ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ
* * *
Когда балет не просто шутка
над вежливостью женских ног,
вон та летящая малютка,
пожалуй, знает, есть ли Бог,
пока душа по кругу скачет
и свет коленками дерёт.
Всё это что-нибудь да значит,
Сидит, молчит, в ладони бьёт.
_^_
* * *
Ты женщина – один
из лучших
просветов среди льдин
плавучих
прощание твоё
со мною,
а жизнь – закрой её
спиною
и речью как никто
печальной
до поздних слов и до
начальных,
пока расслышу их
не сразу,
а там и мир затих
для глаза.
_^_
* * *
Когда уходит вдаль
твое существованье,
а горсточкой печаль
лежит к основанья,
в подножьи разлитой
по миру перспективы, –
смотри на это, стой
в тени цветущей сливы,
пока во все края
за горизонтом шатким
вдогонку – жизнь твоя
несется как лошадки,
и как стекло в песке
ты душу, что бежала
играя – вдалеке
не различишь, пожалуй.
_^_
* * *
Ты проходишь – проводишь
пять минут на мосту,
пока взгляда не сводишь
с ледохода в цвету,
влажным прахом дыханья
украшая мороз, –
и его колыханье
ветер мимо пронёс
от моста как улитка
и бегом к фонарю,
а расплещет – попытку
я за ним повторю,
новый рыхлый дымочек,
как волшебный сезам,
вдоль ограды – до ночи
и поближе к глазам.
_^_
* * *
Зайдёшь к художнику – открыто,
и у него
едва набросанный, забытый,
ни для кого,
ещё в углу, ещё без рамы
пейзаж: вода,
два дерева, – и будто прямо
шагнёшь туда,
песок налипнет на ботинки
и по нему
захочется во глубь картинки
и полутьму,
и ты дотянешься, но редко
наверняка:
на полпути застынет – ветка
или рука.
_^_
* * *
В чертах камней и рощ
сквозит под слоем пыли –
они не спали ночь
и с кем-то говорили.
И на моё лицо
легли мои ночлеги
как пыль на колесо
кочующей телеги.
Они легли – и спят,
и, лёгкую из круга
ко мне сквозь листопад
протягивая руку,
ещё не до конца
уйдя в пределы ямба –
срывает свет с лица
погашенная лампа.
_^_
* * *
Перекатными орехами
гремя по полю, ребятушки
торопились, будто ехали
к захворавшей старой матушке,
а я с ними за попутчика,
а лошадка моя – сонная.
Подай, Господи, мне лучика
опереться на бездонное,
на пустое и беззвёздное,
прямо по небу летящее,
чтоб тянулась вдоль по воздуху
моя ниточка ледащая
и нога болталась в стремени
то ли в танце, то ли пьяницей,
а и выпрыгну из времени –
от меня печаль останется.
_^_
* * *
В глазах какие-то повторы
пейзажей, лет,
и вдоль канавы видишь горы,
которых нет,
и это дерево сухое,
и даль за ним
не то чтобы сотрёшь рукою,
но тоже – дым.
Уходят слух и осязанье,
и зренье вслед,
как путник, знающий заранье,
что смерти нет,
что день пути – и будет город,
там, говорят,
хоть пригоршнями лей за ворот,
глотай закат.
_^_
* * *
Дым, душа, тростиночка,
тебе ли возражать,
падая тропиночкой
куда бы ни бежать,
без хихи, без хиханьки,
утоптанной, одной
в этот тихий, тихонький
от жизни выходной.
Мир – неизгладимая
божия рука
вытолкнет любимую,
а ветер облака,
а ты в поле зрения
качайся неспеша,
дым ты мой шагреневый,
сориночка, душа.
_^_
* * *
Подпрыгивая на ходу,
чтоб не скучать,
какую песенку в дуду
с тебя начать,
чтобы на грани тьмы земной
или за грань
не ты – так песенка со мной
куда ни глянь,
и с нею долго, много лет
бежать, плестись
то по ночам, то через свет,
то вверх, то ввысь
дороге по закат в пыли,
мне по плечо
по круглой лесенке земли
куда ещё.
_^_
* * *
Здесь ночь развешивает маски
седых драконов на столбах
и псов на пнях – и эти сказки
ты скрытно носишь на губах
и ткёшь волшебное уменье,
когда стоишь ко мне спиной,
переворачивать затменье
луны – обратной стороной,
а жизнь как музыка, той вроде,
какую где-то вдалеке
пустая дудочка выводит
сама собой на сквозняке,
а я старинного секрета
не знаю – как хранить такой
загадочный источник света
в своей квартире городской.
_^_
* * *
Чтоб не прыснуть, говорят,
рот зажав себе удачно,
прячет рыжий виноград
под кожуркой смех прозрачный.
Что там сделают – вино,
или в миску сложат грозди
на буфете, – всё равно
он не сможет стать серьёзней.
Лёгким воздухом сочась,
сладок он – и нет с ним слада,
и лицо твое сейчас
из такого винограда,
из такой любви оно,
о которой вероломно
мира пресное пшено
мне потом не раз напомнит.
_^_
* * *
Осень, первый день творенья,
и летают здесь и там
в темной чашечке варенье,
пыль и листья по пятам,
лес и смех, второй и третий,
поцелуи, дребедень,
наши дети, мы как дети,
день четвёртый, пятый день,
и однажды за работой
угадать о мире – он
воскресеньем и субботой
понемногу наделён,
только времени и денег
не хватило на пиры.
Впрочем – в ночь на понедельник
звёзды были как дары.
_^_
* * *
Словно поверх моей руки
тобой надышан –
не виден цвет моей тоски
и звук не слышен.
Видны закатные огни
как бы из лука
вдоль горизонта, но они
летят – ни звука.
Плащи и туфли вдоль стены
слышнее, ближе,
но – за углом, с той стороны,
я их не вижу,
и теплой тенью дней моих
они, мелькая,
не станут, – даже если их
перемешаю.
_^_
* * *
Я не знаю тебя – значит, знать не хочу
и об этом весь день и всю ночь хлопочу,
но у каждого времени, певчий камыш,
ты по ноте крадёшь и беспомощно длишь,
и всё чаще, ясней я пугаю себя,
что увижу тебя и узнаю тебя,
и глотают заварку ещё во плоти
все "не знаю тебя", и грозятся уйти.
_^_
* * *
Если что забыла
иль удивлена –
чешет ли затылок
в облаке луна.
Женщина уходит,
белое пятно,
это – к непогоде
или как в кино.
А под клёном стоя
очень много лет
обрасти листвою
можно или нет.
Всюду есть вопросы –
жалко отвечать.
Куришь папиросы,
Учишься молчать.
_^_
* * *
Главное – надежда,
сны же – дважды,
а я где-то между...
Жизни жажду
хоть нощно и денно
замечай – но
всё весьма забвенно
и печально:
женщины, их ласки,
сказки, звёзды,
детские коляски,
встряски, – просто
ловкие деревья
плещут тенью
там, за крепкой дверью
слёз и зренья.
_^_
* * *
Гроза бросалась наугад
то в озеро, то в дом,
то вдруг отпрыгивала в сад
заведомо с трудом,
потом летела ночь, потом
застыла на лету,
включили свет, и пахло льдом,
и пили чай в свету.
Но всё есть всё –– оно течёт,
горчит, и эту ночь
я через левое плечо
отбрасываю прочь
туда, где, на зиму в саду
смирив свой хлёсткий бег,
гроза приникла лбом ко льду
и стала – лёгкий снег.
_^_
* * *
Ловкими руками
вязаны банты,
а под узелками
и крылами – ты
между облаками
в лужах от дождя
острыми носками
туфель проводя,
и сквозит воздушной
музыкой такой,
а её не слышно,
а скрипач глухой,
а тебя не видно
и почти что нет –
это и обидно
уже много лет.
_^_
* * *
Здесь прячут мрак под валунами
и птичий гам
летит – и катится волнами
к твоим ногам,
свои нехитрые подарки
прибой несёт –
ракушки, щепки и огарки
морских красот,
но от воды как от поступка
на полпути
твоя под ветром медлит юбка
и не летит,
и вот – обратно с неохотой
ползёт прибой,
уже угадывая что-то
о нас с тобой.
_^_
* * *
Облака любимы
за игранье
обликами, – мимо
зыбкой гранью
то они налево,
то направо
полетят, и – где вы.
Лес, дубрава
шаткая тропинка
среди света,
шаг не шаг – запинка,
или – это
осень из тумана
как усталость
вспыхнула, прошла, но
вот – осталась.
_^_
* * *
То начинается, то нет
сентябрь с дождями,
листву деревья птицам вслед
несут горстями
на закруглённом сквозняке –
как бы телега
с пригорка съехавши к реке
свернула в небо,
а я упавшим в колею
куском поклажи
как вечер из лесу к жилью
качусь туда же
на застеклённый уголёк
какой-то чайной,
а тот, кто выронил – далёк
необычайно.
_^_
* * *
О глазах как снег в горсти
и уменьи
на дорожки намести
это зренье
на лету молчит листва
за двоими
повторяя все слова
имя в имя.
Тишина шагов, дубы,
что-то вроде
утоления судьбы.
А в природе
То, что мы весь этот путь
в сердце носим,
называется чуть-чуть
проще – осень.
_^_
* * *
Начинаясь и будучи тьмой
не плотней занавесок,
темноте надоело самой
затенять перелесок,
и она очертания так
забросала туманом,
что скопившийся за год табак
отсырел по карманам
на всю осень, – и нет новостей
кроме вымокшей тропки
или вынутых к чаю сластей
из давнишней коробки,
а звезда потому и ярка,
что едва различима
и готова погаснуть – пока
не затеплишь лучину.
_^_
* * *
Когда спокойно изнутри
дождя и дрожи
не получается – смотри,
как Бог положит,
в осеннем воздухе большом
и неуклюжем
обёрнута дождём, плащом
и внятна лужам,
и Бог нашепчет, намельчит
скороговоркой
листву, песок, – и замолчит
как бы за створкой
большого зеркала вокруг
тебя и сада,
не отражающего звук,
лик, – и не надо.
_^_
ПЕНЬ
Для подставки под печаль
в рыхлый гравий
лес, приманивая даль,
свечку ставил,
ветер от избытка рук
её срезал,
и – остался старичок
от берёзы.
Я увидел – взял к себе,
потому что
в тот потрескавшийся день
так уж вышло.
Там, где голос и хрящи
вместе – шея,
я его теперь ношу,
шарфом грею.
_^_
* * *
Парк в дорожках, листве
золотой
и с водою в родстве
разлитой,
а мои все слова
и шаги
не вода, не листва.
Не солги –
ты не эти места,
ты не тут, –
только возле моста
через пруд
ещё можно темно
на воде
отразиться и сно-
ва нигде.
_^_
* * *
Наступила таки и печаль
как на чай
недодал красоте в ресторане,
как в ненужном кармане
ненужное, вялое тельце ключа
так лежит, будто камнем
от меня вот сейчас
на полу отъезжает в автобусе раннем.
_^_
* * *
Летают падая листы
и цвет меняя,
осенней влажной пустоты
не наполняя,
и ветр, встекающий на склон,
подобен чуду,
а вместе с воздухом, как он
везде и всюду
на реку, рощу и овраг
ложится зренье
покалывая веки – как
в момент старенья,
и ожидание твоё,
петляя, бродит
вдоль зыбкой грани – и её
не переходит.
_^_
* * *
Сентябрь как рука
срывает птицу с ветки
в пустые облака
сквозь кроны и беседки,
и наши голоса
остались за оградой,
а здесь – трава, роса,
глаза, и если надо
перешагнуть – ручей
уносит отраженье,
теперь уже ничьей
покачиваясь тенью.
Сейчас года подряд
в накидках запылённых
пройдут – а листопад
останется на клёнах.
_^_
* * *
Когда взять воздуха ладони
взлетят – и ткнутся в бок его,
и их движение утонет
в желаньи дленья своего,
тогда как кисть с небесной краской
помажет сердце холодком,
и это будет лучшей лаской,
и в горле будет лучший ком,
и темнота, кисла и лжива,
шепнёт, плывя вдоль языка,
что время – перезрелой сливой
спешит упасть на дно глотка
иль, как невлюбчивый мужчина,
помашет жизни и идёт
вперёд, по каверзным причинам
её с собою не берёт.
_^_
* * *
Шёл дождь, не упускал
из виду,
как прижимать к вискам
обиду
не устаёт душа
и плакать,
пока каблук вкуша-
ет мякоть
осенней грязи ли,
листвы ли,
а лужи – лазили
ловили
край неба, край плаща
с плечами
намокшими, – плеща
в печали.
_^_
* * *
Ночь молчит – ни ответа,
ни намёка: чего
дожидаться – рассвета
или тени его,
но уже – отраженья,
словно чьи-то следы,
оставляют скольженье
в цепких пальцах воды;
зыбкий воздух сдвигая
от дорожек, с пути,
чтобы здесь – не шагая
можно было пройти,
появляются – этот
и такие же дни
ненадёжного цвета
мокрых веток в тени.
_^_
* * *
Никому не встречаешься, сам
никого не встречаешь,
по налипшим на лоб волосам
шум дождя замечаешь,
по пути на базар, на вокзал
или в парке кругами
лужи, листья – не то чтоб терял,
но – ища под ногами,
и сквозит, проступает с утра
изнутри и снаружи
облетание красок, пора
ожидания стужи
на дорожках с любой стороны
в холодке силуэта:
окликаешь – и легче чем сны
входит женщина эта.
_^_
* * *
Распались дни – врасплох
застигнутых в обнимку
и ткнулся в губы вдох
не им, а фотоснимку,
а рядом – холода
срезают цвет ножами
с пейзажа у пруда
где листьями лежали,
ходили как несёт
цыгана по дороге,
рассказывали всё
неважное для многих
и на небо легко
рассвет обвалы мела
наклеил – молоко
держаться не хотело.
_^_
* * *
Пока я окна не зашторил,
пока светло,
здесь горизонт приходит с моря
и бьет в стекло,
и город, даже если нечем,
решив опять
тебя в пальто, меня навстречу
нарисовать,
как будто без сюжета, просто
о том, о сем
ведёт невидимым и острым
карандашом,
и появляется любое
вблизи, вдали
пространства – холод, мы с тобою
идем, прошли.
_^_
* * *
Вдыхаю – и нет
ниоткуда
ни тебя, ни конкрет-
ного чуда
чтобы ангел, трубя,
божья дара
уделил, – и тебя
в виде пара
лишь и зрю повсегда
во дни хладны,
а растаешь когда:
нет – и ладно,
выдыхаю – туда
и дорога,
как всегда – без следа
и немного.
_^_
* * *
Долгим снегом густым как мечты
лица, сумки и шляпы
серый день, полвторого почти,
облепляет и пляшет
отвлекая, толкая, отстав,
перестав – оставляя
в перекошенных снегом местах
дожидаться трамвая,
чтоб по рельсам житья и литья
повлекло, пассажира,
застеклянье – картинка моя
запотевшего мира,
где летавший на воздухе снег
как твоё украшенье
вдруг осыпался наземь – и нет
по нему утешенья.
_^_
* * *
Когда вороны на снегу,
ладони на лице
и сны как видеть не могу,
особенно в конце,
порой себя едва поймёшь,
мерцания строки
не различив, как ложь сквозь дрожь
целуемой руки.
Она не то чтобы вольна
в волнении своем
дышать, но кажется – она
не хочет быть вдвоем
с твоими пальцами, твоим
дыханьем на земле,
и не она, а ты здесь – дым
растаявший во мгле.
_^_
* * *
Подбрасывая – на лету
из камня птицу
здесь можно высечь, – но и ту,
как будто снится,
не сразу примешь за её
полет, паренье
и свист – медлительно твоё
дневное зренье,
и только вечером, когда
в потёках света
ложится снег на провода
другого цвета,
всё заливает тишина,
предметы редки
и видишь птицу – но она
сидит на ветке.
_^_
* * *
Морем жёстче чем пены
заливает метель
здесь не двери – а стены
и срывает с петель,
и от неба по корни
если снегом зарос
этот воздух – отдёрни
и увидишь мороз.
Он скрипучей дорогой
набегает сюда
и приносит – не трогай
этих бабочек льда,
лучше шарфом потуже
трепет рук оберни,
чтобы ангелов стужи
не касались они.
_^_
* * *
Не птицы ли – зима
в холодном парке
плетущая сама
мосты и арки
из длинных ледяных
полос заката,
пока мы мимо них
идём куда-то
не трогая теней
и слов не слыша
зимы –идём по ней
и ею дышим,
и кажется, сейчас
на повороте
к мосту – один из нас
лишится плоти.
_^_
* * *
От ног до головы
здесь высший
он клён – а без листвы
весь нищий,
стоящий на холме
на свете
один во всей зиме
заметен
хоть мельком на пути
откуда
ни глянь, – но пролетит
и чудо
и будет заметён,
но прежде
маячит будет он
в надежде.
_^_
* * *
Птицы прилетают
ради хлебных крошек,
собираясь в стаи
и боятся кошек.
Темнота в смятеньи,
ни огня, ни звука,
кажется – за тенью
рощи многорукой
внятны быть могли бы
для чьего-то слуха
по снегу со скрипом
холодно и сухо
и мои ботинки
и твои сапожки.
Бог склевал с картинки
нас, а птицы – крошки.
_^_
* * *
Когда в обнимку с гулом
вся даль передо мной
махнет крылом по скулам
и канет за спиной,
хочу, чтоб были слёзы
кончаясь и слепя
сквозь облачко мороза
похожи на тебя,
а если это много
и попросить нельзя,
ну что ж, – я сам у Бога
не лучшая слеза,
и вдоль реки как будто
не я – в плаще моём
последняя минута,
где мы еще вдвоём.
_^_
* * *
Я спрыгнуть с поезда, увы,
посмел едва ли,
скорей, – меня кусты и рвы
с него сорвали,
чтоб я не думал о таком
пустом и тёмном,
как жизнь и смерть, а смог, тайком
себя не помня,
разглядывать в углу небес
в конце недели
забытый дом и старый лес
на самом деле,
как будто неизвестный Бог,
причём, из добрых,
оставил здесь усталый вздох
или автограф.
_^_
* * *
Между белыми, в пургу
соболями
разодетыми – в снегу
тополями
в сонной улице рекой
утекая
начинается покой
и такая
удивительная ночь –
как увидишь,
даже если и невмочь,
сразу выйдешь
и останешься стоять,
забывая
всё недавнее, – опять
так бывает.
_^_
* * *
Ночь, вынимая из квартиры,
смахнёт с одежды горсть тепла
и, – пустотой как рыбьим жиром
плеснув в лицо из-за угла, –
уже стоит по всем дорогам,
а сад – увязшее в снегу
об этом восклицанье, Богом
мне брошенное на бегу,
и если нет листвы, крадущей
у моря дальнего прибой,
и если нет тебя, идущей,
и птиц, летящих за тобой
что делать здесь теням, – и звёзды
сжимают светом их с боков,
и кажется, что скоро воздух
зевнёт, заснёт – и был таков.
_^_
* * *
Ты почему, Одиссей,
остров оставил
так ли, в обмен ли на все
ноты в октаве
женщин, событий, морских
пенья и пены.
Странны такие, таких
любят сирены.
Бросишь потом корабли
и без причины
станешь полоской земли
неразличимой,
к ночи под пение птах
слижет Итака
смуглый рассыпчатый прах
с ног Телемака.
_^_
|
