ВЕНКИ ИЗ ОДУВАНЧИКОВ
Миниатюры
ВЕНКИ ИЗ ОДУВАНЧИКОВ
Музыка, единственный собеседник, который скажет вам всю правду, и эта правда удивительным образом не ранит вас и не унизит... Музыка – великая печаль в мажоре и величественная в миноре.
Я пишу эти строки и не знаю, куда они меня выведут... К каменному колодцу, чёрная гулкая вода которого притягивает к себе маленькую девочку с армянским именем. Заточенная в камень, бьётся она в маленьком сердце, чёрная и тяжелая. А, может, к дому, где живут худые люди с прозрачными глазами и не прожитыми жизнями, которые превращаются в одиночество среди цветущих деревьев. Худшее из одиночеств – светлое одиночество. Как невидимая птица на плече, пьющая дождевую воду из ложбинок над ключицами. Вещая птица, потерявшая память.
А, может, эти строки приведут меня к прощению?.. У меня есть я, это ли не повод для прощения? У меня есть музыка. Это ли не повод для того, чтобы полюбить врага и отпустить на свободу остальных? У меня есть пятнадцать строк. Это ли не повод идти? У меня есть моя боль. Это ли не повод стать тростниковой дудкой, на которой играет Бог? У меня есть моя печаль. Это ли не повод, стоя на коленях, радоваться новому дню?
И снова она рассказывает мне обо мне всю правду, утешает, не зная жалости, исцеляет, не зная человечности, этой нашей проклятой увечности, святотатственной, словно старческая нагота.
Я совершаю ещё один круг, отстающие впереди, победители на обочинах – единственное место, где плетутся венки из одуванчиков: всё отлетит – отлетим и мы. Кто-то легко, не оставив следа (величайшая красота), кто-то, проносясь кометой, опалив сердца и души, кто-то тяжело упадёт спелым яблоком в траву, таких окажется слишком много, чтобы знать о первых и не воздвигать памятники вторым.
Я возвращаюсь к своей невидимой птице, сидящей на плече. Не хрипи. Завтра пойдут дожди и ты напьёшься. Твоя гортань станет певучей, пусть ты так и не вспомнишь, что родилась певчей. Твои глаза увлажнятся, пусть ты и не увидишь будущее. Но ты увидишь горы и узришь больше, чем имеющие глаза и память.
ФЕВРАЛЬСКИЕ ДОЧЕРИ
Наши спины остаются наедине с зеркалами, пока наши глаза высматривают в февральской снежной пыли осенний бледный свет, принимая цвет замершего солнца. Рассвет застаёт нас у опустевшей колыбели, мы надеемся, что он окажется милостив к нам, высветлив нашу боль до белизны старых простыней и сделав невесомее кольца-перстни на наших артритных пальцах.
В загустевших вьюгах мы проживаем свои столетия, слушая, как в наших венах звенит снег. Он окрашивает наши смуглые сердца в оливковый цвет, почти как у Лорки. Знал ли он, чем пахнет снег? Отдал ли бы он своё сердце заснеженным деревьям? А, может, остался бы верен лимонным?
Мы пересекаем аллею и в наших подошвах шаг за шагом оживает узнавание. И это не камешки в туфлях. Мы уже были здесь когда-то... Но кем? Цветными витражами или пряхами с продолговатыми пальцами? Уже не вспомнить.
Мы поднимаемся по каменным ступеням и входим в дом. Мы прячем себя в старинных зеркалах, пока сухая древесина поёт в оконных рамах и поит гипсовых птенцов сосновым духом. Лепнина потолков удерживает их в своих силках. Они никогда не узнают, что их крылья не настоящие, а небо и седой старик – всего лишь роспись.
Мы не видим, как они отчаянно вьют для нас из воздуха свои знамения. Мы прозрачней их. И мы плохие чтецы.
Поднявшись по широкой лестнице вверх, мы расходимся по своим камерам-мансардам, чтобы через несколько месяцев взвиться в весеннее небо ангельской пылью, чудесной светлой пылью, возвращающей оливковым лицам всю их полновесную зрелость-смуглость, а сердцам прозрачную легковерность в то, что рассветы высветлят нашу боль и выпрямят наши согбенные спины.
Мы должны оставаться стойкими и сильными. Ведь кто-то должен сажать лимонные деревья и растить кареглазых дочерей, отдавая их на милость трамонтаны и бледно-жёлтых солнц?
МОЛЧАНИЕ
Когда я говорю "Молчание", я представляю глиняные кувшины с водой. Всего одна капля вина, и маленький алый сгусток, на мгновение приняв очертания дракона, исчезает без следа, точно вспышка истины в угасающей воде.
Я ищу молчание у людей, но не нахожу его. Стеклянные кувшины с молоком и гранатовым вином сменяются серебряными кувшинами с сухими цветами и синим виноградом.
Глиняные кувшины с прозрачной водой канули в прошлое. Молчание стало редкостью. Оно уже на передаётся из поколения в поколение вместе с письмами и тонкими цепочками, как семейная реликвия. Молчанием больше не клянутся и не проклинают. Молчанием больше не говорят и не плачут.
Слова и знаки заменили его. Вот только нет в них ни красных драконов, ни трепещущих рук, ни кричащих взглядов.
Оригами больше никого не пленяют и не мокнут на прищепках под дождём. Плазменное небо заменило настоящее. А стихи пишут все, кому хочется говорить. Верблюжьи иголки безвозвратно затерялись в многочисленных стогах, напрасно ждущих своего Моне.
Перед тем, как произнести слово, мы больше не делаем пауз и не считаем до ста. Перед тем, как напечатать знак, мы больше не задерживаем над ним рук, чтобы согреть и вложить в него молчание. Вместо знака молчания маленькие обезьянки, прикрывающие лапками хитрую мордочку, – и они тоже говорят.
Говорят о молчании, но не молчат.
Глиняные кувшины с прозрачной водой. Остались ли вы в ком-нибудь из нас?
Осталось ли в нас молчание?
Бог больше не целует нас в лоб, а свет давно потухших звёзд больше не прячется под нашими веками, и тусклое золото их больше не течёт по нашим венам, превращая наше пробуждение в молчание и память о забытом.
БЕССМЕРТНЫЕ
Меня нельзя убить. Отвергнешь – стану краше, а устыдишься – тоньше (Эль Греко ты не любишь). На моё счастье ты даже не догадываешься, как сильна может быть любовь. "Посмотри на моё новое платье с красными цветами, правда, они как живые?" Ты цинично улыбаешься (эту улыбку я тоже люблю – ещё одно "меня нельзя убить"). Я ставлю чашку из синего фарфора на столик из бирюзовой яшмы (для любимого господина всё самое лучшее) и оставляю тебя посреди роскошных апартаментов и благозвучной нищеты. Мой пароход отходит в десять. Au revoir, моя любовь! Мои песни больше не нарушат твоих спокойных снов. И цветы в моих волосах больше не прервут твоего дыхания. Ты был не прав в одном – у гладиолусов, которыми ты окружил себя, есть запах – они пахнут дыханием влюблённых женщин, молчащих о своей любви И не печалься, mon amie, взаимная любовь таких, как мы с тобой, лишает жизни. А мы мечтали о бессмертье, помнишь, милый?
КЛЮЧИ ОТ ДВЕРЕЙ, КОТОРЫХ НЕТ
Тепла по-прежнему нет, холодный северный ветер сводит на нет все усилия солнца прогреть воздух. Интуиция подсказывает, что так и будет. Я уже и забыла, когда было настоящее лето... Определённо, много лет назад.
Зато сегодня пахло свежескошенной травой, весь день провела на лоджии, успела и замёрзнуть, и согреться. Дочитала "Вчера" Фелиции Йап, концовка оказалась неоригинальной, а неожиданная мыльность – раздражающей и неуместной, к тому же крайне искусственной. Но идея всё же интересна и оригинальна, тот случай, когда автор не стал слишком усложнять себе жизнь и развёл скромный садик там, где можно было разбить парк.
А вот новая книга Мураками неожиданно понравилась, хотя ещё совсем недавно всё, что было с ним связано (исключая прочитанную давным-давно "Мой любимый спутник"), вызывало ту же реакцию, какую вызывают картины Малевича и музыка Эйнауди. "Убийство командора" напомнило "Волхва", хотя сравнение здесь может показаться почти кощунственным.
Но главное, сегодня я, наконец, взялась за дневник. Мне нужен поводырь. И двери, от которых накопилось слишком много ключей.
БУМАЖНЫЕ КОРАБЛИ
То, как Пруст в "Пленнице" описывает музыку, по своей глубине и силе сравнимо лишь с самой музыкой Вентейля (пусть и вымышленной). Невольно задумываешься, а рискнёт ли кто-нибудь из современных писателей так глубоко заглянуть в себя и вынырнуть живым. Не думаю. Смельчаки остались в прошлом. Больше никто не хочет заглядывать в бездну, при этом бездна прочно поселилась в нас... Если раньше писали, то теперь лишь говорят о том, какие глубокие смыслы кроются в тех творениях, которые по сути своей не более, чем лужи. Вот только в лужах не крестят, в них не тонут и не слышат тревожного рёва китов. Лужи, они для резиновых уточек и бумажных корабликов.
Инфантильная поэзия и мёртвая живопись. Приходится вдохновляться "Ночными историями" Салли Шторх. Но этого хватает лишь на слабый намёк, тень, которая будет всегда тиха, послушна и безгласна. Повесьте рядом Рембрандта и кого-нибудь из современных именитых художников, и вы увидите лишь Рембрандта. Куда легче стащить в кучу несколько стульев, украсить их лысыми куклами с выколотыми глазами, назвав всё это инсталляцией, и продолжать верить, что искусство ещё живо.
КРОТОВЫЕ НОРЫ
Сердца с червоточиной. Врождённый порок. А может, принадлежность к касте падших ангелов. И как бы ни старался извлечь, исцелить, очистить, ничего не получится. Червоточина в сердце. Как бы то ни было, выход один: оставь всё, как есть. Некоторые вещи нельзя изменить: исчезнут сердца с червоточиной, исчезнут и те, кого они меняют к лучшему.
К вечеру чувствую себя выжатой, как лимон, но перестроиться всё равно не получается. Снова пью снотворное на ночь. Это похоже на проклятье, никак не удаётся заснуть раньше двух.
Много читаю, мало пишу. Возможно, так надо, но чувство, что хожу по замкнутому кругу. И как бы ни хотелось из него вырваться, ничего не получается.
Сегодняшнее совпадение из разряда тех, что так люблю и за которые всю жизнь цепляюсь... Мураками: "Например, у собаки нюх в несколько тысяч раз тоньше, чем у человека, а слух – в несколько десятков раз острее. Однако мы способны выстраивать сложные гипотезы. Умеем сравнивать космос и микрокосм, оценивать Ван Гога и Моцарта. Можем читать Пруста – конечно, если захотим, – коллекционировать фарфор Имари и персидские ковры. Собаки такого не умеют".
НЕИСПОВЕДИМОСТЬ
Спасла паука, накормила ежа, выпустила в небо божью коровку, слушаю стрекот кузнечика.
Первый жаркий день в году под +38.
Проводила солнце лишь до половины. В этом что-то есть: остановиться за шаг до завершения, победы, познания, потери, обретения, жизни и смерти. Дочитать самую лучшую книгу до предпоследней страницы и навсегда закрыть её.
Божья коровка, полети на небо, принеси мне хлеба, чёрного и белого, только не горелого...
Задумалась о корне слова "неисповедимый".
И о путях, которые приводят нас к нашим целям. Идя на запад, мы приходим на восток. Знали ли об этом древние и можно ли, идя строго на восток, придти на север?
АЙСБЕРГИ
Весь день над лоджией кружилась большая стрекоза с коричнево-голубым узором, похожая на отколовшийся кусочек дорогой марокканской мозаики. Под вечер её сменила оранжевая бабочка, больше похожая на осколок храмового витража.
Удушающая жара продолжается. Бледное небо похоже на выцветший ситец.
Вышел новый роман в русском переводе Таны Френч. В предвкушении. Пока дочитываю "Голубые огни Йокогамы" и продолжаю "Убийство командора". Япония британца и Япония японца. Первый стремится понять японцев, второй – себя. К тому же Мураками по-прежнему искусственен в своей тяге к рафинированности. Бокалы из тонкого стекла, чёрные рояли, разговоры о неуловимом, призраки в дорогой обуви и люди в такой же одежде. Ни пылинки, не трещинки. Странно, что один из самых не бедствующих писателей с поразительной маниакальностью пишет о богатстве такого дешёвого пошиба.
Сегодня ночью увидела короткий сон: человек в чёрном пальто сидел на скамье и смотрел на айсберг. Вокруг простиралась снежная пустыня. Человек в чёрном пальто смотрел на белую глыбу из льда так, как смотрят на море. Вот только до айсберга можно было дотянуться рукой.
ПРОЗРЕНИЕ
Аллея пирамидальных тополей, белый кот с человеческим лицом, синее платье с белыми цаплями.
Чувство собственного достоинства, как данность, когда точно знаешь свою силу и цену. Не знаю, проживёт ли это чувство дольше одного вечера, но, единожды вдохнув полной грудью и прочитав собственную силу в чужих глазах, больше не сможешь жить в раковине. Что-то определённо меняется. Во мне. А значит, и вокруг меня. Одно неизменно влечёт за собой другое. Это закон. А может, только нозепам?
ГРАНАТОВОЕ ДЕРЕВО
Я буду петь тебе на мёртвых языках, петь колыбельную без слов. Про рыб, плывущих в небесах, про птиц, живущих в наших душах, про девушек с оленьими глазами, в которых луны и тревоги.
Я и забыла, как она поётся, и свыклась с этой тишиной – смотрю на застоявшуюся воду и будто истончаюсь, чтоб не пораниться о собственную неизбежность и не разбить худые пальцы о каменное форте. Чтоб убедить себя, что так и надо, что гордая и никого не жду, что стены без картин теплее и засыпать одной – целее сердце, что праздники тебе не к бусам, и череда времён, и тополиный пух, и дождь в июне – всегда чужое, не твоё. И чтоб не помнить, что поэтесса в старомодном чёрном платье давно не получает писем из Алжира, а только бродит тенью по пустой квартире под взглядом ворона со старой потускневшей фрески. Там ткут ковры из поражений, прекрасней коих нет во всей пустыне. Из нелюбовий там делают кувшины, в которых вина и цветы звенят. А из беды там выжимают масло и подают на стол богам, нежнее тех масел лишь прощение.
Та, что подаёт его, живёт в большом саманном доме, в котором слишком много комнат и комодов. Она сильнее меня – высокий чистый лоб чилийки, короткое, похожее на шёпот, имя и обожжённые ладони. Она уже лет сто блуждает по лабиринтам и ступеням, подолгу смотрит на верхушки кипарисов и ждёт... Она сильнее меня – и дышит застоявшейся водой.
– Куда уходят девушки с оленьими глазами?..
– На Монте-Вилью...
– Зачем?
– Чтоб не болело сердце.
Чтоб не болело сердце, я рву страницы Маркеса: мне больше не снести урсуловского плача и тишины, пропитанной душой растоптанных цветов, от этой горькой тишины слабеет голос и никнут плечи. То бремя наших крыльев, которое сильнее притяжения земли. Однажды мне сказали, что одинокость это дар, и я поверила. С ней и живу, а в первый день зимы стараюсь пережить.
И, как всегда, переживаю. С гранатовым кустом, зацветшим у дороги, с флотилией бумажных кораблей из вырванных страниц столетних одиночеств. Наступит день, когда я заново сложу их в книгу, перемешав её страницы и изменив лишь свет Макондо, но не судьбу людей, вплетённых в одиночество, как нити в старый гобелен.
Паромы на большую землю теперь отходят в семь. С высоких берегов их провожают оленята с тревожными огромными глазами, в которых рыбы, чешуёй серебряной блистая, вливаясь в млечный бесконечный круг, плывут, плывут, плывут... от сотворенья до начала.
ДАР
Одиночество. Что-то забирающее. Что-то дающее.
Я смотрю на бродячего пса, кроме меня как-будто ни для кого не существующего. Он мужественно принимает свою призрачность. Пока кто-то не погладит по голове и не даст имени.
К счастью, сокровенность живёт в последних каплях крови и прольётся в землю, пережив даже наши смертные души. Поэтому слёз тигров не существует так же, как и того самого взгляда, замечающего бродячего призрачного пса.
Растущая луна зависает над молодой берёзой в нежной листве. Ко мне в ладонь падает серьга. Где-то продолжает идти война. Когда смолкает её голос, люди слышат голоса птиц.
Ты говоришь, что завидуешь покою мёртвых. Но существует ли он? Находят ли они покой под полной луной и цветущими деревьями?
Я беру со стола красное яблоко. Сегодня так выглядит моё одиночество. Пахнет дождём, который пройдёт мимо, не потревожив сны людей.
Я перекатываю в ладонях яблоко. Решившись, я выхожу на залитую лунным светом лужайку и, подойдя к старой яблоне, ложу яблоко к её основанию. Молодая листва зелёным светом наполняет моё сердце.
Я делюсь своим одиночеством, как последней тайной и отхожу в тень дома. Назавтра яблоко склюют вороны или унесёт одна из сорок. Но мои ладони сохранят его прохладу и округлость.
Наше одиночество совершает свой круг и возвращается в наши ладони. Я глажу по голове спящего в углу пса. Он сонно лижет мою ладонь.
Одиночество. Что-то забирающее. Что-то дающее.
ЗАПАХ ГЛАДИОЛУСОВ
Пахнет скошенной травой и прошедшим дождём.
Уже год над моей головой лишь потолок, не небо. Оно внутри.
Мне говорят: "Ты сильная, борись". Только вот борьба теряет смысл, когда у тебя не остаётся ни веры, ни будущего, когда ты сама можешь выбрать день своей смерти.
Но это будет не август, самый богатый на небо месяц.
Преодолевать можно горы, но не воронки песочных часов.
И я не понимаю, что из всего этого должна вынести. Что болезненная худоба и тени под глазами делают женщин трогательными? Жаль, что Эль Греко уже давно почил, – могла бы стать одной из... Затерявшейся в сонме его большеглазых тонколиких святых. И хорошо, что картины молчат, – святых святыми делает только их молчание.
О чём жалею? О том, что так и не увидела моря (но оно тоже внутри). А ещё о том, что не написала книгу, но её напишет кто-нибудь другой, вот в это я верю. Жалею о том, что больше не могу закапывать, как в детстве, всех своих оловянных солдатиков в песок.
Хотелось бы остаться гордой, но боль лишает человека не только силы, но и достоинства.
Вот только счастье она у меня так и не смогла отнять, даже перед лицом смерти – та девочка, которая родилась мёртвой, а потом всю жизнь простояла на сбитых коленях, с улыбкой глядя в небо, будет каждый август вдыхать несуществующий запах гладиолусов (говорят, по ночам они пахнут).
А пока август. Музыка и небо. И птицы с крыльями внутри. И они бессмертны.
P.S. Когда дописывала эти строки, на лоджию влетел молоденький голубь очень редкого окраса. Загнанный кошкой под кресло и обречённый на смерть, вряд ли он понимал, что его ждёт. Но человеческие руки бережно подхватили птицу и опустили на ветку дерева, откуда голубь взлетел на крышу дома. Однажды он встретится с небом. А я по-прежнему продолжаю держаться за знаки и слушать море, которое внутри.
P.P.S. А кошке своей я, конечно, теперь сильно задолжала.
БАРСАКЕЛЬМЕС
"Пойдёшь, но не вернёшься" – обетованная земля для тех, чей ум постиг: всё суета сует.
Когда-то здесь была вода, то забиравшая, то возвращавшая Людей, но боль и неприкаянность Одной испила эти воды, оставив соль на бесприютных позвонках и выжженных ключицах. Здесь Их земля, дома из глины, тотемный столб с ключами, Старик с иссохшимся нутром – в его глазах такие, как и я.
Старик снимает со столба ключи, протягивает мне. Приют. Один на всех. Пустые коридоры, разбитое стекло, проломы вместо окон, здесь не нужны ключи: но сколько их покоится на дне пустыни...
В той комнате, которая теперь моя, кровать и стул, в пролом окна влетает ветер с песком и вкусом глины.
Она сидит в углу и смотрит долго, вечность. Сухие с трещинками губы, седые паутинки в волосах, под языком монета – обет молчания, монете двести лет, её хранительнице двадцать. Без имени, а на ступнях охрою: "бренность".
... Когда-то здесь была вода...
Я разлепляю веки: в пролом окна горячий ветер бросает пыль, запёкшиеся губы, под языком монета – всё, как и двести лет назад, вот только на ступнях горят рубцы: "я верую", – когда-то в бренность, а теперь? В себя и в то, что Кто-то смотрит долго, вечность...
*Барсакельмес (досл. "если пойдёт – не вернётся") – бывший остров в Аральском море, известный своими аномальными явлениями.
ИГРА
А по вечерам он играл в Бога.
Доставал с антресолей коробку с пришпиленными к бархату стрекозами и бабочками, садился в кресло, ставил коробку перед собой и, переплетая в задумчивости пальцы, произносил: "Ну что же, леди, сегодня вечером одной из вас придётся умереть. Мне очень жаль. А впрочем... Взгляните, какой ненастный хмурый вечер, не правда ли, достойно кисти старого мастера из Лидса? Поэтому не будем омрачать его, сегодня я подарю вам самое бесценное, что есть в этом мире. Да, это ещё один день вашей никчемной, жалкой жизни, леди. Насладитесь ею. Как сумеете".
После этих слов он бережно закрывал коробку, ставил её обратно на антресоли, гасил лампу и, завернувшись в одеяло, засыпал с мыслью о том, что сохранил сегодня чью-то жизнь. Под мерный перестук дождя и шорох мёртвых крыльев.
ВЁСНЫ
Если у тебя острые скулы (не те, о которые можно порезаться), пара-тройка утраченных иллюзий, о тихом существовании которых ты даже не догадывался, но которые тем не менее крепко оплетали твои щиколотки и твой дом, пока не вышло их время; если у тебя беззащитные ключицы и тонкие руки, в своей изощрённой жестокости сравнимые лишь с дымом осенней ночью (не верь, что после дыма ничего не остаётся), если всё это у тебя есть, значит... да, это значит.
И весит.
А мера веса у каждого своя. Одни думают, что, проронив слово, безвозвратно теряют его, другие верят, что в слове скрыта истина (блаженны не растратившие веру), третьи рождаются и умирают, как будто дышат на чистое, не запотевшее стекло, оставляя после себя нетронутую гладь и забытьё... Одни пишут музыку, другие под неё танцуют на фоне стрельчатых окон в вихре золотой пыли, той самой, которой начиняют свои песочные часы ушедшие.
И только маленькие глухонемые девочки с лисьими мордочками засыпают на крышках заколоченных колодцев, так и не найдя дороги домой...
Тем, наверное, и страшны, по-хорошему страшны, все вёсны, наступающие в бесснежном январе.
ИРЛАНДСКИЙ ТРИЛИСТНИК
Не доверяй морским богам – в их линиях тебе не выжить, ты лучше выжги на ладонях хокку, а раны завяжи саке; и помни, род в кости. Поэтому так глух и чёрен пол с потухшим мукугэ. На чёрном фоне чёрные узоры, ничто не ново под землёй. Как то платье, в котором ты плясала хору, уснув потом на берегу: всему виной усталость и бурбон. Но дети рыбаков, найдя тебя и приняв за русалку, оттащат спящую к воде и выпустят на волю – русалку в чёрном платье с узором из чёрных знаков на иврите, который не знаком ни рыбам, ни богам.
ПЕРЕРОЖДЕНИЕ
Я смотрю в бездну, потом поднимаю глаза к небу. Там облака.
Когда-нибудь я буду стоять под цветущим деревом и не помнить своих прошлых жизней.
Я теряла ноги дважды: когда родилась и сейчас. Это кара, я знаю.
Я так и не потеряла веры. Впереди день перерождения. Я не знаю, что буду чувствовать, когда он наступит. Буду ли чувствовать всю скорбь мира в Страстную пятницу?
И стану ли ближе в Светлое Воскресение к тому, кого однажды прокляла?
Вряд ли.
Простив себя, я предам часть себя.
А не простив, буду всю жизнь просить прощения у мертвецов.
Поэтому остаётся только писать о цветущих деревьях и не родившихся дочерях.
О Вилле, в которой живёт женщина, носящая мужские сандалии и детские серёжки-гвоздики.
О Лисьих холмах с синими совами и лисицами-призраками.
И, конечно, о хамелеонах, сливающихся с морем.
И парить над бездной, слабеющими глазами вбирая синеву неба.
Где никого нет.
А может, никогда и не было.
Я представляю, как по ночам невидимая рука гладит меня по спине.
Боль на время отступает.
Я начинаю говорить с мертвецами.
АВСТРАЛИЯ
Моя судьба искать одну единственную песню, слова её, как камни под палящим солнцем, истёрлись добела, оставив лишь мотив тончайшей нитью в небе. И я пойду за ней, за этой тонкой нитью, пусть от закатов потускнеют губы, а руки станут слабыми от птичьих стай. Я обойду весь свет от края и до края. Ну а когда надежду потеряю и девять пар сандалий изношу, найду в пустыне самый тёплый камень и, по-турецки подогнув натруженные ноги, сыграю на губной гармошке в кармане завалявшуюся песню. И в ней узнаю ту, которую искала. И оборву, и спрячу, и забуду. И снова двинусь в путь. За тонкой нитью в предзакатном небе, неся её в кармане.
ДНЕВНЫЕ ЗВЁЗДЫ
Середина лета.
Апатия.
Пустота.
Я потеряла себя.
Иногда мне кажется, что в той пустоте цветёт невидимый цветок, что всему своё время. Я вслушиваюсь, всматриваюсь и жду.
Иногда мы должны уметь отпускать не только других, но и себя отживших, отгоревших, умерших. Просто плыть какое-то время по течению и не о чём не думать. Чтобы родиться заново, с невидимым цветком внутри. В котором найдёшь новую себя.
А пока запирай навсегда все двери, за которыми тебя больше нет. Найди в себе силы отдаться на милость течению, просто дыши, просто будь. Проживи остаток лета, как старики проживают остаток своих дней, сидя под деревьями и смотря, как наступает темнота и зажигаются звёзды, которые уже сотню лет как погасли и остыли.
А потом наступит новый день с высоким небом и стаями птиц. И пусть ты не заметишь, как прошли осень, зима, весна и снова наступило лето. Только потеряв это время, ты обретёшь себя. И напишешь первые за несколько столетий строки, которые станут началом твоей новой и самой правдивой книгой.
ТЕНИ НАГАСАКИ
От Каюри снова пахнет джином и бессонницей. Рассказы о женщине, оставляющей на полу её спальни красные маки, заставляют шестидесятилетнюю Садако прятать глаза и снова вспоминать те страшные тени на руинах собора Ураками.
Маленькая Йошими читает горечь в глазах двух взрослых женщин, которая когда-нибудь поселится и в ней. Я слышу, как вечерами под шум дождя она тихонько напевает трёхногому жирафу Моргану "Вчерашний день" битлов и слушает шаги Каюри в соседней комнате с окном на башни маяка. А дождь всё льёт и льёт, но не смывает красных маков на выжженном асфальте в далёком Нагасаки.
ЛЮБОВЬ
Я встретил эту женщину в индейских серьгах, когда в осенних птицах ещё бродила трамонтана. Она читала Бротигана, выращивала мяту, варила самый крепкий кофе в Черакурье и не любила ставней.
Однажды я спросил её, что для неё любовь, и женщина ответила:
– Когда-то много лет назад, в мой дом пришёл слепец, надел мне цепь на ногу и поволок с собой. Мы обошли с ним полмира, переплывали реки, взбирались на вершины гор, брели через леса. Мы спали на земле, питались мхом и пили из канав. Он разводил костры и знал, куда идти, а я молила, чтоб он когда-нибудь хотя б на миг увидел солнце. Наверно, Бог нас всё же слышит. Он умер на моих коленях, вложив мне в уши горькое: "Я вижу". И вот тогда меня не стало, остался только след от кандалов, и тот едва заметен, – сказала женщина в индейских серьгах, перебирая мяту, пахнущую солнцем.
ОСЕННИЕ ПРИЗРАКИ
Когда чужой дневник вдруг оборвётся на "Memento mori" и в небе закружат безмолвно птицы, свершая свой обряд прощания с землёй, когда ты полегчаешь и станешь тоньше, легче паутинки, когда в тебе поселится такой покой, что слуха твоего коснётся ход улиток и камней, к тебе вдруг подбежит ребёнок и спросит, задыхаясь:
– Ты слышишь, слышишь, мама?
И ты, на миг от Лорки оторвавшись, рассеянно посмотришь на дитя:
– Ты что-то говорил, родной?
– Я говорил с ней, мама.
– Но здесь же только мы с тобой.
– Нет, мама, здесь ещё она, и ей немного грустно.
– Ох, милый мой... И отчего же ей так грустно?
Ребёнок хмурит брови, но, увидав речную стрекозу, в минуту забывает обо всём и вот уже бежит за ней со смехом, звонким и счастливым. А ты вдруг понимаешь, тебя здесь нет, и не обрывается дневник, он просто так написан, чтоб было бы куда идти: Memento quia pulvis es, – но не к кому вернуться: Est dues in nobis...
СНЕЖНАЯ ТИШИНА
Ты помнишь, какая засуха стояла в то лето? И как в оливковой роще позади дома скрипели ржавые качели, а в комнатах большого дома стояла тишина и пахло белой маттиолой? Аньез раскатывала тесто для лепёшек, и мамины духи в сиреневом флаконе таинственно мерцали сквозь стекло.
Нас долго не могли найти. Почти шестнадцать месяцев. Пока терьер месье Лотрека не откопал ступню под старой сливой и не притащил её в корзину с последним сбором яблок.
Вот так мы и вернулись. В дом, где постаревшая Аньез уже давно не месит тесто для лепёшек, а только смотрит в окна на идущий снег и нас, кружащихся под снегом, и думает о том, что запах детских платьиц на дне комода и есть та тишина, которую никто не слышит.
КРАСНЫЕ ФЛАМИНГО
Мальчик из племени Скхаи не любит розовых рассветов.
Мальчик из племени Скхаи родился воином в стране сувенирных лавок и молчащих раковин.
Его отец, учитель географии, рисует по ночам красных фламинго.
У его сестры над кроватью весит постер с Иисусом Христом и вечно молодым Томом Крузом.
У мальчика же из племени Скхаи есть только закаты.
Красные, как кровь врага, ближе которых только отец, рисующий по ночам красных фламинго.
ПРЯДИЛЬЩИЦА КОВРОВ
Страх не оставить себя никому. А может, всё же что-то есть... Не память – ниточки. И я не верю, что не было её, пятнадцатилетней прядильщицы ковров, жившей двести лет назад. Сезон песчаных бурь сменялся зноем – она сплетала всё, что знала, в кручёные ковры и не хотела уйти в пески, как однажды ушла её мать, высокая, с тёмными морщинами на тёмном лице и безысходностью во взгляде. Не хотела, но ушла. И мне нужно верить, что она живёт сейчас в переплетениях своих ковров, понятных лишь тому, кто не скупает с "Сотбис" Мане, Пикассо и Ван Гога, – потому что именно в этих узорах, сотканных безграмотной арабской девочкой, таится простой ответ на наше вечное: "Зачем мы тут?" Мне нужно верить, иначе у меня не останется сил бороться с тяжёлыми песками, в которые уходят умирать нездешние, другие...
РИСУНОК ТУШЬЮ
Рисовать тушью пляшущих человечков, слушать молчание старого бедуина, видеть во флорентийских фресках своё будущее и прошлое, уходить с последней струйкой в песочных часах и знать, что всё равно воскреснешь, когда очередную голубую бусину проденут через нить: никто не будет любить тебя так, как я.
УБИЙСТВО
Ирма смотрит на дождь. Сто оттенков тишины расцвечивают ночь.
Свет в коридорах тускл. Плафоны полны мошек.
Дождь льёт и льёт. Люди засыпают и просыпаются под его мерный шум.
Электричество потрескивает от сырости. Мошки вспыхивают синим пламенем и сгорают.
Раз в неделю Ирма ходит к почтовому ящику. И каждый раз вынимает из него конверт со своим именем.
В конверте сухие цветы. Всегда сухие цветы.
За окном шумит дождь. Сухие цветы аккуратно разложены на столе.
Ирма пьёт из эмалированной кружки горько-сладкое мате. В комнате пахнет пыльными коврами и мокрой штукатуркой.
Тень от дерева дрожит на стене. Искажённый дождём мир становится единственной реальностью.
Ирма перебирает свой гербарий, выкладывая из него очередную мозаику. Розовый шёлк абажура трепещет в темноте и умирает.
Дождь становится на полтона глуше. Разложенные на столе сухие цветы меняют свой смысл.
Ирма рисует ручкой на запястье замочную щель. Ключ лежит рядом.
По радио идут новости. В китайском квартале пропали две маленькие девочки.
Ирма снимает с рукава растянутого свитера невидимую пылинку. Невидимое на ладони превращается в видимое
В водостоках шумит вода. Мимо окна проплывает зонт.
Мир отвык от ярких красок и прямых суждений. Есть только чёрное и серое.
Белого нет. Хорошего и плохого тоже.
Ирма перемешивает сухие цветы. Непостижимость снова возвращает вещам их первоначальную суть.
Ирма с силой трёт нарисованную на запястье замочную щель. Тень от зонта на стене больше не движется.
Дождь усиливается. Стук в дверь заставляет Ирму посмотреть в тёмный угол.
Там в старом кресле сидит девушка в растянутом свитере. Стук повторяется.
Девушка в кресле кивает. Ирма смотрит на узор из сухих листьев.
Неизбежность заполняет мир. Ирма берёт лежащий рядом ключ и вставляет в замочную скважину.
Первый щелчок ключа тонет в шуме дождя. Девушка в кресле закрывает глаза.
Переступив через своё мёртвое тело, девушка меняет несколько сухих лепестков. Неизбежность становится руслами рек.
Дождь прекращается. На город обрушивается тишина.
Снова оживает радио. Пропавших девочек с морской водой внутри обнаружили на городской площади.
Ирма выходит на улицу. Сквозь неё пробегает черноволосая раскосая девочка.
Внутри Ю Ли плескаются розовые рыбки. Ирма опускает голову и подходит к почтовому ящику.
Ирма чувствует запах розовых цветов. Она больше не существует на теле шерстяного растянутого свитера.
Иузе И в розовом шёлковом кимоно, прижимая к груди конверт с лепестками сакуры, чувствует запах дождя.
Вскоре первая капля дождя падает на пекинскую брусчатку. Женщина в розовом кимоно исчезает в сиреневой темноте дома.
ЗНАКОМСТВО
Я не люблю рассказывать о себе. Не умею писать резюме и биографии. Не умею и не люблю.
Но я всегда понимала, что большинство читателей желает знать, что собой представляет тот или иной автор. Часто при таком раскладе творчество человека, который обретает лицо, историю, становится понятнее, а кому-то и ближе. Безликий автор обречён на безразличие читателя. Исключения составляют гении.
Но я не гений. Хотя прозу я пишу хорошо. Пишу давно. Но, к сожалению или к счастью, я не умею себя предлагать, продвигать и продавать. Поэтому моё творчество летит в пустоту. Наверное, я мирилась бы с этим, если бы не почувствовала лёгкое дыхание смерти на своём загривке.
И тогда я разозлилась. Я пишу хорошую прозу, стихи свои я не люблю. Нельзя так говорить, но в этом одна из загадок устройства человеческой души. А загадки всегда интересны. Так вот я пишу хорошую прозу, терплю ежеминутную адскую боль и могу умереть завтра или через сто лет, живя с этой адской болью.
Каждому из нас важно что-нибудь после себя оставить... В этот блог я выложу всё, что было написано за эти годы, удачное и неудачное. У меня есть предчувствие, что когда-нибудь моё творчество станет востребованным, но, как часто у нас случается, автор об этом уже не узнает.
Я надеюсь, что успею опубликовать всё, что считаю нужным и что позволит мне уйти в полном заблуждении, что я оставила после себя что-то важное и делающее этот мир прекраснее и разумнее.
Это первая причина, почему я здесь. Вторая более меркантильная, хотя столь же фантастическая. Монетизация. Почему фантастическая, думаю, никому объяснять не надо. То, что я пишу, никому сейчас не нужно. И не будет нужно. Ответа – почему? – у меня нет. Но такова реальность. Я всегда была тенью. А тенями редко кто интересуется.
Кто-то спросит: "Зачем тебе деньги, если, как ты высокопарно выразилась, "смерть дышит тебе в загривок?"
И я честно отвечу: чтобы на насколько процентов облегчить боль, о которой никто из вас не имеет даже приблизительного представления. Моя единственная надежда – это заражение крови. Если этого не произойдёт, мне ничего другого не останется, как жить с этой болью (между суставами нет хрящей) столько, сколько отмерено. Или не жить. Это я буду уже решать после того, как закончу этот блог. Жизнь – бесценный дар. Но не в аду.
Напоследок мне хотелось бы поделиться одним воспоминанием из детства. Оно у меня было очень счастливым. Каждое лето я проводила в деревне у дедушки с бабушкой. Но была одна загвоздка. Чтобы оказаться за домом, где росли высокие тополя и, самое главное, мягкая трава, нужно было пересечь утрамбованный земляной двор длиной метров 17-20, а передвигалась я на четвереньках (ДЦП – это мой первый лотерейный "выигрышный" билет). И вот я стою на коленях на пороге летней кухни, а впереди простирается каменное море, которое нужно переползти. Девочке 7 лет. И девочка никогда не плачет. Только улыбается. И каждый день на избитых коленях переползает это чёртово каменное море.
Больше всего сейчас мне хочется обнять эту девочку и сказать ей, что она самая сильная и отважная девочка на свете.
А ещё мне хотелось бы сказать ей, что дальше будет легче и что в её жизни не будет ни страданий, ни унижений, ни боли. Но вместо этого мне пришлось бы сказать ей единственную правду:
– Ты никогда не перестанешь улыбаться.
© Ирина Романец, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| И Божьим словом души обогреты.... Стихи балкарских поэтов в переводах Миясат Муслимовой. [Стихи балкарских поэтов Сакинат Мусукаевой, Хыйсы Османа, Аскера Додуева и Салиха Гуртуева в переводах на русский язык.] Яков Карпов. Поэтика как симптом: как бессознательное говорит стихами. Эссе. [Поэзия легализует те формы мышления, которые клиника называет нарушениями. Не для устранения, а для преобразования в смысл...] Юрий Бородин. "Открылась бездна..." (о сложности обозрения общей картины современной поэзии). Статья. [Когда в стране произошёл "интернетовский бум", тут и проявился весь масштаб не просто читающей, а и пишущей поэтической России. Что называется,...] Савелий Немцев. Поэтическое королевство Сиам: радикальный академист Олег Виговcкий. 18+. Эссе и стихи. [Олег Игоревич Виговский – поэт, один из основателей Поэтического королевства Сиам - краснодарского поэтического сообщества 80-х годов. По профессии...] Ирина Кадочникова. И это тоже дом. [Снег в теплице неба греется, /
Чуть согреется – и падает. /
Что у нас в округе деется? /
Что ни деется, всё радует...] Владимир Смоляков. Звонница. [Не смотри на завтрашние числа, /
календарь ошибся, чисел нет, /
то есть есть, но в них не много смысла, /
не из чисел изольётся свет...] Марианна Рейбо. Письмо с этого света. Роман. [Теперь-то я хорошо знаю: смерть страшна и одновременно ценна тем, что заставляет острее чувствовать себя, ощущать, что существуешь. И, честное слово,...] Ирина Романец. Венки из одуванчиков. Миниатюры. [Бог больше не целует нас в лоб, а свет давно потухших звёзд больше не прячется под нашими веками, и тусклое золото их больше не течёт по нашим венам,...] Дмитрий Горбунов. Лысый и сансара. Рассказы. [Уважаемые никто, когда Господь раздавал людям их личные мнения, Вы стояли в очереди первыми, но всё равно каждый из Вас остался без своего мнения...] Илья Дейкун. Атеистический оккультизм С.К.К.. Рецензия на книгу С.К.К. "Оккулит-ра". [Иронический субъект сборника – это типографический алхимик, верящий, что из графем эманируются референты...] Литературные хроники: Иван Самохин. Рой литот. [Вечер Андрея Ткаченко в ростовском андеграунде.] Анастасия Туровская. Осторожно, гештальты закрываются! [Там сердце – топь, ковыль, базальт, /
Там с глаз долой – и сеть не ловит... /
Склевали птицы путь назад. /
Как в сказке – глупости любовьи...] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
