной безумный мир.
      Когда рассвет, как лучший лекарь, лечит,
      и божий снег идёт тебе навстречу,
      выбеливая землю вглубь и вширь...

      ...Ты каждый день звонишь мне – поделиться,
      как снег растёт, как прорастают птицы
      в твоём саду и склёвывают грусть.
      И тихим эхом давняя тревога –
      в чужих столицах нет ни птиц, ни бога.

      Простишь ли, мам?..
      Однажды я вернусь.

      _^_



© Лана Юрина, 2024.
© Сетевая Словесность, публикация, 2024.





НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов. Жена [Мы прожили вместе 26 лет при разнице в возрасте 23 года. Было тяжело отвыкать. Я был убит горем. Ничего подобного не ожидал. Я верил ей, она была всегда...] Владимир Алейников. Пуговица [Воспоминания о Михаиле Шемякине. / ... тогда, много лет назад, в коммунальной шемякинской комнате, я смотрел на Мишу внимательно – и понимал...] Татьяна Горохова. "Один язык останется со мною..." ["Я – человек, зачарованный языком" – так однажды сказал о себе поэт, прозаик и переводчик, ученый-лингвист, доктор философии, преподаватель, человек пишущий...] Андрей Высокосов. Любимая женщина механика Гаврилы Принципа [я был когда-то пионер-герой / но умер в прошлой жизни навсегда / портрет мой кое-где у нас порой / ещё висит я там как фарада...] Елена Севрюгина. На совсем другой стороне реки [где-то там на совсем другой стороне реки / в глубине холодной чужой планеты / ходят всеми забытые лодки и моряки / управляют ветрами бросают на...] Джон Бердетт. Поехавший на Восток. [Теперь даже мои враги говорят, что я более таец, чем сами тайцы, и, если в среднем возрасте я страдаю от отвращения к себе... – что ж, у меня все еще...] Вячеслав Харченко. Ни о чём и обо всём [В детстве папа наказывал, ставя в угол. Угол был страшный, угол был в кладовке, там не было окна, но был диван. В углу можно было поспать на диване, поэтому...] Владимир Спектор. Четыре рецензии [О пьесе Леонида Подольского "Четырехугольник" и книгах стихотворений Валентина Нервина, Светланы Паниной и Елены Чёрной.] Анастасия Фомичёва. Будем знакомы! [Вечер, организованный арт-проектом "Бегемот Внутри" и посвященный творчеству поэта Ильи Бокштейна (1937-1999), прошел в Культурном центре академика Д...] Светлана Максимова. Между дыханьем ребёнка и Бога... [Не отзывайся... Смейся... Безответствуй... / Мне всё равно, как это отзовётся... / Ведь я люблю таким глубинным детством, / Какими были на Руси...] Анна Аликевич. Тайный сад [Порой я думаю ты где все так же как всегда / Здесь время медленно идет цветенье холода / То время кислого вина то горечи хлебов / И Ариадна и луна...]
Словесность