ВЕЛИЧИНА  ИНОГО  БЕСПОРЯДКА Гадали по руке и голода искали... Кто про что, а вшивый про баню... ЗНАКОМЫЙ Говорят, что поэзия... Что стоит и стояло за этим за всем...   Непогожий край и хата моя впритык... Гори оно огнём - покайся, бедолага... алкоголыбельная Бухла в мешке не утаишь... Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании... * * * Гадали по руке и голода искали От линии судьбы до эрогенных зон. Любовь до гроба, как больница в зазеркалье - На миллион слепых один и тот же сон. Страшилка табака, навыворот загадка, И хочется чудес - да нету решета, И жизнь - величина иного беспорядка, Постольку удалась, поскольку прожита. Слепить покровом век белёсые ожоги Любимая моя не подойдёт ко мне. Ей тоже снятся сны - их обжигают боги В горниле облаков на ледяном огне. Дорогу в никуда - осилит не идущий, И зябко до утра в метели гробовой По сумеркам гадать, как по кофейной гуще, Которая беда накроет с головой. 2011 _^_ * * * Кто про что, а вшивый про баню - Клянчит смерть, чтобы вусмерть залиться. Я навеки тебя забаню, Дорогая моя столица. Отгуляли с тобой, отпели, Отхомячили райские суши, Отожгли октябри-апрели В лютом тигле февральской стужи. Бутиков кружевные марши Вдаль по площади нелюдимой Впали в чёрные Патриарши - Светлой памяти талой льдиной. Только вымерзшие фонтаны Сберегли родниковой водки, Где скамеек мосты фатальны И прощения подневольны. Где судьбу посылал наотмашь, Ухмыляясь темно и глухо. Это всё не большая роскошь - Не желать ни пера, ни пуха. Только рухнет зима в затылок Пьяной в дым ледяной дубиной, Чтоб башка навсегда забыла Ласки родины нелюбимой. 2012 _^_ ЗНАКОМЫЙ На хэппи-завтраке в Макдоналдсе Прохладный новенький кондей И трезвенников держит в тонусе, И как бы всё как у людей. Недалеко, под сенью лиственниц, Под гвалтом городских утех, Томится погребок милиции И молкнет незаконный смех. И по утрам, тенями мрачными, Размяв китайское тряпьё, За насыпью стоят с собачками Косноязычное бычьё. В проулке с заводскими мачтами Уж слышен поднебесный мат, И труб ремонт, ещё не начатый, Вползает в скверика квадрат. И по утрам - проснись и вешайся, Урвав еды в вощёный лист, И всухомятку не наевшийся, Как мерзок я и неказист. А слева, у дверей с табличками, Туристы бодрые галдят, Какой-то трезвенник улыбчивый Молчит, упёртый негодяй. И по утрам, спонтанной придурью На фоне менеджерских рях, Мужской затылок, гладко выбритый, Застыл как вкопанный в дверях. И быстро, прошмыгнув меж трезвыми, Мы по случайности, вдвоём, Давясь ухмылками скабрезными, На задней лестнице встаём. И "примку" с дембельскими байками Стоим, придирчиво цедя. Кепарик на подкладке байковой Готов ответить за себя. И с очевидным отвращением, Смотря на рацию с ремнём, Не вижу смысла ни в общении, Ни гомосапиенса в нём. Как будто доблесть бесполезная Скакать, не выпив с бодуна, - Моя высокая поэзия Ему и нахер не нужна. Кепарик, за ухо заломленный, Как астролябия ослу, Служивший где-то за Коломною, Теперь освоил и Москву. В моём подгузке зреет паника, С народом связь мою поправ. Но ты не прав, охранник паркинга, Не знаю в чём, но ты не прав. 2012 _^_ * * * Говорят, что поэзия не делится по гендерному принципу - только либо хорошая, либо плохая. Если плохая, то это уже не поэзия. Если хорошая, то это уже не верлибр то это уже не имеет значения - кто её автор, девочка или мальчик, взрослая самка поэта или самец (так, вероятно, шутили древние греки про древних варягов). - Главное, чтобы человек был хороший, - участливо тянет поддакнуть, - и чтобы костюмчик сидел! Ведь в человеке всё должно быть прекрасно... Ну, это мы знаем, то, что классик прописал. И да, это прекрасно. Когда на дверях туалета не обозначено М и Ж, видно, ремонт ещё не окончен, постою, подожду. Зайду туда, откуда выйдет наиболее симпатичный мне человек. 2013 _^_ * * * а за всем за этим стоит работа Денис Новиков Что стоит и стояло за этим за всем - остопиздело Авессалому совсем. В тихом омуте демисезонной хандры потускнели глаза, поредели хайры. Только вертится головоломная боль - он с порога берёт направление вдоль эстакады огней и вечерних шалав, говнодавы решительно зашнуровав. Голосуя на трассе, садится в салон золотого Икаруса Авессалом, где в компании девок и пары поллитр онемело вжимает педаль Ипполит. Впереди, как в печи закоптелой, черно меж лучинами фар. - Ничего, ничего - под Калугой взлетим, - говорит Ипполит, за стекло приспосабливая оргалит. Вас приветствует пятый автобусный морг. На куске оргалита читается: "В морг". Часто пишется - в парк, а читается - в морг, будоража в груди жутковатый восторг. И впивается Авессалому в висок: "я в весеннем лесу пил берёзовый сок" - и он тоже клюёт из горла за весну, бессловесно, как рыба глотает блесну. Прямо в глотку всыпая комок за комком, будто кубики льда с силикатным песком. И волной накрывает его тишина, как большим одеялом родная жена. Ничего, ничего - над Калугой взлетим, - лакируя "Завалинкой" азалептин, в тишине утешается Авессалом, только эхом в себе отзываясь самом. 2015 _^_ * * * Непогожий край и хата моя впритык, Злополучный вид и окна выходят боком, Вековой бедлам, к которому я привык, Потому что быть не трудно, когда не богом. Если сам грешил, что дело моё труба, По душе ли, нет, себе выбирая снасти, То поди ты знай, кто плотник, а кто рыбак, Золотых ли дел ты или заплечных мастер. Отвела труба, я был на седьмом краю От кривой любви с нелёгкой своей свободой. Мне один дурак поведал, что я творю, Я в глухом раю один не в ладах с погодой. В неуютном сне, как будто в чужом дому, Я взвожу глаза, от боли не взвидя света. Как поверил Бог опять не в того Фому, Так теперь Фома никак не поверит в это. 2015 _^_ * * * Гори оно огнём - покайся, бедолага, Свой неповинный дом сумевши превратить В хибару на краю блаженного оврага, В замшелый мавзолей с табличкой "Не будить". Там суррогатный сон, острожные ресницы, Морозный кокаин метёт из решета. Все вещи по местам, лишь нет одной крупицы - Сомнения, что жизнь напрасно прожита. Кто истово грешил за праздничное дело, Того и полынья не сможет остудить. Ныряешь в забытьё, легко и обалдело, И ни одна душа не вправе осудить. Покуда суд земной не вынес приговора, Уснувший грешник ждёт свой пламенный привет: От станции Содом до станции Гоморра - У нас с тобой билет, у нас с тобой билет. 2015 _^_ алкоголыбельная баю баюшки баю не ложися на краю приползёт зелёный змий в кореша его возьми в кореша возьми его с ним не страшно ничего даже серенький волчок даже ёбаный медведь баю баю баю бай спи пьянота засыпай алкоголь твоя беда алкоголь твоя еда баю баюшки баю буду квасить и в раю а туда не попаду буду квасить и в аду а потом придёт жена отберёт пол-ужина упаду я в ноги ей перед наркологией я наркологу скажу что сегодня завяжу а не то зажмёт в углу и воткнёт в меня иглу баю баюшки баю стоя бездны на краю поминая всех и вся всё равно качаюся все мы гении пера вышли из диспансера я и все мои друзья некодируемыя 2012 _^_ * * * "...К моменту вылета в трубу - Я постараюсь измениться". Сергей Геворкян Памяти Вячеслава Толстова Бухла в мешке не утаишь, Не спрячешь душу под косуху. Трубящий грохот из-за крыш Не подбирается по слуху. Не впору спящему постель, От бабы никакого прока. Зовёт за тридевять похмель Дремучий минимаркет "Пробка". В январском сумрачном снегу, В горячем бутовском июле, Замкнув дворовую дугу, Вся жизнь, как в вечном карауле. Под зад увесистый пинок, Сплошной бардак и полный гемор. И тремор рук, и тремор ног - Тяжёлый тремор. В косухе родился на свет, Нашёлся в квашеной капусте. Торчи у "Пробки" до ста лет - Не сдохнешь, так само отпустит. Натравят баек доктора Да шизанутые вороны, Как жарит адская жара Свои бухие легионы. Хватило бы плеснуть на глаз, В сторонке встать понеприметней И накатить, как в первый раз, И затянуться, как в последний. Глотая сердобольный яд, Врубиться и не залупаться, Как десять тысяч негритят Пошли купаться. 2015 _^_ * * * Неизвестным героем прослыл в непутёвой компании, на музейном учёте до времени не состоя. Ты весьма преуспел в дидактическом самокопании, в остальном примитивен, как вся фонотека твоя. Неэпически маешься между глотком "Арсенального" и дебильным азартом вселенский снискать геморрой. От совковой манеры латентного пассионария тяжело отвыкать, вообще не втыкая порой, что учившийся доблести лишь по амберовским хроникам и пиратским кассетам, где ниндзя вопили "банзай!" - никогда, человек, не станешь ты электроником, сколько перхоть ни стравливай, сколько курить ни бросай. Ты как был Говноешкиным, жалким худым Говноешкиным, на арбатских задворках под Джека-из-Тени кося, так и всё, что ты вышел умишком своим говноешкиным - говноешкин кафтан, сколько ты ни выёбывайся. В обречённом пике пропорхнули качели крылатые, поднимая в районе крушения ядерный гриб. Полыхнуло над теменью, как во втором "Терминаторе", и напалмом взвилось по развалинам памятных глыб. Это детству на смену пришла твоему безударному вскипятившая мрак "череда одинаковых дней". И в смятении тщетно взывая к небесному бармену, ты тупишь перед фактом, что нахер запутался в ней. Или ёжась под утро с похмелья хромого и зябкого, в ожидании гостя с секретным пакетом вина вспоминаешь угрюмо, чего там ещё накозявкала, формулируя в муках "причины развода", жена. Без пятнадцати восемь приспело идти за чекушкою в угловой минимаркет со всей колдырнёй по росе. А ведь так и не трахнул носастую стерву Кукушкину - как назло, тот единственный случай, что был не как все. Ей нескучно теперь, отпуская бухло за наличные, врачевать синяки под глазами у хмурой страны. И сбредаются бывшие двоечники и отличники, на крыльце минимаркета все беспробудно равны. И ползёт изнурённое солнце по крышам окраины, и вздымается ядерный гриб, и краснеет напалм. В это сонное пекло тебя в одиночку отправили, и никто не хватился, когда ты бесследно пропал. 2014 _^_

© Вячеслав Памурзин, 2016-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2016-2026.