Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность



КОРОТКАЯ  ЧУДЕСНАЯ  ЖИЗНЬ  ОСКАРА  ВАО

Вторая часть



Незаменимых людей нет. Но Трухильо - не заменить никем. Потому что Трухильо - не просто человек. Он -... сила космического масштаба... Те, кто пробуют сравнить его с простыми современниками, ошибаются. Он принадлежит к... той категории людей, которые рождены для особых свершений.

Ла Насьон   


Конечно, я попробовала еще раз. Вышло еще глупее, чем в первый раз. Четырнадцать месяцев, и абуэла провозгласила, что для меня наступило время возвращения в Патерсон, к моей матери. Я не могла поверить ее словам. Не было горше чувств для меня. Я больше не переживала подобного, пока не разошлась с тобой.

Но я же не хочу уезжать! запротестовала я. Я хочу оставаться здесь!

А она не стала меня слушать. Она подняла свои руки в воздух, будто она не могла ничего поделать с этим. Так хочет твоя мать, и если она этого хочет, значит, это - правильно.

А как же я!

Прости, доча.

Такая, вот, жизнь. Все счастье, собираемое тобою, отметается в сторону, словно ничто. Если вы спросите меня, я скажу, что нет таких вещей, как колдовство проклятия. Я считаю - есть только жизнь. И того достаточно.

Я еще не повзрослела. Я бросила свою команду. Я перестала ходить учиться и разговаривать с моими подругами, даже с Розио. Я сказала Максу, что мы расстались, и он посмотрел на меня, будто я влепила ему пулю между глаз. Он попытался остановить меня, но я закричала на него, как кричала моя мать, и его рука упала, словно омертвела. Я решила, что сделала ему одолжение. Больше не захотела причинять ему боль.

Я была большой дурой в те последние недели. Я полагаю, я просто хотела исчезнуть, и чем скорее - тем лучше, потому и делала все так. Я сошлась с одним мужчиной, такой, вот, я была тогда. С отцом одной моей одноклассницы. Все время на меня смотрел, даже когда его дочь была неподалеку, поэтому я позвала его к себе. На одно можно легко рассчитывать в Санто Доминго. Не уличное освещение, не законы.

Секс.

Это никуда не исчезает.

Я даже не хотела никакой романтики. Я позволила ему отвезти меня в мотель на первом же "свидании". Он был одним из тех тщеславных политиков, у него был свой огромный, кондиционированный джип. Когда я стянула свои трусы - счастливее его не было никого.

Пока я не спросила у него две тысячи долларов. Американских, подчеркнула я.

Это - как говорит абуэла: Каждая змея всегда думает, что схватила крысу, пока, однажды, не попадется на мангуста.

Такой, вот, был мой моментище. Я знала, что у него были деньги, в другом случае я бы просто не спросила, и я совсем не хотела грабить его. Мы, где-то, были вместе раз девять всего, так что, по-моему, он получил больше, чем отдал. Я садилась и пила ром, пока он пускался в кокаиновые линии. Он не был многословным, что было хорошо. Он всегда стыдился самого себя после нашей *****, и от этого мне становилось лучше. Пожаловался, что эти деньги были предназначены для оплаты обучения дочери. Блаблаблабла. Стащи у государства, улыбнулась я ему. Я поцеловала его, когда он высадил меня у дома, чтобы почувствовать, как он отстранился от меня.

Я почти не разговаривала с Ла Инкой в те недели, но она все время говорила со мной. Я хочу, чтобы ты хорошо училась. Я хочу, чтобы ты навещала меня, когда можешь. Я хочу, чтобы ты помнила, откуда ты вышла. Она приготовила все к моему отправлению. Я была слишком злой, чтобы думать о ней: как погрустнеет она, когда меня не станет здесь. Я была последним человеком после моей матери, с кем делила она свою жизнь. Она начала убирать вещи в доме, как будто это - она, кто уезжал.

Что? спросила я. Ты едешь со мной?

Нет, доча. К родственникам ненадолго.

Но ты же там ненавидишь бывать!

Я должна поехать туда, устало объяснила она. Ненадолго.

И затем позвонил Оскар, совсем неожиданно. Пытался узнать, когда я приеду домой. Домой возращаешься, значит.

Не надейся, ответила я.

Ничего опрометчивого не делай.

Ничего опрометчивого не делай. Я засмеялась. Ты когда-нибудь слышал себя, как ты разговариваешь, Оскар?

Он вздохнул. Все время.

Каждое утро я просыпалась и проверяла мои деньги под постелью. Две тысячи долларов в то время могли привезти тебя куда-угодно, и, конечно, я подумала о Японии или Гоа, о них рассказала мне одна из девочек в школе. Такой же остров, но очень красивый, убеждала она. Не сравнишь с Санто Доминго.

И затем, наконец, пришла она. И она никогда ничего не делала тихо - моя мать. Она наняла черный лимузин, не нормальное такси, и все дети вокруг собрались посмотреть, что это за шоу. Моя мать притворилась, что не заметила толпы. Водитель, конечно, начал ухлестывать за ней. Она выглядела худой и усталой, а я не могла поверить в приставания таксиста.

Оставь ее в покое, сказала я ему. Никакого стыда не осталось?

Моя мать горько покачала головой, посмотрела на Ла Инку. Ты ее ничему не научила.

Ла Инка даже не моргнула. Я учила ее хорошо, как смогла.

И затем - важный момент, который каждая дочь тоскливо ожидает. Моя мать оглядела меня с ног до головы. Я была тогда в прекрасной форме, никогда не чувствовала себя более прекрасной и желанной во всей моей жизни, и что она мне говорит?

Какая ты уродина.

Те четырнадцать месяцев - сдуло. Словно и не было их.



А теперь я - сама мать, и я понимаю, что она никак не могла быть другой. Такая, вот, она была. Как говорится: Созревший банан не станет опять зеленым. Даже в самом конце она не захотела выказать мне ничего, близко похожего на любовь. Она плакала, но не из-за меня и не из-за себя, а только из-за Оскара. Мой бедный сынок, ревела она. Мой бедный сынок. Ты всегда думаешь о своих родителях, что, по крайней мере, к самому концу что-нибудь изменится, что-нибудь станет лучше. Не с нами.



Я, скорее всего, убежала бы. Я бы дождалась, пока мы вернулись бы в Штаты, подождала бы, как ждешь рис, чтобы сварился - медленно, не спеша, пока они не перестали бы стеречь меня, и в одно утро я бы просто исчезла. Как исчез мой отец от моей матери, и больше его не видали. Исчезла бы, как исчезает всё. Без следа. Я бы стала жить далеко-далеко. Я бы была счастливой, я точно знаю это, и у меня никогда не было бы детей. Я бы потемнела от солнца, больше не прячась от него, отпустила бы мои волосы во все стороны, и она прошла бы мимо меня по улице, совсем не узнав меня. Такая у меня была мечта. Но если эти годы и научили меня чему-нибудь - это: ты никогда не убежишь. Никогда. Выход из всего - это вход.

И, вот, об этом как раз все эти истории.

Да, никаких сомнений: я бы убежала. Ла Инка или не Ла Инка, я бы убежала.

Но затем погиб Макс.

Я не видела его вообще. Я того дня, как разошлись. Мой бедный Макс, который любил меня так, что у него не было слов. Который говорил Мне так повезло каждый раз, когда мы *****. У нас не был один круг друзей, и мы не жили в одном квартале. Иногда, когда политик отвозил меня в мотели, клянусь, я видела, как Макс пробирался сквозь ужасный трафик полудня, с коробкой ленты фильма подмышкой (я хотела купить ему заплечную сумку, но он сказал, что ему так нравится). Мой смелый Макс, который мог бы проскочить между двумя бамперами, как проскальзывает ложь между зубами.

Что произошло: он просчитался - по уши влюбленный, я знаю - и попал между двумя автобусами, едущими в разные стороны. Его череп разлетелся на миллион маленьких кусочков, кинопленка раскрутилась по всей улице.

Я услышала об этом только тогда, когда его похоронили. Его сестра позвонила мне.

Он больше всех любил тебя, рыдала она. Больше всех.

Проклятье, кто-то скажет.

Жизнь, так я скажу. Жизнь.

Никогда не видела никого, исчезнувшего из жизни так незаметно. Я дала его матери деньги, которые взяла у политика. Его младший брат Максим использовал их, чтобы заплатить за дорогу в Пуэрто Рико, и последнее, что я слышала - он жил там неплохо. У него был небольшой магазин, и его мать больше не живет в занюханном Лос Трес Бразос. От моей киски есть, все-таки, какая-то польза.

Я буду всегда любить тебя, сказала моя абуэла в аэропорту. А затем отвернулась.

Только в самолете я начала плакать. Я знаю, что звучит смешно, но я все плакала, пока ты не встретил меня. Я знаю, я все плакала и оплакивала. Другие пассажиры, должно быть, думали, что я сошла с ума. Я ждала, что моя мать ударит меня, назовет меня идиоткой, дурой, уродиной, ненормальной, отсядет подальше от меня, но она ничего этого не сделала.

Она положила свою ладонь на мою и продолжала держать ее так. Когда женщина, сидящая перед нами, повернулась и пожаловалась: Скажи этой девчонке, чтобы заткнулась, моя мать ответила, Скажи этой жопе, чтобы перестала вонять.

Больше всего мне было неудобно перед стариком, сидящим рядом с нами. Сразу можно было догадаться, что он приезжал к своим родственникам. На нем была небольшая шляпа и его самая лучшая белоснежная рубашка-чакабана. Ничего, девочка, сказал он, слегка касаясь моей спине. Санто Доминго тут будет всегда. Был здесь в самом начале и будет в самом конце.

Божмой, прошептала себе под нос моя мать, а потом закрыла свои глаза и заснула.



ГЛАВА ПЯТАЯ
Бедняга Абелард


ИЗВЕСТНЫЙ ДОКТОР



Когда семья начинает разговоры об этом - чрезвычайно редко - они всегда начинают с одних и тех же слов: с Абелардом и Плохой Вещью, которую он сказал о Трухильо [22].

Абелард Луис Кабрал - это был дед у Оскара и Лолы, хирург, изучавший науку в Мехико Сити во времена тогдашнего правления Лазаро Карденаса в середине 40-х годов, еще задолго, когда кто-нибудь из нас был рожден, человек особого положения в Ла Вега. Очень серьезный человек, очень образованный и очень состоятельный.

(Вы уже сами видите, куда все идет.)

В те давнишние времена - до криминальных времен и банковских крахов, до Диаспоры - Кабралы были одними из Высших на Острове. Они не были роскошно богатыми или исторически знаменитыми, как Рал Кабралы в Сантьяго, но и незаметными их невозможно было назвать. В Ла Вега, где семья жила с 1791 года, они были, практически, семьей королевских кровей, достопримечательностью такой же, как Ла Каса Амариллья и Рио Каму; соседи рассказывали всем о доме с четырнадцатью комнатами, который построил отец Абеларда - Каса Атуэй [23] - часто перестраиваемая вилла эклектичного вида, где в самой сердцевине здания находилась комната для исследований Абеларда, дом, окруженный рощей миндального ореха и карликового манго; в Сантьяго находились апартаменты в стиле Арт Деко, где Абелард часто проводил свои выходные с семьей; недавно перестроенные конюшни, в которых легко помещалась дюжина лошадей; сами лошади; шесть берберских ковров тончайшей выделки, словно из веленя; и, конечно, пятеро домашних работников (из гаитянских беженцев). Пока вся страна в то время перебивалась одной юкой и разводила бесконечные стада кишечных паразитов, Кабралы обедали пастой и итальянской колбасой, звеня столовым серебром из Мексики по фарфоровым тарелкам из Ирландии. Доход от хирургической деятельности был довольно приличным, но финансовое портфолио Абелардов (если такой термин существовал в те времена) был основным источником богатства семьи: от его вечно недовольного всеми, сварливого отца (ныне покойного) Абелард унаследовал два процветающих супермаркета в Сантьяго, цементный завод и несколько земельных участков на севере.

Кабралы были, как вы уже догадались, членами клуба Удачливых Людей. На лето они "брали попользоваться" виллу родственников в Пуэрто Плата и жили там никак не меньше трех недель. Две дочери Абеларда, Жаклин и Астрид, купались и игрались в волнах (часто страдая от Деградации Кожного Пигмента, т.н. загара) под пристальным надзором их матери, которая, совершенно не желавшая рисковать добавкой темного цвета, оставалась прикованной к тени ее зонтика - пока их отец, если не слушал новости с Войны, бродил по побережью с лицом, полным тяжелых дум. Он ходил босым, в одной белой рубашке и жилетке, со штанами, закатанным кверху, торчащее костром полу-афро, слегка располневший. Иногда кусочки ракушки или умирающий краб приковывали к себе внимание Абеларда, и он становился на четвереньки и изучал это в ювелирную лупу, и со стороны он становился похож - его прелестным дочерям и ужасающейся от его вида жене - на пса, разнюхивающего помет.

Все еще есть в Сибао те, кто помнит Абеларда, и все они скажут, что кроме того, что он был прекрасным доктором, у него к тому же еще был один из самых ярких умов в стране: неустанное любопытство, удивительно обширные знания, особенно приспособленный к решениям лингвистических и вычислительных задач. Легко читал по-испански, по-английски, по-французски, латинику и по-гречески: коллекционер редких книг, поклонник разных необычайностей, автор статей в Журнале Тропической Медицины и этнограф-любитель стиля Фернандо Ортиза. Абелард был, кратко говоря, Мозгами - не такой уж редкий экземпляр в Мехико, где он обучался, но черезвычайно редкий на острове Высшего Генерала Рафаэля Леонидаса Трухильо Молина. Он всячески поддерживал в своих дочерях любоаь к чтению и готовил их последовать за ним в Профессию (они могли разговаривать по-французски и выучились латинскому языку в девять лет), и его настойчивое желание обучиться чему-то новому - нечто тайному или открытому для всех - могло послать его да хоть за пределы Пояса Ван Аллена. Его кабинет, со вкусом обклеенный обоями второй женой его отца, был любимым местом для всех местных философеров. Яростные дискуссии кипели иногда несколько вечеров, и хоть Абеларда часто утомляли неглубокие разговоры, ничего похожего на студенческие годы, он ни за что не покинул бы эти вечера. Часто его дочери прощались с ним на ночь, чтобы наутро обнаружить его, все еще дискутирующего со своими друзьями о совершенно непонятных материях - красные глаза, сбитые набок волосы, полусонный, но неутомимый. Они подходили к нему, и он целовал каждую из них, называя их Бриллиантами. Эти юные сознания, он часто расхваливался перед своими друзьями, превзойдут нас.

Царствование Трухильо было не самым лучшим временем для поклонника Идей, не самым лучшим временем для увлечения кабинетными дебатами, принимать у себя тертулии, заниматься нечто неординарным, но Абелард был всегда черезвычайно щепетильным во всем. Никогда не дозволял никому ругать политику (т.е. Трухильо), разговоры - лишь об абстрактных вещах, позволял кому-угодно (включая членов Секретной Полиции) посещать их собрания. Если даже из-за неправильного произношения имени Неудачника-Коровьего-Вора можно было пострадать, то все прекрасно все понимали. Абелард сначала попытался сделать своим главным правилом - вообще не думать о Шефе, следуя некоему Дао Избегания Диктатора, что было довольно иронично, поскольку Абелард больше кого-либо из энтузиастской Трухилисты появлялся с ним на людях. [24] И как частное лицо и как одно из главных персоналий в медицине, он неутомимо мелькал среди Partido Dominicano; он и его жена, которая была его медсестрой номер один и его самой лучшей ассистенкой, участвовали в каждой медицинской кампании, организованной Трухильо, никакой разницы, как далеко нужно было отправиться; и никто не смог бы утихомирить протестный гогот лучше Абеларда, когда Шеф выиграл выборы со 103 процентами! Какой энтузиазм народа! Когда начали устраивать банкеты в честь Трухильо, Абелард всегда приезжал на них в Сантьяго. Он прибывал пораньше, оставался позже, бесконечно улыбался и не говорил ни слова. Отключившись от своего однобокого интеллекта и просто передвигая себя. Когда приходило время, Абелард пожимал руку Шефа, обнимал его пылкой экспансивностью обожателя (если вы думаете, что Трухильято не был гомоэротичным, то, процитируя Джудас Прист, Еще раз подумай) и тут же прятался в свою тень (как в любимом фильме Оскара В Упор). Держался как можно подальше от Шефа - он не заблуждался в том, что он был наравне с Трухильо или его другом или какой-то совершенно необходимой тому персоной - в конце концов, все нигга, недовольные Им, закончили свои жизни мертвецами. Также не мешало и то, что семья Абеларда не наступала на карман Шефа, что его отец не устроил свои земли и бизнесы в географической или соперничающейся близости от владений и влияния Шефа. Его контакты с ***** Мордой были довольно ограниченными [25].

Абелард и Неудачник-Коровий-Вор могли бы просто проскользить мимо друг друга в Залах Истории, если бы в 1944 году Абелард, вместо того, чтобы привозить с собой жену и дочерей на званые вечера к Шефу, как требовали обычаи, стал оставлять их дома. Он объяснял своим друзьям, что его жена стала немного "нервной", и Жаклин ухаживает за ней, но настоящей причиной отсутствия была широко известная жадность Трухильо и свежая молодость Жаклин. Серьезная, заумная старшая дочь Абеларда больше не была высокой неловкой худой девочкой; юношество одномоментно трансформировало ее в юную леди изумительной красоты. Она получила тяжелый случай бёдра-задница-грудь, такой тяжести, которую можно было описать лишь заглавными буквами Т, Р, У, Х до самого ильо.

Спросите любого старика, и они скажут вам: Трухильо, может, и был Диктатором, но он был Доминиканским Диктатором, что другими словами означает: он был Кобель-Номер-Один во всей Стране. Верил, что все кисульки в ДР были, по-настоящему, его. Хорошо задокументированный факт, что в ДР Трухильо если вы были членом определенного класса и оставили бы свою симпатичную доченьку где-нибудь неподалеку от Шефа, то в течение недели она научилась бы сосать его рухлядь, как профессионалка, и ничего бы вы не смогли с этим поделать! Цена жизни в Санто Доминго, один из хорошо известных всем секретов. Таким обычным это было, таким ненасытным аппетитом обладал Трухильо, что находилось много людей в стране, людей высокого положения и достатка, которые, поверите или нет, сами предлагали своих дочерей Неудачнику-Коровьему-Вору. Абелард, к его чести, не был таким; как только он понял, что происходило - из-за его дочери начало останавливаться движение по Калле Эль Сол, один из его пациентов посмотрел на его дочь и сказал, Вы бы стали поосторожнее с ней - он применил к ней систему Рапунцель и запер ее. Это было Смелым Поступком, не в его характере, но как только он, однажды, увидел, как Жаклин готовилась к своей школе - тело взрослой, но ребенок же, черт возьми, еще ребенок - и тогда Смелый Поступок совершился сам.

Прятать свою большегрудую дочь с глазами лани от Трухильо, однако, было очень непросто. (Как Кольцо от Саурона.) Если вы думаете, что обычный доминиканец плох, то Трухильо был в пять тысяч раз хуже. У него было сотни шпионов, у которых не было никакого занятия, кроме как найти где-нибудь свеженькую попку; если бы доставка попок стала бы еще чуть-чуть нужнее для Трухильято, то этот режим превратился бы в первую в мире кулократию (а, может, так и было). В такой атмосфере прятать своих женщин - приравнивалось к измене; нарушители, неспособные расстаться с ними, могли легко насладиться освежающей ванной с восемью акулами. Скажем откровенно: Абелард ужасно рисковал. Никакой разницы, что он был из высшего класса, и что он основательно подготовился, попросив своего друга выписать жене маньячный диагноз, а потом сделав так, чтобы этот диагноз протек наружу в его круге элитных знакомств. Как только Трухильо и его Компания почуяли бы ветерок его двуличности, они заковали бы его в цепи (а Жаклин уложили бы на ее спину) за две секунды. Вот, почему каждый раз, когда Шеф прошаркивался вдоль линии приглашенных, пожимая руки, Абелард все время ожидал, как тот воскликнет своим высоким пронзительным голосом, Доктор Абелард Кабрал, где же эта Ваша вкусненькая дочь? Я слышал столько много о ней от Ваших соседей. От таких мыслей у Абеларда начиналась лихорадка.

Его дочь Жаклин, разумеется, совершенно не представляла всей сложности происходящего. Невинное время, и она была невинной девушкой; попасть под станок Знаменитого Президента - ничего не было дальше от нее, чем эта мысль. Она одна из двух дочерей унаследовала отцовские мозги. Изучала французский язык, как религию, потому что она решила повторить своего отца и уехать изучать медицину в Париже. Во Францию! Чтобы стать следующей мадам Кюри! Занималась книгами и ночью и днем и практиковала свой французский с отцом и с их слугой Эстебаном Эль Галло, который был рожден в Гаити и до сих пор хорошо говорил по-лягушачьи [26]. Ни у одной из дочерей не было никаких тревожных подозрений, и они были безмятежными, как хоббиты, неподозревающие о Тени, возникшей на горизонте. В свое нерабочее время, когда он не был ни в клинике ни в своем исследовательском кабинете, не писал, Абелард становился у окна и наблюдал за дочерьми с их смешными детскими играми, пока от их вида не начинало болеть сердце.

Каждое утро, перед началом домашних уроков Жаклин писала на чистом листе бумаги: Tarde venientibus ossa.

Кто опоздал - тому кости.

Он поговорил об этом лишь с тремя людьми. Первой, конечно, была его жена Сокорро. Сокорро (надо сказать об этом) была определенного рода Талантом. Известная красавица с востока (из Игуэя) и источник миловидности своих дочерей, Сокорро в молодости своей выглядела, как темнокожая Деджа Торис (одна из главных причин, почему Абелард нацелился на девушку из гораздо низшего класса) и была одной из самых лучших практикующих медсестер из всех, с кем ему пришлось когда-либо работать в Мексике и в Доминиканской Республике, что, принимая во внимание его уважительное отношение к мексиканским коллегам, было весьма почетным описанием. (Вторая причина для него.) Ее работоспособность и ее энциклопедические знания народной медицины и традиционных методов лечения сделали ее совершенно незаменимой для его врачебной практики. Ее реакция на его беспокойства о Трухильо, при этом, была довольно типичной; умная, образованная, прилежно работающая женщина, которая не моргнула бы при виде артериального фонтана крови из отрубленного мачете ручного обрубка, но когда дело доходило до более абстрактных сложностей, как, например, Трухильо, она упрямо и решительно отказывалась принять его за проблему, все так же затягивая Жаклин в тугие белоснежные одежды. Почему ты говоришь людям, что я сошла с ума? потребовала она ответа.

Он рассказал обо всем и своей любовнице, сеньоре Лидии Абенадер, одной из трех женщин, от которых ему пришлось отказаться в женитьбе по прибытии после учебы в Мексике; теперь - вдова и его любовница номер один, она была женщина, с которой его отец хотел свести в самом начале, а когда все планы расстроились, то его отец вечно надсмехался над ним, как над полу-мужчиной, до самых последних своих дней желчной жизни (третья причина для Сокорро).

Последний человек, кому он все рассказал - это был его давний сосед и друг Маркус Апплгейт Роман, с кем он часто делил компанию поездок на президентские приглашения, потому что у Маркуса не было автомобиля. Маркусу он рассказал совершенно спонтанно, груз проблемы давил на него; они возвращались в Ла Вегу по одной из старых, еще с Первой Оккупации, дорог, посередине августовской ночи, мимо черным-черных полей Сибао, так жарко, что ехали с открытыми окнами, отчего москиты постоянно забивались к ним в ноздри, и ни с того ни с сего Абелард начал рассказывать. У молодых женщин нет возможности вырасти нетронутой в этой стране, пожаловался он. Затем он, как пример, привел имя девушки, чью невинность лишил недавно Шеф, девушки, известной им обоим, выпускницы Университета Флориды и дочери их знакомого. Сначала Маркус не сказал ничего; его лицо потерялось в темноте интерьера Пакарда, как темная лужа. Беспокойное молчание. Маркус не был поклонником Шефа, не раз назвал того в присутствии Абеларда "жестоким" и "имбецилом", но Абелард все равно внезапно понял, что сказал непростительную неосторожность (такая, вот, тогда была жизнь - секретнополицейская). Наконец, Абелард спросил, Разве тебя это не волнует?

Маркус нагнулся, прикурив сигарету, и, наконец, появилось его лицо - напряженное, но такое же знакомое. Ничего мы тут не сможем сделать, Абелард.

Но представь себя в подобной ситуации: как бы ты защитил себя?

Я бы точно заимел страшных дочерей.

Лидия была более реалистичной. Она, как обычно, сидела у зеркала армуара, расчесывая свои мавританские волосы. Он, как обычно, лежал на постели, голый, бессмысленно вытягивая свой отросток. Лидия сказала, Отошли ее к монахиням. Отошли на Кубу. Мои родственники там позаботятся о ней.

Куба была мечтой Лидии; его - Мехико. Всегда говорил, что вернется туда.

Но мне понадобится разрешение правительства!

Тогда спроси его.

А если Шеф увидит мою просьбу?

Лидия стремительно положила щетку. Сколько шансов на то, что такое может случиться?

Не знаю, защищаясь ответил Абелард. В этой стране - не знаю.

Его любовница была за Кубу, его жена - за пребывание дома под замком, его лучшие друзья не сказали ничего. Его собственная осторожность сказала ему подождать будущих инструкций. И к концу года он их получил.

На одном из бесконечных президентских вечеров Шеф пожал руку Абеларду, но вместо продолжения своего движения, он задержался - кошмар сбывается - ладони вместе, и сказал пронзительным голосом: Вы - доктор Абелард Кабрал? Абелард поклонился. К Вашим услугам, Ваше Превосходительство. За менее наносекунды он покрылся пóтом; он знал, что потом следовало; Неудачник-Коровий-Вор никогда не говорил ему более трех слов, что же еще могло быть? Он не мог оторвать свой взгляд от густо напудренного лица Трухильо, но краешком глаза он увидел, как закружилась вокруг свита из молодых жополизов, готовых прислушаться к обмену репликами.

Я часто вижу Вас здесь, доктор, но в последнее время - без жены. Вы с ней развелись?

Я все еще женат, Ваше Превосходительство. На Сокорро Хернандез Батиста.

Это хорошо слышать, сказал Шеф, Я-то стал бояться, что Вы, должно быть, превратились в гомика. Тут он повернулся к свите и засмеялся. О Шеф, закричали они, Вы такой несносный.

В этот момент какой-нибудь другой нигга стал бы защищать свою честь, но Абелард не был таким нигга. Он не сказал ничего.

Но, конечно же, продолжил Шеф, утирая суставом пальца слезу, Вы - не гомик, и я слышал, что у Вас есть дочери, доктор Кабрал, и одна из них очень красива и элегантна, не так ли?

Абелард отрепетировал много ответов на такой вопрос, но его ответ был автоматическим, пришел из ниоткуда: Да, Шеф, Вы правы - у меня есть две дочери. Но сказать Вам правду, они прекрасны, если Вам нравятся усатые женщины.

Сначала Шеф ничего не сказал в ответ, и в это напряженное молчание Абеларду привиделось, как его дочь подверглась насилию прямо перед ним, пока его медленно погружали в пресловутый бассейн Трухильо с акулами. Но затем, о чудо из чудес, Шеф искривил свою свинячью рожу и засмеялся, Абелард тоже засмеялся, и Шеф продолжил свое движение. Когда Абелард вернулся домой в Ла Вегу поздно ночью, он разбудил жену из глубокого сна, чтобы они могли обы помолиться и поблагодарить небеса за спасение их семьи. Между нами - Абелард никогда не был быстрым на решения. Вдохновение может прийти ко мне только из скрытых мест моей души, так сказал он жене. От Нечто Нуминозного.

От Бога? попыталась уточнить жена.

Я говорю о человеке, загадочно ответил Абелард.



22. Есть, конечно, и получше начало, сказать правду - если спросите меня, то я бы начал с того, как испанцы "открыли" Новый Мир, или как США вторглись в Санто Доминго в 1916 году - но если сами де Леон выбрали такое начало, то кто я такой, чтобы корректировать их историографию?



23. Атуэй, если вы позабыли, был как Хо Ши Мин у таинов. Когда испанцы затеяли Первый Геноцид на территории ДР, Атуэй покинул остров и переплыл на каноэ на Кубу в поисках военной помощи - его вояж был почти таким же, как у Макса Гомеза почти триста лет спустя. Каса Атуэй была названа в честь Атуэй потому, что в Прошлые Времена она был собственностью потомков священника, который попытался окрестить Атуэй прямо перед тем, как испанцы сожгли его на костре. (Что сказал Атуэй, объятый пламенем - стало легендой: Есть белые люди в Раю? Тогда я лучше уйду в Ад.) История, однако, не была доброй к имени Атуэй. И если ничего не сделать с этим как можно скорее, то он скоро позабудется, как и его камрад Крэйзи Хорс. Теперь вспоминаемый чаще как пиво, в стране уже не принадлежащей ему.



24. Но более всего было ироничным то, что у Абеларда была репутация человека, который низко держал голову во время самого худшего безумия режима - чтобы ничего не видеть. В 1937 году, к примеру, когда Друзья Доминиканской Республики "петрушили" гаитянцев, гаитяно-доминиканцев и доминиканцев, похожих на гаитянцев, когда шел геноцид, Абелард держал свою голову, глаза и нос в сохранности, уткнув их в книги (позволив своей жене спрятать их слуг, никогда не спросил ее об их судьбе), а когда выжившие приползали к нему в хирургическую с ужасающими ранами от мачете, он лечил их как только мог без никаких комментариев о появлении их ран. Словно был обычный день.



25. Ему бы очень хотелось подобного и в случае с контактами с Балагером. В те дни Демон Балагер еще не стал Выборным Вором, был лишь Министром Образования у Трухильо - всем сразу ясно, насколько успешно он справлялся с той работой - и каждый раз, когда у того появлялся шанс увидеться с Абелардом, он не церемонился. Он хотел поговорить с Абелардом о своих теориях - состояли из четырех частей Гобино, четырех частей Годдарда и двух частей германской расовой евгеники. Германские теории, уверял он Абеларда, были последним писком моды Континета. Абелард кивает. Да-да.



26. После того, как Трухильо развязал в 1936 году геноцид против гаитянцев и гаитяно-доминиканцев, больше уже не было стольких гаитянцев, работающих в ДР. По крайней мере, до конца пятидесятых. Эстебан был исключением, потому что (а) он был очень похож на доминиканца, и (б) во время геноцида Сокорро прятала его внутри кукольного дома дочери Астрид. Провел четыре дня там, согнувшись, словно коричневокожая Алиса.



И ЧТО?



Следующие три месяца Абелард ожидал Конца. Ожидал, что его имя начнет появляться в газетной рубрике сплетен, где была бы тонко сплетенная критика в адрес известного доктора из Ла Веги - таким способом режим часто начинал уничтожение уважаемых граждан, как он - с шипением о том, как не сочетались носки с цветом рубашки; ожидал, что придет письмо, требующее частной встречи с Шефом, ожидал, что пропадет дочь по дороге из школы. Потерял почти двадцать фунтов веса во время этого напряженного дежурства. Начал обильно пить. Едва не убил пациента дрожанием руки. Если бы его жена не заметила повреждения до того, как начали зашивать, кто знает, что могло бы призойти? Кричал на своих дочерей и жену почти каждый день. И у него перестал вставать. Но дождливый сезон перешел в жару, и клиника наполнилась несчастными, ранеными, поврежденными, и после четырех месяцев ничего не случившегося Абелард перевел дыхание.

Может быть, так написал он на своей волосатой руке. Может быть.



САНТО ДОМИНГО СЕКРЕТНОЕ



Жизнь в Санто Доминго во время Трухильято во многих случаях была похоже на тот знаменитый эпизод Сумеречной Зоны, который очень любил Оскар, на тот, где монструозный белокожий мальчик, обладающий неким божественным могуществом, правил городом, который был изолирован от всего мира, городом под названием Пиксвилл. Злобный и непредсказуемый мальчик, и все жители "сообщества" живут в страхе, донося и предавая друг друга, лишь бы только мальчик не покалечил его/ее или, еще ужаснее, не послал в кукурузное поле. (После каждого совершенного им отвратительного поступка - сделать три головы у суслика или прогнать более неинтересного ему партнера по играм в кукурузу или наслать снег на урожай - запуганные жители Пиксвилла должны сказать, Это было правильно, что ты сделал, Энтони. Правильно.)

Между 1930 (когда Неудачник-Коровий-Вор захватил власть) и 1961 (его застрелили) Санто Доминго был нашим карибским Пиксвиллем, где Трухильо играл роль Энтони, а все остальные репетировали роль Человека-Превращенного-В-Жестяную-Игрушку. Вы можете закатывать глаза при таком сравнении, но, друзья мои: очень трудно преувеличить описание власти Трухильо над доминиканским народом и тени страха, простершуюся над ними. Землячок главенствовал над Санто Доминго, как в своем собственном Мордоре [27]; он не только запер всю страну на замок, изолировав ее Банановым Занавесом, он к тому же вел себя словно на своей плантации, вел себя так, словно все и вся вокруг было его собственностью, убивал, кого ему вздумалось убить - сыновей, братьев, отцов, матерей, отнимал женщин от их мужей прямо с их свадебных ночей, и затем публично хвастовался о "замечательном медовом месяце" с прошлой ночи. Его Глаз был вездесущ; у него была Секретная Полиция, которая перештазит любую Штази, которая следила за всеми, даже за теми, кто жил в Штатах; секретный аппарат такой пронырливой мангустности, что только скажешь нечто плохое о Шефе в восемь-сорок утра, как до десяти часов уже окажешься в Куарента с дубинкой в заднице. (Кто тут хочет заявить о неэффективной работе людей Третьего Мира?) Не только о мистере Пятница-Тринадцатого надо было беспокоиться, вся страна превратилась при нем в Страну-Сраных-Шептунов - как у каждого Темного Лорда есть стóящая его Тень, так и у него были преданные обожатели в пуэбло [28]. Многие верили, что за все время правления от сорока двух до восьмидесяти семи процентов доминиканского населения сидело на жалованье Секретной Полиции. Любой ***** сосед легко покончил бы с вами просто потому, что у вас было что-то им интересное, или вы подрезали его очередь в магазине. Таким макаром полетели многие, преданные, как они себя раньше считали: друзьями, членами семей, неудачно слетевшим словом. В один день вы были законопослушными гражданами, щелкали орешки на балконе, а на следующий день - вы уже в Куарента, где щелкали ваши орешки. Конвейер работал так четко, что многие верили в сверхъестественные способности Трухильо! Шептались о том, что он не спит, не потеет, и что он может видеть, чуять, ощущать происходящее за сотни миль от себя, и что он был защищен самой ужасной фуку на всем Острове. (А вам все не понять, почему два поколения спустя наши родители все так же неразговорчивы об этом, и почему вы обнаружите, что ваш брат - не родной, только по случайности.)

Но все-таки не будем сильно преувеличивать: Трухильо, конечно, был грозной силой, и режим во многом был похож на карибский Мордор, но существовало много людей, ненавидящих Шефа, которые в менее завуалированных формах выказывали свое презрение, которые сопротивлялись. Но Абелард не был одним из них. Он не был похож и на своих мексиканских коллег, которые всегда следили за всем, происходящим в мире, которые верили в возможность перемен. Он не мечтал о революции, ему было безразлично, что Троцкий жил и умер в десяти кварталах от его студенческого пансионата в Койокане; хотел видеть лишь своих богатых больных, а после - возвращаться в свой кабинет и не беспокоиться ни о каких выстрелах в голову или об акульих бассейнах. Иногда один из его приятелей - обычно Маркус - описывал ему последнюю Ужасность Трухильо: влиятельный клан лишился своих владений и сослан в изгнание; вся семья была скормлена, один за другим, акулам, потому что сын посмел сравнить Трухильо с Адольфом Гитлером перед обалдевшими от страха одноклассниками; подозрительное убийство в Бонао известного профсоюзного лидера. Абелард напряженно слушал эти страшилки, а затем после неловкого молчания менял тему разговора. Он просто-напросто не хотел рассуждать о судьбах Неудачливых Людей, о происходящем в Пиксвилле. Он не желал этих историй в своем доме. Как считал Абелард - его Трухильо-философия, если хотите - он должен был лишь на десять-двадцать лет пригнуть свою голову, запечатать свой рот, держать карманы пошире, спрятать дочерей. А тогда уж, пророчествовал он, Трухильо умрет, и в Доминиканской Республике наступит настоящая демократия.

Абелард, как вышло, не фига не умел пророчествовать. В Санто Доминго не наступила демократия. Ему, к тому же, не досталось десяти-двадцати лет. Удача покинула его быстрее, чем можно было ожидать.



27. Энтони смог изолировать Пиксвилл силой своего сознания, а Трухильо сделал то же самое силой своего офиса! Почти сразу же, как он захватил президенство, Неудачник-Коровий-Вор спрятал страну от всего остального мира - насильная изоляция, называемая нами Банановым Занавесом. Для страны с довольно расплывчатыми границами с Гаити - скорее назовешь бака, чем границей - Неудачник-Коровий-Вор стал кем-то вроде Доктора Галла в Из Ада; решив принять заветы Дионисийских Архитекторов, он решил стать архитектором истории и с помощью ужасающего ритуала молчания и крови, мачете и петрушки, мрака и отрицания выстроил настоящую границу между странами - граница, которая существует без карт и вырезана в историях и воображениях людей. К середине второй декады заседания Т-льо в "офисе" Банановый Занавес работал так хорошо, что когда союзники победили во Второй Мировой войне, у большинства пуэбло не было ни малейшей идеи о происшедшем. А те, кто что-то слышали, верили пропаганде, рассказывающей о важной роли Трухильо в победе над японцами и гуннами. Лучше и не добьешься ничего, хоть накрывай весь остров силовым полем. (В конце концов, кому нужны футуристические силовые генераторы, если есть мачете?) Большинство людей заявляют, что Шеф хотел оградиться от проникновения мира внутрь; другие, при этом, указывают на то, что он хотел оградить от проникновения чего-то наружу.



28. Пуэбло так обожало его, что, как описывает Галиндез в La Era de Trujillo, когда экзаменующие попросили студента на выпускном экзамене рассказать о до-колумбовой культуре Америки, тот ответил без никакой заминки, что самой важной до-колумбовой культурой в Америке была "Доминиканская Республика эры Трухильо". Вот так. Но что самое смешное - экзаменующие приняли ответ студента, поскольку "он упомянул Шефа".



ПЛОХАЯ ВЕЩЬ



Тысяча девятьсот сорок пятый должен был стать главным годом для Абеларда и его Семьи. Две статьи Абеларда были напечатаны и приняты довольно хорошо: одна - в престижном - -, а вторая - в небольшом журнале в Каракасе; и он получил одобрительные отзывы от пары влиятельных американских докторов, весьма похвальные. Бизнес в супермаркетах процветал; на Острове все еще не хватало достаточно товаров из-за прошедшей войны, и его менеджеры не успевали расставлять товары по полкам. Земельные участки давали урожаи с огромной прибылью; до мирового коллапса цен на продукты - еще много лет впереди. У Абеларда хватало пациентов, он проводил много рискованных операций с удивительным мастерством; его дочери расцветали (Жаклин была принята в престижный колледж в Гавре, начинала учебу на следующий год - вот шанс на отъезд); жена и любовница обожали его; даже слуги казались довольными (он, конечно, никогда не разговаривал с ними). В конце концов, хороший доктор должен же наслаждаться жизнью самим собой. Заканчивать свой каждый день, отдыхая, задрав ноги вверх, сигара - в углу рта, широкая улыбка по медвежьей фигуре.

Это была - решимся назвать? - хорошая жизнь.

А на самом деле - не была.

В феврале состоялся очередной Вечер-В-Честь-Президента (День Независимости!), и в этот раз приглашение было очень настойчивым. Для доктора Абеларда Луиса Кабрала и жены и дочери Жаклин. Дочь Жаклин была подчеркнута снизу хозяином места, где проводился вечер. Не один раз, не дважды, а трижды. Абелард едва не потерял сознание, когда рассмотрел чертову бумагу. Растекся в кресле за кабинетным столом, сердце давило в грудную клетку. Бесцельно смотрел на веленевый квадрат почти целый час, после чего сложил его и положил в карман рубашки. На следующее утро он отправился к хозяину вечера - один из его соседей. Тот был в конюшне, зло пялился на своих слуг, которые пытались удержать одного из жеребцов. Когда он увидел Абеларда, его лицо потемнело. Какого черта ты спрашиваешь меня? Приказ пришел прямиком из Дворца. Когда Абелард возвращался к своей машине, он старался не показать, как весь дрожал.

Опять он посоветовался с Маркусом и Лидией. (Он не рассказал своей жене о приглашении, не желая пугать ее, и, соответственно, дочь. Не желая даже произнести эти слова в своем доме.)

Если в прошлом он как-то пытался оставаться рационально мыслящим, в этот раз его понесло, словно он потерял разум. Негодующе пилил Маркусу почти час все об одном и том же - о несправедливости, о безнадежности всего (и не разу не упомянул прямо, на что он жаловался). Раздираемый яростью и жалостью к самому себе. В конце концов, его друг должен был закрыть доктору рот, чтобы как-то ответить, но Абелард все продолжал говорить. Безумие! Настоящее безумие! Я же отец! Я же решаю, кто идет!

Что ты можешь сделать? сказал Маркус, обреченно. Трухильо - президент, а ты - всего лишь доктор. Если он хочет, чтобы твоя дочь была на вечере, ты ничего не сможешь сделать - только подчиниться.

Но это же бесчеловечно!

Когда эта страна была человечной, Абелард? Ты же знаешь историю. Ты же должен лучше всех знать историю.

Лидия была еще менее сочувствующей. Она прочитала приглашение и коротко ругнулась себе под нос, а затем накинулась на него. Я предупреждала тебя, Абелард. Разве не говорила тебе отослать твою дочь за границу, пока у тебя был возможность? Она могла бы пожить с моими родственниками на Кубе, в целости и сохранности, а теперь тебе - *****. Теперь Его Глаз смотрит на тебя.

Да знаю я, знаю, Лидия, но что я должен делать?

Хесу Кристо, Абелард, ответила она, нервно дрожа. Какие еще могут быть варианты? Мы же о Трухильо говорим.

Портрет Трухильо в доме - у каждого хорошего гражданина висел - смотрел на него сверху с пресной ядовитой доброжелательностью.

Может, если бы доктор тут же схватил своих дочерей и жену и протащил их на борт корабля, отправляющегося в Пуэрто Плата, или прокрался бы с ними через границу в Гаити, у них еще оставался бы шанс. Банановый Занавес был крепким, но не настолько крепким. Но, увы, вместо того, чтобы действовать, Абелард стал мучиться нерешительностью и отчаянием. Он не мог есть, спать, расхаживал взад-вперед по коридорам дома всю ночь, и весь дополнительный вес его тела, набранный им за последние месяцы, испарился. (Посмотрите же - он, ведь, дожен был обратить внимание на заголовок у дочери: Tarde venientibus ossa.) Он стал проводить все свое свободное время с его дочерьми. С Джаки - Золотой Ребенок своих родителей - она уже знала все улицы во Французском Квартале, и в тот год к ней были посланы не четыре, не пять, а все двенадцать предложений руки и сердца. Все предложения поступили сначала к Абеларду и к его жене, разумеется. Джаки ничего не знала об этом. Но все равно. И с десятилетней Астрид, более похожей на отца видом и характером; не такая красавица, большая шутница, сильная в своих убеждениях, которая играла громче всех на пианино в Сибао и была самым верным союзником сестры во всех начинаниях. Сестры удивились внезапной внимательности к ним отца: Ты решил отдохнуть? Он горько закачал головой. Нет, мне просто нравится проводить с вами время.

Что с тобой? потребовала ответа жена, но он отказался говорить на эту тему. Оставь меня, женщина.

Ему так было плохо, что даже пошел в церковь, впервые для Абеларда (что было ооочень плохой идеей, поскольку все знали, что Церковь в то время сидела в кармане у Трухильо). Он приходил почти каждый день и говорил со священником, но не получал желаемых ответов, кроме как молись, надейся и зажги несколько ***** идиотских свечек. Он опустошал три бутылки виски в день.

Его друзья в Мехико давно уж взялись бы за ружья и забаррикадировались бы (так ему казалось - чтó они сделали бы), но он был сыном своего отца, следовавшим за ним, пожалуй, во всем. Его отец, образованный человек, сопротивлявшийся решению сына поехать в Мехико, всегда подчинялся и помогал Трухильо. Когда в 1937 году армия начала убивать гаитянцев, его отец разрешил им взять лошадей у него, а когда назад не вернулось ни одной, он ничего не сказал Трухильо. Просто накинул цену на свои товары. Абелард все продолжал пить и переживать, перестал встречаться с Лидией, изолировал себя в кабинете, и постепенно убедил себя, что ничего не случится. Это был лишь тест. Сказал жене и дочерям, чтобы готовились к празднику. Не упомянул, правда, о Трухильо. Сделал вид, что ничего не произошло. Возненавидел себя за податливость, но что же еще он смог бы сделать?

Tarde venientibus ossa.

Возможно, все прошло бы без никаких заноз, но Джаки была слишком радостной. Поскольку это был ее первый большой праздничный вечер, кто бы удивился, если бы для нее он не стал чем-то еще бóльшим? Она вместе с матерью купили новые платья, сделала прическу в салоне, купила новые туфли, и одна из родственниц даже подарила ей пару жемчужных сережек. Сокорро помогала дочери в каждой детали подготовки к вечеру, никаких печальных подозрений, но за неделю до торжества к ней стали приходить ужасные сны. Она была в ее старом городе, где росла, пока тетя на адаптировала ее и не направила в школу медсестер, пока она не обнаружила в себе дар Целительницы. Долго и бессмысленно смотрела на пыльные дороги, которые, как говорили все, вели в столицу, и вдалеке видела, мерцающую от жары, фигуру приближающегося к ней человека, фигуру, от которой ей становилось так страшно и тоскливо, что она просыпалась, крича. Абелард вскакивал из кровати в панике, девочки плакали в своих комнатах. Видела этот сон почти каждую чертову ночь последней недели, как обратный отсчет.

За два дня до Т., Лидия попросила Абеларда уехать с ней на пароходе, направляющимся к Кубе. Она знала капитана, он бы спрятал их, поклялся, что сделает. Мы привезем твоих дочерей позже, я тебе обещаю.

Я не могу этого сделать, горько сказал он. Я не могу покинуть мою семью.

Она продолжила расчесывать свои волосы. Больше они не сказали друг другу ничего.

Днем, перед торжественным вечером, когда Абелард скорбно направлялся к своей машине, он мельком увидел свою дочь, в нарядном платье, стоя в гостиной, чуть сгорбленная над одной из ее французских книг, выглядела абсолютно божественно, абсолютно юной, и прямо тогда на него нашло одно из тех откровений, о которых нас все заставляют говорить на уроках по литературе. Не было никаких вспышек света, никаких перемен в цвете или чувств в сердце. Он просто понял. Понял, что не будет. Сказал жене, что она никуда не идет. То же самое - дочери. Проигнорировал их бурные протесты. Сел в машину, подобрал по дороге Маркуса и поехал на празднество.

А Жаклин? спросил Маркус.

Она не пойдет.

Маркус покачал головой. Больше ничего не сказал.

Перед линией приглашенных Трухильо вновь остановился у Абеларда. Понюхал воздух, как кот. А жена и дочь?

Абелард дрожал, но как-то сдерживал себя. Уже понимая, что все поменяется. Мои извинения, Ваше Превосходительство. Они не смогли.

Свиные глазки сузились. Ааа вижу, холодно сказал тот, а затем отпустил Абеларда мановением руки.

Даже Маркус не мог смотреть на него.



АПОКАЛИПТИЧЕСКАЯ ШУТКА



Не прошло четырех недель, как доктор Абелард Луис Кабрал был арестован Секретной Полицией. Основание? "Клевета и лживые измышления в адрес Президента".

Если верить рассказам, все случилось из-за шутки.

Однажды, как гласит история, вскоре после того судьбоносного вечера, Абелард, который был, надо сказать сейчас же, невысокого роста, бородатый, тяжеловатого строения, мужчина с неожиданной для всех физической силой и с небольшими, полными любопытства, глазами, поехал в Сантьяго на своем стареньком Пакарде, чтобы купить бюро для жены (и, конечно, повидаться с любовницей). Он все еще не отошел от того вечера, и все, кто видели его тогда, вспоминают об его неопрятном виде. Об его невнимательности. Бюро было успешно куплено и погружено на верх автомобиля, но, прежде, чем он смог направиться к жилью Лидии, к нему на улице подошли какие-то "друзья" и пригласили выпить в Клубе Сантьяго. Кто знает, зачем он пошел? Может, показать, что с ним - все в порядке, или потому что каждое приглашение было делом жизнь-или-смерть. Той ночью в Клубе Сантьяго он попробовал сбросить с себя ощущение неминуемой обреченности, пустившись в обильные разговоры об истории, медицине, Аристофане, напившись до самых-самых, а когда ночь закончилась, он попросил "парней" помочь ему перетащить бюро с крыши Пакарда в багажник. Он сомневался в помощи парковщиков автомобилей, так объяснил он, потому что у тех - глупые руки. "Ребята" воодушевленно согласились. Но пока Абелард возился с ключами, пытаясь открыть багажник, он громко заявил, Надеюсь, там нет никаких трупов. То, что он так сказал - никто не сомневается. Абелард "признался". Эта багажник-шутка вызвала неловкое молчание среди "парней", которые очень хорошо знали о пакардовых тенях в истории Доминиканы. В ранние года, в первые выборы, у Трухильо был такой же автомобиль, который наводил ужас на пуэбло. Во время урагана 1931 года подручные Шефа часто подъезжали на своих пакардах к кострам, где добровольцы сжигали подобранные мертвые тела, и извлекали из багажников "жертв урагана". Те были, странным образом, сухими и часто держали листовки оппозиционной партии. Ветер, шутили подручные, задул пулю прямиком этому в голову. Ха-ха!

Что последовало за этим, до сегодняшнего дня, горячо оспаривается всеми. Есть те, кто клянутся на своих матерях, что когда Абелард наконец открыл багажник, засунул голову внутрь, проверяя, и сказал, Неа, нет никого там. Абелард сам утверждал, что так и сделал. Плохая шутка, конечно, но не "клевета" же или "лживые измышления". В версии Абеларда, его друзья посмеялись, бюро было погружено, и он поехал в его сантьягскую квартиру, где ждала Лидия (сорок два, и все еще очаровательная, и все еще заботится о его дочерях). Служащие суда и их скрытые "свидетели", однако, заявляли, что произошло нечто другое, что, когда доктор Абелард Луис Кабрал открыл багажник Пакарда, он сказал, Неа, нет никого там - Трухильо, должно быть, убрал их отсюда.

Конец цитаты.



ПО МОЕМУ МНЕНИЮ



Похоже, что кто-то просто не разобрал жаргона. Но кому - жаргон, а кому - жизнь.



ПАДЕНИЕ



Он провел ту ночь с Лидией. Странное было время для них. Где-то за десять дней до этого Лидия сказала, что она беременна - У меня будет твой сын, радостно возвестила она. Но два дня спустя сын оказался ложной тревогой: скорее всего, съела не то, что нужно. Радостное облегчение - очень это было нужно ему сейчас, и если бы еще одна дочь? - но и некое разочарование, потому что Абелард был не против сына, пусть при этом карапуз был бы рожден от любовницы и в самое тяжелое время для него. Он понимал, что Лидия хотела что-нибудь получить от него сейчас, что-нибудь настоящее, принадлежащее только ей и одной лишь ей. Она постоянно говорила ему уйти от жены и переехать к ней, и эти слова звучали довольно заманчиво, пока они были вместе в Сантьяго, но возможность их испарилась, как только он вернулся домой, и две прекрасные дочери подбежали к нему. Он был предсказуемым человеком и любил свой предсказуемый комфорт, но Лидия все равно не перестала пытаться убедить его своими мягкими доводами, что любовь - это же любовь, и потому надо подчиниться ей. Она притворилась безразличной из-за непоявления их сына - Почему это мне захочется испортить такие груди, шутила она - но он видел, как страдала она. И он тоже страдал. В последние дни к Абеларду приходили расплывчатые, беспокойные сны, полные плачущих детей, и снился первый дом его отца. Он с трудом отходил от пятен сна в часы пробуждения. Совершенно не отдавая себе отчета, он не виделся с Лидией с той ночи плохих новостей, запил в клубе, я полагаю, потому что нерождение сына могло разрушить их отношения, но, вместо этого, в нем вспыхнуло прежнее желание к ней, от которого его чуть не сбило с ног, когда они увиделись в первый раз на дне рождения его родственника Амилькара, и когда они еще были такими стройными и юными, и жизнь была полна возможностей.

Впервые они не разговаривали о Трухильо.

Трудно поверить, как долго мы с тобой? спросил он ее, удивившись своему вопросу, во время их последней субботней ночи.

Не могу поверить, печально ответила она, собрав рукой кожу на своем животе. Мы - как часы, Абелард. Ничего более.

Абелард покачал головой. Мы больше этого. Мы - два чуда, ми амор.

Я бы хотел, чтобы этот момент продолжался, чтобы я смог надолго растянуть счастливые дни Абеларда, но это - невозможно. На следующей неделе два атомных глаза открылись над городами в Японии, и, хотя никто этого тогда не понял, мир в тот момент был переделан. Не прошло и двух дней после того, как атомные бомбы навечно прожгли Японию, Сокорро приснилось, как безликий человек стоял возле кровати ее мужа, а она не могла крикнуть, не могла ничего сказать, а на следующую ночь ей приснилось, что теперь он стоял у кроватей ее детей. Мне снилось, начала рассказывать она мужу, но тот махнул рукой, отделываясь от рассказа. Она стала смотреть на дорогу перед их домом и жечь свечи в своей комнате. Между тем, в Сантьяго Абелард целует руки Лидии, и та вздыхает от удовольствия, и мы приближаемся к Победе на Тихом океане, и три офицера Секретной Полиции в блестящем Шевроле направляются по дороге к дому Абеларда. Вот и оно - Падение.



АБЕЛАРД В КАНДАЛАХ



Сказать, что это был самый большой шок в жизни Абеларда, когда офицеры Секретной Полиции (еще рано называть СИМ, но мы все равно назовем их, как из СИМ) надели на него наручники и повели к своей машине - не будет преувеличением, если не знать, что в следующие девять лет Абеларду предстоит встретиться с еще бóльшими потрясениями. Пожалуйста, попросил Абелард, когда к нему вернулся язык, я должен написать записку жене. Мануэль побеспокоится об этом, объяснил СИМианец Номер Один, обращаясь к самому большому СИМианцу, который уже рассматривал дом. Последним взглядом на дом Абелард увидел, как Мануэль обшаривал его стол с привычной небрежностью.

Абелард всегда представлял себе, что в СИМ работают одни выходцы из низших слоев и безграмотные служаки, но два офицера, усадившие его в машину, были, на самом деле, вежливыми, скорее продавцы пылесосов, чем садисты-мучители. СИМианец Номер Один убедил его по дороге, что его "трудности" будут легко исправлены. Мы видали такие случаи, объяснил Номер Один. Кто-то сказал плохое о Вас, но скоро разберутся, что они солгали. Я надеюсь, сказал Абелард, полу-негодующе, полу-трясясь от страха. Не берите в голову, посоветовал СИМианец Номер Один. Шеф не сажает в тюрьмы невиновных. Номер Два продолжал молчать. Его костюм был довольно потрепанным, и оба, как заметил Абелард, пропахли виски. Он попытался успокоиться - страх, как учит нас Дюна, убивает сознание - но не смог. Он видел, как насиловали дочерей и жену, раз за разом. Он видел горящий дом. Если бы он не опустошил свой мочевой пузырь как раз перед тем, как появились свиньи, он бы обмочился прямо здесь.

Абеларда очень быстро доставили в Сантьяго (каждый, кого они обгоняли, тут же отворачивались в другую сторону) и привезли в Форталеза Сан Луис. Острое лезвие страха полоснуло его внутри, когда они заехали внутрь этого пресловутого места. Вы приехали в правильное место? Абелард был так напуган, что голос квакнул. Не беспокойтесь, доктор, сказал Номер Два, Вы - там, где надо. Он молчал так долго, что Абелард позабыл, что тот может говорить. Теперь это был Номер Два, кто улыбался, а Номер Один собрался взглядом на виде за окном.

Как только оказались внутри каменных стен, вежливые офицеры СИМ передали его паре не-таких-вежливых стражников, которые сняли с него обувь, взяли бумажник, ремень, обручальное кольцо, а затем усадили его в крохотном жарком офисе, чтобы он заполнил несколько бумаг. Там отвратительно пахло задницей. Никто не пытался объяснить ему его дело, никто не слушал его вопросы, а когда он начал повышать голос, жалуясь на обхождение, стражник, печатающий бумажные формы, наклонился вперед и ударил его в лицо. Легко, как если бы вы потянулись за сигаретой. У того человека было обручальное кольцо, и оно распороло губу Абеларду. Боль была настолько неожиданной, его неверие в происшедшее настолько огромным, что Абелард даже спросил сквозь собранные у рта пальцы, За что? Стражник врезал ему еще раз, вырыв шрам на лбу. Так мы отвечаем здесь на вопросы, пояснил стражник, наклонившись над своей бумагой и подровняв ее, чтобы строчки слов были прямыми. Абелард начал рыдать, кровь потекла сквозь пальцы. Стражнику это очень понравилось; он даже позвал своих друзей из других офисов. Посмотрите-ка на этого! Посмотрите, как он любит плакать!

Не успел Абелард понять, что происходит, как его засунули в главную камеру, вонявшую малярийным потом, поносом и набитую явными представителями, как описал бы Брока в антропологических работах, "криминального класса". Стражники тут же проинформировали всех, что Абелард был гомосексуалистом и коммунистом - Это такая неправда! запротестовал Абелард - но кто будет слушать гея-коммуниста? За несколько часов Абеларду изрядно досталось, и с него содрали большинство одежды. Один тяжеловес-северянин даже потребовал с него трусы, а когда Абелард их стащил с себя, то тот напялил трусы на себя поверх штанов. Очень удобные, объявил своим друзьям. Абелард был вынужден сидеть голым возле помойных горшков; когда он пытался прокрасться к месту посуше, другие заключенные начинали орать на него - Оставайся с говном, пидор - и таким образом ему пришлось спать, посреди мочи, кала и мух, и несколько раз он просыпался от того, что кто-то щекотал его губы засохшей какашкой. У местных жителей-форталезцев санитария не очень была в почете. Окружающие не позволили ему есть, украв его порции, три дня подряд. На четвертый день однорукий карманник пожалел его, и он смог съесть банан целиком, почти одним махом, даже попытавшись прожевать волокнистую кожуру - так голоден он был.

Бедняга Абелард. Также на четвертый день кто-то во внешнем мире обратил на него внимание. Позже вечером, когда все улеглись спать, группа стражников затащила его в небольшую, ярко освещенную комнату. Его привязали, грубым образом, к столу. С того момента, как его потащили, он не переставал говорить. Это ошибка пожалуйста я вырос в очень уважаемой всеми семье вы должны связаться с моей женой и моими адвокатами они смогут все исправить я не могу поверить что со мной так обращаются я требую чтобы старший офицер выслушал мои жалобы. Он торопился так, что слова пулей вылетали из его рта. До тех пор, пока он не заметил электрическое приспособление, с которым возились стражники в углу - и тогда он замолк. Абелард в тоскливом ужасе уставился на устройство и затем, поскольку у него была неутолимая страсть к классификации всего, спросил, Как вы это называете?

Мы называем это - осьминог, ответил один из стражников.

Они показывали ему, как осьминог работает, всю ночь.



Только через три дня Сокорро смогла обнаружить мужа, и потребовались еще пять дней прежде, чем она смогла получить разрешение из столицы на визит. Комната для визитов, где Сокорро ожидала своего мужа, представляла собой переделанный нужник. Там была лишь одна моргающая керосиновая лампа, и, похоже, в углах громоздились засохшие горы говна. Умышленное унижение, на которое Сокорро не обращала никакого внимания - она слишком устала, чтобы все замечать. После часа ожидания, как ей показалось (другая сеньора стала бы протестовать, но Сокорро стойко перенесла запах говна, темноту и отсутствие сиденья), привели Абеларда в наручниках. Ему дали маленького размера рубашку и такие же штаны; он шаркал ногами, словно боялся уронить нечто из своих рук или из карманов. Всего лишь неделя внутри, но уже выглядел очень страшно. Глаза почернели; руки и шея покрыты синяками, а порванная губа ужасно набухла, глаза стали мясного цвета. Предыдущей ночью его допрашивали стражники, и они беспощадно избили его кожаными дубинками; потерял одно яичко, омертвевшее после ударов.

Бедная Сокорро. Всю жизнь она боролась со страданиями. Ее мать была немой; пьяница-отец растранжирил все семейное наследство до сарая с курицами, и старику пришлось начать батрачить на чужих земельных участках, наказанный вечными скитаниями, больной и со сломанными руками; говорили, что Па Сокорро так и не смог оправиться после того, как ему пришлось увидеть смерть своего отца от побоев соседа, который к тому же был полицейским сержантом. Детство Сокорро состояло из голодных дней и одежды от родственников, трех-четырех появлений отца в год, когда он не разговаривал ни с кем; просто лежал в комнате пьяный. Сокорро была "нервной" девочкой; в семнадцать, она выдергивала у себя волосы, чтобы сделать их тоньше, Абелард повстречался с ней на практических занятих в больнице, но менструации пришли к ней лишь через год после их свадьбы. Даже взрослой, Сокорро просыпалась посреди ночи в ужасе, убежденная, что горел дом, пробегала по всем комнатам, ожидая появления огненного карнавала. Когда Абелард читал ей газетные новости, ей особенно были интересны землетрясения, пожары и потопы, стада животных в давке и затонувшие корабли. Она была первой в ее семье катастрофисткой - Кювье гордился бы ей.

Кого ожидала она увидеть, пока нервно теребила пуговицы на своем платье, пока перевешивала сумочку с одного плеча на другое и старалась не нарушить прически под модной шляпкой? Растрепанного, всклокоченного, но только не мужа, почти непохожего на себя, который шаркал ногами, как старик, чьи глаза горели непогашаемым страхом. Было хуже, чем она могла себе представить в апокалиптическом пылу. Это было Падение.

Когда она коснулась Абеларда, тот зарыдал очень громко, очень постыдно. Слезы потекли по лицу, пока он пытался рассказать ей все произошедшее.

Очень скоро после этого визита Сокорро обнаружила себя беременной. Третьей и Последней Дочерью Абеларда.

Зафа или фуку?

Вот вы мне и скажите.



Всегда будут разные мнения. На начальном уровне: сказал он или нет? (Другими словами: Помог ли он сам уничтожить себя?) Даже семья разделилась в мнениях. Ла Инка убеждена, что ее родственник не сказал ничего такого; все было подставлено, сыграно врагами Абеларда, чтобы стащить у семьи богатство, земли и бизнес. Другие не так убеждены в этом. Он, возможно, сказал нечто похожее той ночью в клубе, и, к сожалению, его услышали агенты Шефа. Никаких замысловатых заговоров, просто пьяная глупость. А что последовало после: ну, что тут скажешь - ужасно не повезло.

Большинство людей, с кем довелось поговорить, предпочитают историю со сверхъестественным оборотом. Они верят, что не только Трухильо возжелал дочь Абеларда, но когда он ее не получил, то в ответ он напустил фуку на всю семью. Из-за чего вся эта херня, которая должна была случиться, случилась.

И кто прав? спросите вы. Случайность, заговор или фуку? Единственный, не самый убедительный, ответ у меня: решайте для себя сами. Что ясно - это ничего не ясно. Тут мы проплывем в молчании. Трухильо и Компания не оставили бумажных следов - он не разделяли страсти их германских современников к документированию. И кто поделится мемуарами о фуку? Оставшиеся Кабрал - тоже не великая помощь; на все вопросы, касаемые заключения Абеларда и последующего разрушения клана, возникает молчание, которое возвышается монументом для всех поколений, которое смотрит сфинксом на все попытки словесного реконструирования прошлого. Шепот - то здесь, то там, но ничего более.

Что, в общем-то, означает: если вам нужна вся история, то у меня ее нет. Оскар тоже искал, в свои последние дни, и точно не известно - нашел ли он или нет.



Все же будем честными. История о том, как Трухильо Возжелал Девушку, - довольно обычная для Острова [29]. Обычная, как креветки. (Не то, что креветки - это такая обычность на Острове, но вы понимаете, о чем я.) Такая обычная, что Марио Варгасу Льосе не пришлось много трудиться, кроме как открыть свой рот и вдохнуть историю из воздуха. Таких историй полным-полно в каждом городе. Это одна из тех легких историй, потому что по сути объясняет все. Трухильо забрал у вас дома, собственность, засадил ваших отцов и матерей в тюрьму? Ну, просто потому, что он захотел ***** прекрасную дочь этого дома! А ваша семья не позволила этого сделать!

Вот такая херня работает замечательно. Всем сразу становится интересно.

Но есть другой, менее известный, вариант рассказа Абелард-против-Трухильо. Секретная история, в которой Абелард попал в неприятное положение не из-за пилотки дочери или грубой шутки.

Эта версия повествует о том, что он попал в неприятное положение из-за книги.

(Включаются неземные электронные звуки.)

Где-то в 1944 году (как гласит история), пока Абелард волновался о своем положении у Трухильо, он начал писать книгу о - чем же еще? - Трухильо. К 1945 уже возникла традиция у экс-верхушки писать про-все-книги о режиме Трухильо. Но Абелард писал не такую книгу. Его, если верить слухам, была об сверхъестественных корнях режима Трухильо! Книга о Темных Силах Президента, книга, в которой Абелард рассуждал о том, каким присутствует президент в рассказах обычных людей - сверхъестественные способности, не человек - и это могло быть в каких-то случаях правдой. Существовала возможность того, что Трухильо, если не факт, то в качестве гипотезы, был созданием из другого мира!

Я бы очень хотел прочитать это все. (Я уверен, что и Оскар бы захотел.) Эта, блин, гипотеза была бы ***** какой гипотезой. Увы, этот гримуар (как гласит история) был удобным для всех образом уничтожен после ареста Абеларда. Копий не осталось. Ни жена, ни дети не знали об этой рукописи. Только один из слуг, который помогал ему собирать народные рассказы тайком от всех, и т.д. Что мне сказать вам на это? В Санто Доминго история это не история, если у нее нет сверхъестественной тени. Это была одна из версий, у которой было очень много критиков и ни одного последователя. Оскару, как вы можете легко представить себе, эта версия Падения, понравилась больше всех. Вошла в него по самые недра его ботанских мозгов. Загадочные книги, диктатор с сверхъественными способностями, возможно, неземного пришельца; диктатор, который воодрузил себя на трон первого Острова Нового Мира, а затем отрезал его от внешенего мира, который мог послать проклятье, уничтожающее его врагов - это вам ньюэйджевский Ловкрафт.

Потерянная Последняя Книга Доктора Абеларда Луиса Кабрала. Я уверен, что она - не более, чем плод воображения гипертрофированной веры Острова в вуду. И ничего более. Трухильо Возжелал Девушку - может, слишком банальная история по сравнению с мифами, но, по крайней мере, вы, ведь, по-настоящему можете в нее поверить, не так ли? Нечто реальное.

Странным образом, после всего сказанного и сделанного, Трухильо так и не стал охотиться за Джаки, хотя Абелард в это время находился у него в руках. Он был очень знаменит своей непредсказуемостью, но все равно - странно, так, ведь?

Также странно, что ни одна из книг Абеларда, ни четыре написанные им и ни сотни из его библиотеки, не сохранилась. Ни в архивах, ни в частных коллекциях. Каждая бумага в его доме была конфискована и, согласно отчету, сожжена. Еще мурашек по коже? Не сохранилось ни одной рукописного текста. Я понимаю, что Трухильо был весьма тщательным. Но ни одного листочка с его рукой? Это даже больше, чем тщательно. Надо очень бояться этого ***** или того, что он пишет, чтобы так сделать.

Но, эй, это только история, без неопровержимых свидетельств -такую херню любят одни только нерды.



29. Анакаона, т.н. Золотой Цветок. Одна из Матерей-Основательниц Нового Мира и самая прекрасная из всех индеанок на планете. (У мексиканцев есть своя Малинче, но у доминиканцев - Анакаона.) Анакаона была женой Каонабо, одного из пяти вождей-касиков, правящих Островом во время "Открытия". В своих записях Бартоломе де лас Касас описывает ее как "уважаемую женщину, полной великой благоразумности, очень вежливую и грациозную в своих манерах речи и жестов". Другие свидетели описывают более кратко: женщина-огонь и, как вышло позже, смелая, как воин. Когда европейцы пошли Ганнибалом Лектером на таинов, они убили мужа Анакаоны (это еще другая история). И, как все бравые женщины, она попыталась поднять людей на борьбу, попыталась сопротивляться, но европейцы были прародителями фуку, и у нее ничего не вышло. Резня, еще резня, еще резня. Когда ее схватили, Анакаона попыталась заключить мир, говоря: "Убийство никогда не было в почете, и насилие тоже не поможет вернуть нашу честь. Давайте построим мост любви, на который взойдут враги, оставив свои следы, чтобы видели все." Испанцы не пытались строить никаких мостов. После подобия судилища они повесили бравую Анакаону. В Санто Доминго, в тени одной из первых церквей. Конец.

Самая популярная история об Анакаоне в ДР - эта та, в которой перед повешением ей предложили шанс спасти себя: все, что ей надо было сделать, это выйти замуж за испанца, который был от нее без ума. (Видите похожесть? Трухильо хотел Сестер Мирабаль, а испанец хотел Анакаону.) Предложите этот выбор современной островитянке, и увидите, как быстро она заполнит заявление на паспорт. Анакаона, какая печальная старомодность, ответила на это, Белокожие, поцелуйте меня в ураганную жопу! И таков был конец у Анакаоны. Золотого Цветка. Одной из Матерей-Основательниц Нового Мира и самой прекрасной из всех индеанок на планете.



ПРИГОВОР



Неважно во что поверили вы: в феврале 1946 Абелард был официально осужден по всем обвинениям и приговорен к восемнадцати годам. Восемнадцать лет! Тощего Абеларда вытянули из зала суда, не дав пикнуть ему ни слова. Сокорро, сильно беременная, все пыталась броситься на судью. Возможно, вы спросите, Почему не было никакого шума в газетах, никакого движения в рядах правозащитников, выступлений оппозиционных партий? Нигга, что вы: не было газет, правозащитных групп, оппозиционных партий; был только Трухильо. А что касается юриспруденции: адвокату Абеларда позвонили один раз из Дворца, и тот решил не подавать аппеляций. Лучше, если мы ничего не скажем, посоветовал он Сокорро. Он будет жить дольше. Ничего не сказать, все сказать - какая разница. Произошло Падение. Четырнадцатикомнатный дом в Ла Вега, комфортабельные апартаменты в Сантьяго, конюшни на двенадцать лошадей, два прибыльных супермаркета и земельные участки исчезли взрывом - были конфискованы Трухильо и разошлись между Шефом и его слугами, двое из которых были с Абелардом в ту ночь, когда он сказал Плохую Вещь. (Я бы мог назвать их, но, мне кажется, вы уже узнали одного; он же был верным соседом.) Никто не исчезал так мгновенно, так полностью, как исчез Абелард.

Потерять дом и всю собственность - плата за игру с Трухильято, но арест (или если вам больше нравится фантастическое: та книга) предварял ужасные потери для всей семьи. Поворачивался, где-то на космическом уровне, рычаг напротив семьи. Назовите тотальным невезением, кармической платой или чем там еще? (Фуку?) Чем бы оно ни было, эта херня начинала сыпать на семью нечто ужасное, и есть некоторые люди, которые скажут, что продолжает сыпать до сих пор.



ПАДЕНИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ



Семья заявляет: самым первым знаком было то, что третья и последняя дочь Абеларда, в свете физических особенностей отца, родилась чернокожей. И не просто чернокожая. А черная черная - конгочерная, шангочерная, каличерная, сапотечерная - и никакие отвлекающие маневры расовых доминиканских фокусов не смогли бы скрыть этот факт. Вот к такой культуре я принадлежу: люди считают, что чернокожая комплекция - это проклятье.

Вам нужен настоящий первый знак?

Почти через два месяца после рождения третьей и последней дочери (названной Хипатия Белисия Кабрал) Сокорро, похоже ослепленная своим горем, исчезновением мужа и тем, что родственники со стороны мужа начали их избегать - фуку, и послеродовой депрессией, попала под мчащийся грузовик, полный оружия, и ее протащило почти до Ла Каса Амарилья, пока до водителя дошло - что-то не так. И если она не погибла на месте от удара, то уж точно была мертва, когда вытащили ее из-под осей грузовика.

Ужасное невезение, но что можно было сделать? Мать погибла, а отец - в тюрьме, остатки семьи разбежались в разные стороны (в смысле, в разные от Трухильо стороны), дочери должны были разделиться между теми, кто смог бы взять их к себе. Джаки послали к богатым крестным родителям в Столицу, а Астрид очутилась с родственниками в Сан Хуан де ла Магуана.

Они больше никогда не увидели друг друга.

Даже среди тех, кто не верит ни в какую фуку, задавались вопросом: что происходило? Вскоре после ужасной смерти Сокорро, слуга номер один в семье Эстебан-Петух погиб от удара ножом у кабаре; убийц так и не нашли. Лидия ушла из жизни, как одни говорили - от горя, другие - от рака в женских частях. Тело не было обнаружено несколько месяцев. Она, ведь, жила одна.

В 1948 Джаки, Золотой Ребенок семьи, утонула в бассейне крестных родителей. Воды в бассейне было лишь на два фута глубины. До этого дня она была черезвычайно веселой и полной жизни - такая девушка могла бы найти позитивное и в газовой атаке ипритом. Несмотря на психологические травмы, несмотря на обстоятельства потери родителей, она не подвела никого, превзошла все ожидания. Она была ученицей номер один в классе, превзойдя даже учеников частных высокооплачиваемых школ, и, уж дальше некуда, у нее возникла привычка поправлять ошибки учителей на своих экзаменах. Она была капитаном школьной команды для споров-дебатов, капитаном команды пловцов, и в теннисе ей не было равных - настоящая ***** золотая. Никогда не смогла отойти от последствий Падения или от доставшейся ей роли - так объясняли люди. (Хотя, очень странно, что она была принята в медицинский колледж во Франции за три дня до того, как "покончила жизнь самоубийством", и, по всем свидетельствам, никак не могла дождаться, чтобы убраться подальше от Санто Доминго.)

Ее сестре Астрид - мы не так хорошо познакомились с ней, увы - также не повезло. В 1951, когда она молилась в церкви в Сан Хуане, где она жила ее родственниками, случайная пуля залетела в здание и попала ей в голову, мгновенно убив ее. Никто так и не понял, откуда прилетела эта пуля. Никто даже не слышал выстрела.

Из семейного квартета Абелард жил дольше всех. Что, в общем-то, довольно иронично, поскольку почти все из его круга, включая Ла Инку, поверили правительству, анонсировавшему, что он умер в 1953 году. (Почему они так сделали? Потому.) Только после настоящей смерти открылось, что он все это время провел в тюрьме Нигуа. Отдал четырнадцать лет судебной системе Трухильо. Какой кошмар [30]. Тысячи историй я могу рассказать вам о тюрме Абеларда - тысячи историй, чтобы выжать соль из ваших ***** глаз - но я не скажу ни слова о страданиях, пытках, одиночестве и болезнях тех пропащих четырнадцати лет, не скажу ни слова о событиях и приведу лишь последствия (а вы спросите себя, промолчал ли я).

В 1960, во время пика тайного движения сопротивления режиму Трухильо, Абеларду пришлось пройти особенно жестокую процедуру. Он был прикован наручниками к стулу, выставлен на солнечное пекло, и при этом мокрой веревкой ему стянули верх головы. Называлась Корона -простая, но ужасно эффективная пытка. Сначал веревка просто стягивает череп, но, высыхая под солнцем, становится туже, и боль становится невыносимой, от которой можно сойти с ума. Среди узников Трухильято несколько пыток были самыми страшными. Потому что она не убивала и не оставляла в живых. Абелард выжил ее, но больше не был самим собой. Превратился в овощ. Гордое пламя интеллекта погасло. До конца своей короткой оставшейся жизни он существовал в ступоре имбецила, но были узники, которые помнили моменты, когда он прояснялся, когда он вставал в поле и, уставившись на свои руки, плакал, словно к нему приходили воспоминания о том, что он когда-то был совсем другим, чем сейчас. Одни заключенные, выказывая уважение, продолжали называть его Доктор. Говорили, что он умер за пару дней до убийства Трухильо. Был похоронен в безымянной могиле, где-то у Нигуа. Оскар посетил то место в свои последние дни. Ничего особенного. Выглядело так же, как любое затруханное поле в Санто Доминго. Он зажег свечи, оставил цветы, помолился и вернулся к себе в отель. Правительство собиралось воздвигнуть памятный монумент в честь умерших в тюрьме Нигуа, но так и не сподобилось.



30. Нигуа и Эль Позо де Нагуа были концлагерями - т.н. Ультамос - считались самыми страшными местами для заключения в Новом Мире. Большинство нигга, попавших в Нигуа во время Трухильято, не выжили, а те, кто вышли на волю, скорее всего, пожалели, что не умерли. Отец одного из моих друзей провел восемь лет в Нигуа за то, что не выказал достаточно уважения в адрес отца Шефа, и он, однажды, рассказал о заключенном, который совершил ошибку, рассказав охранниками о своей зубной боли. Они засунули тому пистолет в рот и выбили мозги. Эй, сейчас не болит, проржались стражники. (Того, кто выстрелил, позже стали называть Дантистом.) У Нигуа было много выпускников, включая Хуана Боша, ставшего Анти-Трухилиста-В-Изгнании Номер Один и впоследствии - президентом Доминиканской Республики. Как написал Хуан Изидро Хименез Грюлльон в своей книге Американское Гестапо: "Лучше сто блох на одной ноге, чем одна нога - в Нигуа".



ТРЕТЬЯ И ПОСЛЕДНЯЯ ДОЧЬ



А что с третьей и последней дочерью Хипатией Белисией Кабрал, которой было только два месяца, когда умерла ее мать, которая никогда не видела своего отца, которую ее сестры смогли подержать лишь несколько раз прежде, чем исчезли, которая не провела ни дня в Каса Атуэй, которая была неграмотным Дитем Апокалипса? А как она? Ее было трудно поместить к родственникам, как в случае с Астрид или Джаки; она же была младенцем, и, ну что тут скажешь, по семейным слухам, она была такой черной, что никто среди родственников не захотел взять ее к себе. Хуже того, она родилась корявой - без нужного веса, болезненной. Она часто плакала, плохо ела, и никто не стал бы жалеть, если бы чернокожая не выжила. Я знаю, что это - табу, говорить о таких вещах вслух, но, сомневаюсь, что кто-нибудь и в семье был против этого. Пару недель - трогали и отходили, и если бы не темнокожая женщина по имени Зоила, которая кормила ее своим грудным молоком и нянчила по несколько часов в день, она, скорее всего, не выжила бы. К концу четвертого месяца ребенок, похоже, стал догонять сверстников. Она все еще оставалась в своей сердцевине корявой, но уже появился вес, а ее плач, раньше звучавший, как могильное бормотание, становился все более живым и пронзительным. Зоила (ставшая кем-то вроде ангела-хранителя) погладила крапчатую голову младенца и объявила: Еще шесть месяцев, крохотуля, и ты станешь сильнее Лилиса.

Бели эти шесть месяцев не получила. (Стабильность не была написана ее звездами - одни Перемены.) Без никакого предупреждения появилась группа дальних родственников Сокорро и заявили права на ребенка, выдернули из рук Зоилы (те же дальние родственники Сокорро отвернулись от нее, когда она вышла замуж за Абеларда). Я подозреваю, что эти люди не имели никакого желания нянчиться с девочкой, а ожидали какого денежного вознаграждения от семейства Кабрал, и когда не получили никакой добычи, то Падение - было полным: сволочи передали девочку еще более дальним родственникам, жившим в глубинке Азуа. И тут следы начинают путаться. Эти люди в Азуа были, похоже, ***** - моя мать называла таких дикарями. Уже через месяц нянчанья несчастного младенца, мамаша этой семейки исчезла одним прекрасным днем с крошкой, а когда она вернулась, то ребенка с ней не было. Она сказала своим соседям, что ребенок умер. Некоторые ей поверили. Бели, все-таки, была болезненной. Самая маленькая негрита на всей планете. Фуку - третья часть. Но большинство сообразило, что она продала девочку какой-то другой семье. В те времена, как и сейчас, покупка и продажа детей были довольно обычным явлением.

И так действительно произошло. Словно с персонажем в одной из фантастических книг Оскара, сиротка (которая могла или не могла быть объектом сверхъестественной вендетты) была продана совсем чужим людям, жившим в местности За-Азуа. Вот так ее продали. Стала рабыней-служанкой, реставек. Жила анонимно среди беднеших людей Острова, не зная, кто были по-настоящему близкие люди, и таким, вот, образом, она надолго потерялась из виду [31].



31. Я жил в Санто Доминго лишь до девяти лет, и даже я видел подобных служанок, криад. Две такие жили неподалеку от нашего дома, и эти девочки были самыми покорными, самыми более всего работающими человеческими созданиями из всех, кого я тогда знал. Одна из них, Собейда, занималась приготовлением едой, чисткой, приносила воду и следила за двумя младенцами для семьи из восьми человек - а ей было лишь семь лет от роду! Она никогда не ходила в школу, и если бы не первая подружка моего брата, Йохана - брала ее к себе иногда - которая научила ее алфавиту, та не знала бы вообще ничего. Каждый год я приезжал из Штатов, и все было по-прежнему; тихая, трудолюбивая Собейда останавливалась от своих работ на секунду-другую, чтобы поговорить с моей абуэлой и моей матерью (и заодно посмотреть несколько минут телесериала) и потом опять вернуться к своим обязанностям. (Моя мать все время дариле ей немного денег; однажды она принесла ей платье, а ее "люди" одели это платье на следующий день.) Я пробовал заговаривать с ней, ну как же - мистер Общественный Активист, но она избегала меня и моих глупых вопросов. О чем вы двое можете разговаривать? спрашивала меня моя мать. Бедняжка даже не сможет написать свое имя. А когда ей стало пятнадцать лет, один идиот обрюхатил ее, и теперь, по рассказам моей матери, ее ребенок стал тоже работать на ту же семью - приносить воду матери.



ОЖОГ



Девочка появляется лишь в 1955 году. Шепотом в ухо Ла Инки.

Я считаю, мы должны рассказать очень ясно и очень честно о том, где была Ла Инка во время того периода времени, называемого нами Падением. Несмотря на то, что некоторые заявляют об ее нахождении в Пуэрто Рико во время Падения, Ла Инка на самом деле была в Бани, отдалившись от всей семьи, оплакивая уже три года смерть ее мужа. (Чтобы стало ясно всем сторонникам разных теорий: его смерть случилась до Падения, и он, абсолютно точно, не был его жертвой.) Те года оплакивания очень сильно ударили по ней; ее муж был лишь единственным человеком, кого она так любила, который когда-нибудь так любил ее, и они были женаты лишь несколько месяцев прежде, чем он ушел из жизни. Она потерялась в своей горести, и когда до нее дошел слух, что у ее родственника Абеларда возникли Большие Проблемы с Трухильо, Ла Инка, к ее несмываемому позору, не сделала ничего. Она все еще страдала от своей внутренней боли. Что она могла сделать? Когда пришли новости о смерти Сокорро и о расселении ее дочерей, она все так же, к ее бесконечному стыду, не сделала ничего. Пусть остальные родственники позаботятся. Пока она не услышала о том, что и Джаки и Астрид умерли, и тогда она, наконец, вытащила себя из тины горечи, чтобы понять - мертв ее муж или не мертв, оплакивать его или не оплакивать - она не выполнила никаких обязательств перед своим двоюродным братом, который был всегда очень добр к ней, и который поддержал выбор ее мужа в то время, как все отвернулись от нее. Это открытие ужаснуло и потрясло Ла Инку. Она привела себя в порядок и пустилась в поиски Третьей и Последней Дочери - но когда она нашла ту семью в За-Азуа, которая купила девочку, они показали ей маленькую могилку, и тем все закончилось. У нее были огромные подозрения по поводу этой ужасной семьи, о судьбе девочки, но поскольку она не была ни провидчицей ни криминалистом, то ничего более она сделать не смогла. Она должна была смириться с фактом исчезновения девочки, который, частично, был ее виной. Одна хорошая вещь - в стыде и чувстве вины: они помогли ей очнуться одним прекрасным утром. Она вернулась в жизнь. Открыла несколько кондитерских магазинчиков-пекарен. Погрузилась в работу. Иногда к ней приходили сны о маленькой негрите - последняя крошка ее пропавшего родственника. Привет, тетя, говорила девочка в снах, и Ла Инка просыпалась от тугого узла в ее груди.

И потом наступил 1955 год. Год Благодетеля. Магазинчики Ла Инки пыхтели на всех парах, она стала узнаваемой особой в своем городе, когда в один прекрасный день до нее дошла поразительная история. Рассказывали, что маленькая крестьянская девочка, жившая в За-Азуа, попыталась пойти в школу, построенную Трухильято, но ее родители, которые не были ее родителями, не захотели пустить ее туда. Девочка, при этом, оказалась очень упрямой, и родители, которые не были родителями, ужасно разозлились, когда девочка стала пропускать свою работу, чтобы приходить на уроки, и во время ругани бедная девочка получила ожог; отец, который не был ее отцом, плеснул кипящим маслом на ее оголенную спину. Ожог едва не убил ее. (В Санто Доминго хорошие новости летят, как гром, а плохие новости - как молния.) И самая поразительная часть истории? По слухам, эта обожженная девочка была родственницей Ла Инки?

Как это было возможно? потребовала объяснения Ла Инка.

Помните Вашего родственника, который был доктором в Ла Вега? Который попал в тюрьму за то, что сказал Плохую Вещь о Трухильо? И один человек, который знает другого человека, который знает еще одного, сказал, что эта маленькая девочка - дочка того родственника!

Два дня она никак не могла поверить в это. Люди вечно распускают всяческие слухи в Санто Доминго. Не могла поверить в то, что девочка выжила и жила в За-Азуа [32]! Две ночи она не могла заснуть, пришлось полечиться ромом, и, наконец, после снов о мертвом муже, успокаивающих ее сознание, Ла Инка попросила ее соседа и тестовзбивателя номер один Карлоса Мойя (даже в день своей свадьбы он замесил ей тесто) отвезти ее туда, где должна была жить девочка. Если она дочь моего двоюродного брата, я узнаю это, как увижу ее, возвестила Ла Инка. Двадцать четыре часа спустя она вернулась с невозможно высокой, с невозможно худющей полумертвой Белисией в руках, и Ла Инка была настроена очень плохо и против места, где жила девочка, и против обитателей тех мест. Эти дикари не только сожгли девочку, они продолжили наказание тем, что поместили ее в курятник на ночь! Сначала они не захотели вытащить ее наружу. Она не может родственницей, она же - вся черная. Но Ла Инка настояла, подняла свой Голос на них, и когда появилась девочка из курятника, с трудом разгибающая обожженое тело, Ла Инка уставилась в ее буйные гневные глаза и увидела Абеларда и Сокорро, так же уставившихся на нее. Пусть черная кожа - это была она. Третья и Последняя Дочь. Казалось, потерянная, а сейчас - найденная.

Я - твоя семья, выдавила из себя Ла Инка. Я здесь, чтобы спасти тебя.

И тут, одним сердцебиением, шепотом, две жизни изменились. Ла Инка дала Бели комнату в доме, где ее муж отдыхал после обедов и вырезал фигуры из дерева. Выправила все бумаги, чтобы у девочки появилось имя, позвала докторов. Ожоги были невероятно страшными. (Сто десять очков минус здоровье, как минимум.) Пятно гниющей плоти от шеи до основания спины. Бомбовый кратер, шрам, как у выжившей ядерную атаку хибакуши. Как только она смогла надеть на себя одежду, Ла Инка нарядила девочку и сделала первую в ее жизни фотографию перед домом.

Вот она: Хипатия Белисия Кабрал, Третья и Последняя Дочь. Подозрительная, рассерженная, ухмыляющаяся, замкнутая, израненная, голодная крестьянка-девочка, но с выражением на лице и позой, которые кричали жирными готичными буквами: DEFIANT. ДЕРЗОСТЬ. Темнокожая, но явно родных кровей. Тут не было никаких сомнений. Уже выше Джаки. Глаза того же цвета, как у отца, о котором она ничего не знала.



32. Те, кто знают Остров, прекрасно понимают ландшафт, о котором я рассказываю. Это вам не та деревенская сторона, о которой рассказывают знакомые. Это - не декоративные рощи гуанабаны. За-Азуа - одно из самых беднейших мест в ДР; пустошь, похожая на пейзажи облученной радиацией мест из тех сценариев конец-мира, которые так любил Оскар - За-Азуа была Чужой землей, Бесплодной землей, Прóклятой Землей, Запретной Зоной, Сожженой землей, Салуса Секундус, Сети Альфа VI, Татуин. Даже обитатели тех мест могли легко сойти за выживших после некого холокоста. Бедняки - и с этими несчастными жила Бели - часто одевали тряпье, ходили босыми и жили в лачугах, похоже, сделанных из отбросов прошлого. Если бы вы сбросили к ним Астронавта Тэйлора, то он бы пал на колени, вопя, Вы все-таки сделали это! (Нет, Чарлтон Хестон, это не Конец Мира, это просто За-Азуа.) Единственными - не-колючее, не-насекомое, не-ящерица - живыми формами были шахтеры алюминиевых рудников и пресловутые козы (те, которые скачут по Гималаям и срут на испанский флаг).

За-Азуа была на самом деле пустошью. Моя мама, современная версия Белисии, провела рекордные пятнадцать лет в За-Азуа. И хотя ее детство было гораздо лучше, чем у Бели, она все равно рассказывает о тех местах в пятидесятые, как полных дыма, кровосмешения, кишечных паразитов, двенадцатилетних невест, и наказаниях кнутом. Семьи были, как в трущобах-гетто Глазго, огромными, потому что, рассказывала она, нечем было заняться по вечерам, и детская смертность была такой огромной, а нищета - настолько явной, что требовалось огромное количество жизненных сил, чтобы продолжить свой род. На детей, которых миновало касание Смерти, смотрели косо. (Моя мать выжила после острой ревматической лихорадки, унесшей жизнь ее любимой двоюродной сестры; когда она очнулась и начала отходить от болезни, мои бабули-дедули уже купили гроб на нее.)



НЕЗАБУДКА-НЕ-ЗАБУДЬ



О тех девяти годах (и об Ожоге) Бели не рассказывала никому. Похоже, что вскоре после того, как закончились ее дни в За-Азуа, как только она приехала в Бани, вся та глава ее жизни погрузилась в контейнеры - в таких же правительство хранит радиоактивные отходы, тройная закупорка лазером и содержать в темноте - самых укромных уголков ее души. Много станет понятно о Бели, если она за сорок лет не промолвила ни одного слова о том периоде ее жизни: ни Ла Инке, ни ее друзьям, ни ее любовникам, ни слова Гангстеру, ни ее мужу. И уж, конечно, ни слова своим детям - Лоле и Оскару. Сорок лет. Все немногое о жизни Бели в Азуа стало известно только со слов Ла Инки, только то, что она услышала в тот день, когда спасла ее от так называемых родителей. Даже в наше время Ла Инка редко говорит об этом больше, чем Почти доконали ее.

На самом деле, уверен я, исключая несколько ключевых моментов, Бели просто никогда не вспоминала о той жизни. Напустила на себя амнезию, которая была так популярна на Острове - пятьдесят процентов отрицания, пятьдесят процентов нежелательных галлюцинаций. И вылепила себя - новую.



ПОКОЙ СВЯТИЛИЩА



Но довольно. Что важно - это то, что в Бани, в доме Ла Инки, Белисия Кабрал обрела Святилище, свое убежище. А в Ла Инке - мать, которой у нее не было. Научила ее читать, писать, одеваться, есть, вести себя нормально. Провела ее по школе Ла Инки со скоростью пули; она была женщиной с цивилизаторской миссией, женщиной, чью энергию подпитывали огромные запасы чувства вины, предательства и потери. А Бели, несмотря на все пережитое ею (или часть того), была очень способной ученицей. Внимала всей учебе у Ла Инки, как мангуст, глядя на курицу. К концу первого года пребывания в Святилище у Бели начала исчезать неотесанность; она еще могла ругнуться, еще бывала буйной, движения - иногда слишком агрессивными и беспардонными, в глазах появлялся беспощадный блеск ястреба, но у нее уже появились осанка и речь (и наглость) респектабельной особы. А когда она одевала одежду с длинными рукавами, шрам был виден лишь на шее (разумеется, как часть огромной площади, но все же заметно меньше видимая под материей). Такой была девочка, уехавшая в США в 1962 году, и которую никогда не знали такой Оскар и Лола. Только Ла Инка видела Бели в самом ее начале, когда она спала в одежде и кричала посреди ночи, которая видела, как та сделал себя в более-лучшую-я с манерами викторианского стола и с отвращением к грязным и нищим.

Между ними, как вы можете себе представить, были очень странные отношения. Ла Инка никогда не настаивала на обсуждении жизни Бели в Азуа, никогда не вспоминала о том времени и об Ожоге. Она делала вид, что этого не существовало вообще (таким же образом она делала вид, что нет никаких лентяев в их окрестности, хотя, на самом деле, мимо них невозможно было пройти). Даже когда она натирала спину девочки кремом, каждое утро и каждую ночь, Ла Инка только говорила, Сядь-ка здесь, сеньорита. Это было молчание, отсутствие вопросов, что более всего понравилось Бели. (Если бы только она не позабыла слишком быстро те волны ощущений, пробегавшие по ее спине.) Вместо разговоров об Ожоге или За-Азуа, Ла Инка рассказывала Бели об ее потерянном, забытом прошлом, об ее отце - известном докторе, об ее матери - прекрасной медсестре, об ее сестрах Джаки и Астрид и о том изумительном замке в Сибао: Каса Атуэй.

Они не смогли бы стать лучшими друзьями - Бели слишком эмоциональная, Ла Инка слишком правильная - но Ла Инка дала Бели самый лучший подарок, который она оценит гораздо позже; однажды ночью Ла Инка принесла старую газету, указала на фотографию: Вот, сказала она, это твой отец и твоя мать. Вот, сказала она, кто ты есть.

В тот день они открыли свою медицинскую клинику: молодые, оба старались выглядеть серьезными.

Для Бели те месяцы были настоящими месяцами ее покоя, убежища, Святилища - миром сохранности, о котором она даже и не мечтала. У нее была одежда, у нее была еда, у нее было время, и Ла Инка никогда не кричала на нее. Ни за что не кричала, и не давала никому кричать на нее. До поступления в Эль Редентор Бели ходила в пыльную, полную мух, публичную школу с детьми моложе ее на три года, и не завела никаких подруг (она, в любом случае, и представить себе не могла такое), и впервые в ее жизни начала вспоминать свои сны. Раньше она не могла позволить себе сделать такое, поскольку сначала они были очень сильными, как ураганы. Сны разные - от полетов до потерявшейся, и даже сны об Ожоге, как лицо ее "отца" стало пустым в тот момент, когда он взялся за сковорду. В ее снах она никогда ничего не боялась. Лишь качала головой. Тебя же нет, говорила она себе. Больше нет.

Был один сон, который преследовал ее. Когда она шла одна по огромному пустому дому, крышу покрывала татуировка дождя. Чей дом был это? Она не знала. Только слышала в нем голоса детей.

К концу первого года учительница попросила ее подойти к доске и написать сегодняшнюю дату - привилегия лишь для самых "лучших" учеников. Она казалась гигантшей у доски, и дети называли ее про себя, как называли потом вслух: вариации - или Жженой Чернухой или Жженой Страшилой. Когда Бели села на свое место, учительница осмотрела ее каракули и сказала, Молодец, сеньорита Кабрал! Она никогда не забудет тот день, даже когда станет Королевой Диаспоры.

Молодец, сеньорита Кабрал!

Она никогда не забудет. Ей было девять лет и одиннадцать месяцев. Шла Эра Трухильо.



ГЛАВА ШЕСТАЯ
Затерянный Мир


ТЕМНОЕ ВРЕМЯ



После окончания учебы Оскар вернулся домой. Уехал девственником, приехал таким же. Снял плакаты детства - Стар Блейзерс, Капитан Харлок - и прикрепил новые - Акира и Терминатор 2. Рейган и Империя Зла завели мир в такое место, куда никто не думал забираться, и Оскар перестал мечтать о конце всего. Только о Падении. Вместо игры в Последствия! он принялся за чтение космических опер.

Это было время первых лет президенства Клинтона, но экономика все еще отсасывала член у конца восьмидесятых, и потому он просто болтался вокруг, ничего не делая почти семь месяцев, подменяя учителей в Дон Боско, когда они брали больничные дни. (О, какая ирония судьбы!) Он начал рассылать свои истории и романы, но, похоже, они никого не интересовали. Все равно, он продолжал писать и продолжал рассылать. Через год его временная работа стала работой на полную ставку. Он мог бы отказаться, мог бы не стать "бросать игровой кубик" против Пытки, но, вместо этого, решил не сопротивляться. Горизонты схлопнулись, и он сказал себе, что все равно.

Изменилась ли чудесным образом школа Дон Боско по сравнению с прошлым разом, благодаря духу христианского братства? Очистило ли вечное благоволение Бога учеников от их гнусностей? Ну, коооооонечно. Школа, естественно, теперь казалась Оскару гораздо меньшей, и появилось больше цветных подростков, но некоторые вещи (как ненависть белокожих к другим и ненависть темнокожих к себе) никогда не меняются: все так же разносилась электрическим разрядом по коридорам садистская радость, которую он хорошо помнил. И если он считал Дон Боско адом, где правят слабоумные, когда был помоложе, то теперь - старше и учитель английского и истории - попробуй опиши. Хесу Санта Мария. Ночной кошмар. Учитель он был не самый лучший. Не лежало сердце к этому, и все мальчишки, независимо от их оценок и поведения, срали на его речи с высоты. Ученики смеялись, увидя его в коридоре. Притворялись, что прятали от него сэндвичи. Спрашивали посредине лекции, какая у него половая жизнь, и, не обращая на его ответы, нахально ржали. Ученики, он понимал, смеялись как и над его позором, так и над видом, представляя себе, как если бы он придавил своею тушею какую-нибудь несчастную девушку. Они рисовали такие рисунки, и Оскар находил их после занятий, с пузырями диалогов. Нет, мистер Оскар, нет! Как унизительно было это? Каждый день он наблюдал за "крутыми" ребятами, который продолжали мучить толстых, некрасивых, ботанов, бедных, темнокожих, чернокожих, непопулярных, африканцев, индийцев, арабов, иммигрантов, странных, женственных, геев - и в каждом он видел себя. В прежние дни, в основном, одни белокожие подростки были главными мучителями, а теперь к этим необходимостям подключились и дргуие цвета кожи. Иногда он пытался обратиться к страдальцам, утешая их словами, Ты не одинок, понимаешь, в этом мире, но последнее, в чем нуждался бы одинокий придурок - это помощь другого придурка. Они в ужасе сбегали от него. После внезапной вспышки энтузиазма он попытался открыть клуб любителей науч-фана и фэнтэзи, развесил объявления по коридорам и два четверга просидел в своем классе после уроков между аккуратно расставленных в привлекательной палитре книг, слушал топот удалявшихся ног, выкрики; затем он, после тридцати минут ничего не происходящего, собрал книги, закрыл комнату и пошел по тем же самым коридорам, один; шаги звучали необычно изящно.

Его единственным другом среди работников и учителей была одна, тоже явно отличающаяся от всех, двадцатидевятилетняя латина, альтернативная всем представлениям о латинах, Натали (да, она напоминала ему Дженни, минус неотразимая привлекательность, минус кипящий котел эмоций внутри). Натали провела четыре года в психиатрической больнице (нервы, объяснила она) и была посвященной в сан шаманкой-виккан. Ее парень Стэн-Баллон, с кем она повстречалась в той больнице ("наш медовый месяц"), работал техником на Скорой Помощи, и Натали рассказала Оскару, что, когда Стэн увидел, однажды, раздавленные тела на улице, тут его сорвало с катушек. Стэн, ответил Оскар, похоже очень интересный индивидуум. Да, можешь так сказать, вздохнула Натали. Несмотря на невзрачность Натали и вечный туман в ее мозгах, она вызывала в Оскаре, как у Харолда Лаудера из Противостояния, странные фантазии. Поскольку она не была привлекательной для обычного рода влюбленностей, в его сознании, он представлял их встречи, как некие густо-перченные постельные отношения. Образы, будто он приходил к ней и приказывал ей раздеться и готовить еду голой. Две секунды спустя она стояла на коленях в кухне в одном фартуке, а он - полностью одетый.

С этого момента все становилось страннее и страннее.

К концу ее первого года, Натали, которая часто приносила с собой фляжку с виски на перерывы, которая познакомила его с Сандмэн и Эйтбол, и которая заняла у него довольно много денег, но так и не вернула, переехала в Риджвуд - Ураааа, сказала она своей обычной ровной интонацией, переезжаю - так закончилась их дружба. Он пробовал дозвониться до нее пару раз, но ее параноидальный парень (казалось, телефон был прикреплен к его башке), похоже, никогда не передал ей ни одно сообщение, и таким образом все завяло - завяло, ну и завяло.

Жизнь вне школы? В первые годы дома у него не было никакой жизни. Раз в неделю он ездил в Вудбридж молл, проверял новые ролевые игры, просматривал новые комиксы, книги фэнтэзи. Круг нерда. Таращился на тонюсенькую чернокожую девушку, работавшую в одном из ресторанов быстрой еды, в которую был влюблен, но с которой он никогда не решился бы заговорить.

Ал и Миггз - с ними он не виделся уже давно. Они оба бросили учебу в колледжах и поступили на работу в Блокбастер - видеокассеты на прокат - на другом конце города. Скорее всего и в могилу они бы попали вместе.

Марицу он тоже больше не видел. Слышал, что вышла замуж за кубинца, переехала в Тинек, родила и всякое такое.

А Олга? Никто точно не знал о ней. По слухам, она пыталась ограбить местный продуктовый, в стиле Даны Плато - даже маску не надела, хотя все в магазине знали ее - и говорили, что упекли ее в тюрьму, откуда она не выйдет до пятидесятилетнего возраста.

Никаких девушек, влюбленных в него? Вообще никаких девушек?

Ни одной. По крайней мере, в Ратгерс существовала какая-то мультикультурность, позволявшая мутанту, как он, подойти, не вызвав никакой паники вокруг. В настоящем мире все было не так просто. В настоящем мире девушки отворачивались в отвращении, когда он проходил мимо. Меняли сиденья в кинозалах, а одна женщина в автобусе даже приказала ему, чтобы перестал о ней думать! Я знаю, что у тебя на уме, прошипела она. Перестань.

Я - вечный холостяк, так написал он в письме к сестре, которая уехала из Японии в Нью Йорк, ко мне. Нет ничего вечного в этом мире, ответила ему сестра. Он выжал из себя слезу. Написал: Есть - во мне.

А домашняя жизнь? Не давила на него, но и не помогала. Его мать, тоньше, молчаливее, еще менее похожая на себя молодую, словно голем - с работу на работу. Дядя Рудолфо, Фофо - для своих друзей, вновь перешел на привычки перед-тюремного периода. Опять сидел на героиновом скакуне, покрываясь внезапным потом за едой ужина, переехал в комнату Лолы, и Оскару теперь приходилось выслушивать почти каждую ночь, как он дрючил своих стриптизерш-подружек. Дядя, однажды прокричал он, потише стучи в стену кроватью, если сможешь. На стенах своей комнаты дядя Рудолфо развесил их ранние фотографии в Бронксе, когда ему было шестнадцать лет, и он был одет сутенерским красавцем а-ля-Вилли-Колон, прежде, чем попал во Вьетнам - единственный доминиканец, заявлял он, во всей чертовой армии. И там же были фотографии матери и отца Оскара. Молодые. После двух лет их совместной жизни.

Ты любила его, сказал он ей однажды.

Она рассмеялась. Не говори о том, чего не знаешь.

Оскар вечно выглядел усталым, не выше и не толще, одна кожа вокруг глаз, набухшая за годы молчаливого отчаяния. Внутри же - он жил в постоянной боли. Черные вспышки перед его глазами. Как он падал в воздухе вниз. Он понимал, в кого превращался. Он становился самым худшим видом человеческого существа: старый недовольный баран. Видел себя, как бороздит магазинчики комиксов, как ковыряется среди миниатюрных картинок ролевых игр до конца своей жизни. Он не желал такого будущего, но не мог понять, как избежать его, не мог найти пути, чтобы избечь.

Фуку.

Тьма. Иногда по утрам он просыпался и не мог заставить себя встать с кровати. Словно десять тон груза лежало на его груди. Словно его придавило взлетным ускорением. Смешно, если не было бы так горько. Бывали сны, что он бродил по дьявольской планете Жиряк в поисках частей для своей разбившейся ракеты, но все, что он находил, было лишь обгорелыми руинами и обломками, оплывшими от давящей радиации. Я не понимаю, что со мной, сказал он сестре по телефону. Я думаю о слове кризис, но каждый раз, когда я открываю глаза, я вижу руины. Так и бывало, когда он отпускал всех студентов до конца занятия, когда он говорил матери, чтобы ***** отстала от него, когда он не мог не написать ни слова, когда он подходил к шкафу дяди и приставлял Кольт к голове, когда он вспоминал о железнодорожном мосте. В те дни он лежал в постели и думал о своей матери, которая будет готовить ему еду до конца его жизни, и о том, что услышал ее слова, сказанные дяде, когда она думала, что не будет услышанной, Мне все равно, Я счастлива, что он - здесь.

После всего - когда он уже не чувствовал себя внутри, как скулящий пес, когда он мог взять ручку без прилива слез - он начинал мучиться от нахлынувшей горечи вины. Он извинялся перед матерью. Если и есть нечто хорошее в моих мозгах, то, казалось, кто-то иногда прятал это от меня. Ничего, сына, отвечала она. Он брал машину и навещал Лолу. После года пребывания в Бруклине она переехала в Вашингтон Хайтс и отпустила волосы, однажды забеременела - это был радостный момент - но сделала аборт, потому что я тогда обманывал ее с одной девчонкой. Я вернулся, сказал он, когда зашел в дверь. Она ответила, что хорошо, готовила ему еду, а он сидел рядом с ней и пытался научиться курить траву и все не понимал, почему он не может удержать в своем сердце это ощущение любви.

Он начал планировать квартет фантазийных романов, которые стали бы вершиной его творчества. Смесь Дж.Р.Р. Толкиена и Э.Э. "Дока" Смита. Он стал ездить подолгу. Доезжал аж до поселений амишей, ел в одиночестве в придорожной закусочной, смотрел на девушек-амишей, представляя себя в костюме священника, спал на заднем сиденье автомобиля и затем возвращался домой.

Иногда по ночам ему снился Мангуст.

(И если вы думаете, что его жизнь не может быть еще хуже: в один день он пришел в свой любимый магазин Гейм Рум и обнаружил, что буквально за одну ночь новой поколение нердов перестало покупать ролевые игры. Они посвятили себя картам Магии! Кто бы мог это предвидеть. Никаких персонажей и кампаний, одни лишь бесконечные баталии колод карт. Все сюжетные линии выдирались из игр, все приключения - одна лишь голая механика. Как этим ***** подросткам нравится такое говно! Он попробовал Магию, попытался собрать более-менее приличную колоду, но все было - не его. Потерял все одиннадцатилетнему молокососу и обнаружил, что совсем не огорчился. Первый знак, что приближался его Возраст. Когда последние новинки нердства уже не были так привлекательны, когда старое было гораздо лучше нового.)



ОСКАР БЕРЕТ ОТПУСК



Когда Оскар добрался до трехлетнего пребывания в Дон Боско, мать спросила его, какие планы были у него на лето. Последние пару лет его дядя проводил бóльшую часть июля и августа в Санто Доминго, а в этот год его мать задумала присоединиться к дяде. Я не видела ми мадре долгое время, тихо сказала она. Я много раз обещала себе, так что лучше - сейчас, чем когда я умру. Оскар не был на родине уже много лет, с тех пор, как номер один помощница у его абуэлы, прикованная болезнью на много месяцев к постели и все ожидающая вторжения в страну, закричала Гаитянцы! и тут же умерла, и все они были на ее похоронах.

Удивительно странно. Если бы он отказался, то все оставалось бы ОК. (Если для вас фуку и тоскливая жизнь - ОК.) Но тут вам не комиксы Марвела А что если? - всякие спекуляции на эту тему могут и подождать - времени, как говорится, все становится меньше и меньше. Пару месяцев до этого, после особенно болезненной стычки с Тьмой в себе, он принялся за очередную диету в соединении с длинными прогулками по соседству, и знаете что? Чудик уселся на ней и потерял почти двадцать фунтов веса! Чудесато! Он, наконец, отремонтировал свой ионный двигатель; дьявольская планета Жиряк притягивала его к себе, но его ракета, в стиле пятидесятых, Сыновья Жертва, не сдавалась. Вот портрет нашего космического первопроходца: широко открытые глаза, вдавлен в ускоряющийся диван, ладонь поверх его сердца мутанта.

Он не стал тонким и грациозным, даже и не мечтайте, но также перестал быть невидимым для всех. В начале месяца он даже сумел разговорить чернокожую девушку в очках в автобусе, сказав, А, фотосинтез интересен? и она опустила журнал Биоклетка в руках и сказала, Да, интересен. Ну и что такого, что он не проходил в свое время Биологию, и что не смог превратить эти тихие фразы в разговор или в свидание? Ну и что такого, что он вышел на следующей остановке, а она - нет, к его огорчению? Наш землячок, впервые за десять лет, почувствовал в себе силы; ничто не беспокоило его - ни его ученики, ни то, что по телевидению перестали показывать Доктор Кто, ни его одиночество, ни бесконечная череда отказных писем; он ощутил себя неостановимым, и лето в Санто Доминго... ну, у лета в Санто Доминго есть некая притягательность, даже для такого нерда, как Оскар.

Каждое лето Санто Доминго переключает двигатель у Диаспоры в задний ход, утаскивая к себе назад какое только возможное, самое большое количество убежавших потомков; аэропорты задыхаются от наряженных пассажиров; шеи и багажные карусели еле тащут на себе набранные за год ожерелья, цепочки и грузы, и пилотам становится страшно за свои самолеты - загруженные по самые-самые - и за себя; рестораны, бары, клубы, театры, набережные, пляжи, отели, мотели, комнаты, летние лагеря, всевозможные пустые места наполняются прибывшими со всех концов света. Словно кто-то отдал беспрекословный приказ об эвакуации: Все домой, быстро! Домой! От Вашингтон Хайтс до Рима, от Перт Амбоя до Токио, от Бриджпорта до Амстердама, от Лоуренса до Сан Хуана; и законы термодинамики вступают в действие реальностью происходящего - толстожопые девушки садятся в машины и разъезжаются по мотелям; одна огромная вечеринка; одна огромная вечеринка, только не для бедных, темнокожих, безработных, гаитянцев, их детей, работников сахарных плантаций и для того, кто верит, что канадские, американские, немецкие и итальянские туристы очень любят насиловать кого ни попадя - да уж, нет ничего подобного лету в Санто Доминго. И впервые за много лет Оскар сказал, Духи предков говорят со мной, Ма. Я думаю, что поеду с тобой. Он начал представлять себя в самой сердцевине этой вакханалии, начал представлять себя влюбленным в какую-нибудь островитянку. (Ну, не может же наш землячок быть всегда неправым, а?)

Так внезапно он решился, что даже Лола принялась щипать его. Ты же никогда просто не ездил в Санто Доминго.

Он пожал плечами. Похоже, я просто хочу попробовать нового.



СЖАТЫЙ ОТЧЕТ О ВОЗВРАЩЕНИИ НА РОДИНУ



Семья де Леонов прилетела на Остров пятнадцатого июня. Оскар дрожал и радовался, но не было никого смешнее, чем его мать, которая вела себя так, словно получила аудиенцию к королю Испании - Хуану Карлосу. Если бы у нее были меха, она бы напялила их: все, что угодно, лишь бы показать, с каких далеких мест она путешествует, и чтобы все видели, что она - совсем-не-как-все доминиканка. Оскар никогда не видел ее такой подтянутой и элегантной. Госпожа да и только. Всем досталось от Белисии, начиная от регистраторов и до стюардесс, и когда они уселись в свои кресла первого класса (она заплатила) она огляделась вокруг, как бы придя в ужас: Никого достойного!

Сообщают, что Оскар разомлел от радости и не проснулся ни для еды и ни для кинофильма - только в самом конце, когда самолет коснулся земли, и все захлопали.

Что происходит? встревоженно заволновался он.

Релакс, Мистер. Просто означает, что приехали.

Жара была все такой же оглушающей, и таким же был жирный тропический запах, который он никогда не забудет, и который останется для него гораздо более запоминающимся, чем запах его любимых пирожных-маделин, и таким же был для него загрязненный воздух и тысячи мотоциклов и машин, и полудохлые грузовики на дорогах, и толпы уличных торговцев у каждого светофора (очень темнокожие, заметил он, а его мать неопровержимо припечатала, Проклятые гаитянцы), и люди, томно прогуливающиеся прямо под палящим солнцем, и автобусы, которые пролетали мимо, набитые таким количеством пассажиров, что, казалось, автобусы торопились доставить очередную порцию конечностей на какую-то дальнюю войну, и рассыпающиеся повсюду здания, словно Санто Доминго было тем местом, куда приходили умирать обветшавшие бетонные коробки, и голод на лицах некоторых детей, такое не забудешь, но при этом казалось, что во многих местах некая новая страна материализовывалась поверх руин старой: появились дороги получше и покрасивее машины, и новенькие роскошные кондиционированные автобусы на долгих маршрутах до Сибао и далее, и закусочные быстрой еды из Америки (Данкин’Донатс и Бургер Кинг), и местные магазины, чьи названия и логотипы он не мог узнать (Куры Викторина и Эль Провокон №4), и повсюду светофоры, в которых никому не было никакой нужды. Самое большое изменение из всех? Несколько лет тому назад Ла Инка перевела свои пекарни в столицу - мы становимся слишком большими для Бани - и теперь у семьи был новый дом в Мирадор Норте и шесть пекарен на разных концах города. Мы теперь столичные жители, гордо заявил его какой-то там брат Педро Пабло (который подобрал их в аэропорту).

Ла Инка тоже изменилась с последнего приезда Оскара. Она всегда казалась безвозрастной, как своя семейная Галадриэль, но теперь он увидел, что это не так. Почти все ее волосы побелели, и, несмотря на ее несгибаемую осанку, кожа покрылась морщинами, и она стала одевать очки, чтобы что-нибудь прочесть. Она была все такой же живой и гордой, а когда она увидела его, впервые за семь лет, она положила свои ладони на его плечи и сказала, Мой сыночек, ты, наконец, вернулся к нам.

Привет, Абуэла. И потом неловко, стыдясь: Благослови меня.

(Но от встречи Ла Инки и его матери у всех схватилось в горле. Сначала - ни слова, и затем его мать, закрыв свое лицо и почти зарыдав, голосом маленькой девочки: Мадре, я - дома. И потом они обнялись и заплакали, и Лола присоединилась к ним, и Оскар, не зная точно, что же еще делать, и их родственник Педро Пабло, выгружавший багаж на веранду позади дома.)

Было очень удивительно, насколько он позабыл ДР: маленькие ящерицы повсюду, петухи утром, и следом - громкая речь продавцов бананов и сушеной трески, и его дяди Карлоса Мойя, напоившего его очередью рюмок рома, и о котором почти не было никаких ранних воспоминаний ни у него, ни у его сестры.

А что он позабыл больше всего - это как невыразимо прекрасны были доминиканские женщины.

Даааааа, сказала Лола.

В свои поездки в первые дни он едва не вывихнул себе шею.

Я - в раю, написал он себе в дневнике.

В раю? Педро Пабло презрительно цыкнул зубом. Здесь - ад.



СВИДЕТЕЛЬСТВА ПОЕЗДКИ БРАТА



На фотографиях, привезенных домой Лолой - Оскар читает Октавию Батлер во дворе дома, Оскар на набережной с бутылкой пива, Оскар у маяка Колумбус, Оскар с Педро Пабло покупают свечи зажигания, Оскар примеряет шляпу, Оскар стоит у ослика в Бани, Оскар и его сестра (на ней - стринги-бикини, от которых зашевелится у кого угодно). Видно, что он пытается. Он часто улыбается, несмотря на растерянный взгляд в глазах.

На нем, как можно увидеть, уже нет никакой одежды толстяка.



ОСКАР СТАНОВИТСЯ БЛИЖЕ К СВОИМ КОРНЯМ



После недели возвращения на родную землю, после того, как перед ним пролетела целая вереница родственников, как он каким-то образом привык к обжигающей погоде и петушиной побудке по утрам и что все называли его Хуаскар (таким было его доминиканское имя, если кто-то позабыл), как решил для себя не поддаваться шепоту, который внутри всех иммигрантов, живущих долго вдалеке от родины, шепоту Ты здесь чужой, как он сходил чуть ли не в пятьдесят клубов и, поскольку он не умел танцевать, то сидел и пил пиво, пока Лола и толпа родственников зажигали на танцполу, как он объяснил людям сотню раз, что его разлучили с сестрой при рождении на долгие-долгие годы, как он провел несколько тихих утренних часов сам по себе, за писаниной, как он отдал все свои деньги на такси нищим попрошайкам и должен был просить Педро Пабло, чтобы тот отвез его, как он увидел полуголых семилетних мальчиков, дерущихся между собой из-за объедков, оставленных им на веранде в кафе, как мать взяла их поужинать в дорогой ресторан, а официанты недовольно оглядывались на их вид (Мам, осторожно, сказала Лола, они, наверняка, думают, что ты - гаитянка. Гаитянка здесь - это только ты, огрызнулась она), как худющий, почти до скелета, нищий взмолился перед ним о милостыни, как его сестра сказала, Если ты думаешь, что это - ужасно, то ты должен увидеть, как живут работники на сахарных плантациях, как он провел день в Бани (где выросла Ла Инка) и ему пришлось сходить по-большому в туалет, то вытереть задницу ему пришлось кукурузным початком - да уж, настоящее развлечение, написал он в дневнике - как он, каким-то образом, привык к сюрреальному круговороту столицы - автобусы, полицейские, невероятная нищета, Данкин’Донатс, попрошайки, гаитянцы, продающие жареный арахис на перекрестках, невероятная нищета, заносчивые туристы, валявшиеся на пляжах, женский телесериал Чика да Сильва, где девушки раздевались каждые пять секунд, которые так нравился Лоле и ее родственницам, послеобеденные прогулки по бульварку старого форта, невероятная нищета, рычанье улиц и ржавеющие цинковые коробки жилищ обычных людей, толпы, через которые ему приходилось пробираться каждый день, и которые затоптали бы его, если бы он перестал идти, тощие охранники, стоящие с обшарпанными винтовками перед магазинами, музыка, грубые шутки на улицах, невероятная нищета, как ухитрились затолкать его в угол такси телами еще четырех пассажиров, музыка, новые тоннели, продиравшиеся сквозь бокситную почву, дорожные знаки, запрещающие ездить на тележках с ослами по тем тоннелям - как после длинного дня поездок, когда он съел слишком много чичаррон, то его вырвало на обочину дороги - вот это настоящее развлечение, сказал дядя Рудолфо - как дядя Карлос Мойя отругал его за то, что долго не приезжал, как абуэла отругала его за то, что долго не приезжал, как родственники отгругали его за то, что долго не приезжал, как он вновь увидел незабываемую красоту Сибао, как он услышал истории о своей матери, как перестал обращать внимание на буйное количество политической пропаганды, наклеенной на каждой стене - воры, заявила его мать, все они - как появился слегка прибабахнутый дядя, которого подвергли пыткам во время правления Балагера, и затеял жаркий спор о политике с дядей Карлосом Мойя (после чего они оба напились), как он получил первый солнечный ожог на пляже, как он искупался в Карибском море, как дядя Рудолфо напоил его доминиканским снадобьем вроде виагры, как он впервые увидел гаитянца, вышвырнутого из автобуса, потому что тот "вонял", как ему стало не по себе от окружающей его красоты, как он помог матери инсталлировать два новых кондиционера и при этом придавил свой палец так, что черная кровь появилась под ногтем, как все привезенные ими подарки были розданы надлежащим людям, как Лола познакомила его со своим парнем, с которым она была вместе подростком, а теперь - тоже столичная штучка, как увидел фотографии Лолы в униформе частной школы - высокая, с разбивающими сердца глазами, как он принес цветы на могилу помощницы номер один абуэлы, которая ухаживала за ним, когда он был маленьким, как у него начался понос такой силы, что во рту пересыхало перед каждым выбросом, как вместе с сестрой они посетили все крохотные музеи столицы, как он перестал сердиться, что все звали его толстяк (и, хуже того, гринго), как он переплатил почти за все, что хотел купить, как Ла Инка склонялась в молитве над ним каждое утро, как он простудился, потому что абуэла перестаралась с установками режима кондиционера, после всего этого он внезапно решил, не советуясь ни с кем, остаться на Острове до конца лета с матерью и дядей. Не возвращаться с Лолой. Это решение пришло к нему однажды вечером на набережной, когда он смотрел на океан. Что есть такого у меня, что ждет меня в Патерсоне? У него не было классов учеников в то лето, а все его записные книжки были с ним. По мне - хорошая идея, ответила сестра. Тебе нужно провести какое-то время на родине. Может, хорошенькую крестьяночку найдешь. Так и чувствовалось - правильное решение. Прочистить голову и сердце от тоски и уныния, заполнивших его в последние месяцы. Матери не очень понравилось эта идея, но взмахом руки Ла Инка убрала ее возражения. Сына, ты можешь оставаться здесь хоть всю свою жизнь. (Хотя, странным образом, она заставила его тут же надеть на себя нательный крестик.)

После того, как Лола улетела назад в Штаты (Ты за собой следи, Мистер), страх и радость от оставания здесь улетучились, после того, как он обустроился в доме абуэлы, в доме, построенном Диаспорой, и попытался представить себе - чем он будет заниматься остаток лета без Лолы, после того, как его фантазии об островной подружке стали похожими на ухмылку шутки - Да кому ты ***** тут нужен? Он не мог танцевать, у него не было денег, он не наряжался, не был самоуверенным, красавцем, европейцем, не полоскал никаких островитянок - после недели писанины и (какая ирония) отказов раз пятьдесят от предложения родственников пойти с ними в бордель, Оскар влюбился в почти вышедшую на пенсию пута.

Ее звали Ибон Пиментел. Оскар начал отсчитывать свою настоящую жизнь с ее появления.



LA BEBA



Она жила через два дома и, как де Леоны, тоже недавно поселилась в Мирадор Норте. (Мать Оскара купила их дом долгими часами на двух работах. Ибон купила свой дом так же, только окном в Амстердаме.) Она была одной из тех золотых мулаток, которых французоговорящая часть Карибов называет шабины, а наши парни называют их золочеными; у нее были спутанные, как после бомбардировки, волосы, медного цвета глаза и белокожая кровь в предыдущем поколении.

Поначалу Оскар принял ее за гостью - крохотная, со слегка выдающимся животиком; красотка, постоянно стучащая каблучками по дороге к Патфайндеру - ее автомобиль. (У нее не было ах-как-хочется-выглядеть-американкой вида, как у всех соседей в округе.) Два раза Оскар натыкался на нее - в перерывах писательства он выходил прогуляться вдоль жарких улочек или посидеть в кафе - и она улыбалась ему. В третий раз они узнали друг друга - вот так, народ, происходят чудеса - она присела за его столик и сказала: Что Вы читаете? Сначала он не понял, что происходит, а когда до него дошло: Ну себе и на! Женщина говорила с ним. (Невероятнейшее событие, словно его Нить Судьбы случайным дрожанием руки мойры перепуталась с нитью более везучего парня.) Оказалось, что Ибон была знакома с его абуэлой, подвозила ее, когда Карлос Мойя отвозил срочные заказы. Вы - тот мальчик на ее фотографиях, догадалась она, хитро улыбаясь. Я был маленький, пришлось защищаться ему. И кроме того, они были сняты, когда я еще не изменился из-за войны. Она не засмеялась. Ну да, так, скорее всего, и было. Ну, мне пора. Задвинулись на глаза солнечные очки, зад приподнялся, и красавица ушла. Эрекция Оскара проследила за ней, как ветка лозоискателя.

Давным-давно Ибон пыталась учиться в Университете Санто Доминго, но не была создана для университетских занятий; у нее были обрисованные линиями глаза, и она казалась, по крайней мере Оскару, ужасно открытой, ужасно общительной, с чувственным притяжением, которое так легко испускают во все стороны красивые женщины средних лет. В следующий раз он повстречался с ней у ее дома (просто проследил), и она сказала, по-английски, Доброе утро, мистер де Леон. Как Вы? Я в порядке, ответил он. А Вы? Она ослепила улыбкой в ответ. Я в порядке, спасибо. Он не знал, что делать со своими руками, поэтому он спрятал их за спиной, словно печальный пастор. Минуту после этого ничего не происходило, и она открывала замок ворот, и тогда он, в отчаянии, произнес, Очень жарко. О да, ответила она. А я все думала, что из-за моей менопаузы. И затем оглянувшись через плечо на него, скорее, из любопытства, при виде такого странного персонажа, который все старался не смотреть на нее, или догадавшись, насколько безнадежно он втрескался в нее, и почувствовав к нему благосклонность, она сказала, Зайдемте внутрь. Я дам Вам попить.

Дом был почти пуст - у его абуэлы не было почти ничего, но ни за что не сравнишь с этим домом - Никак не было времени, чтобы въехать по-настоящему, небрежно объяснила она - и потому не было никакой мебели, кроме кухонного стола, стула, бюро, кровати и телевизора, и им пришлось сесть на постель. (Оскар краем глаза подсмотрел астрологические книги под кроватью и коллекцию книг Пауло Коэльо. Она поймала его взгляд и сказала, улыбаясь, Пауло Коэльо спас мне жизнь.) Она дала ему пиво, потом скотч, а затем следующие шесть часов потчевала его рассказами из ее жизни. Легко понять, что у нее не было долгое время никого для разговоров. Оскар лишь кивал головой и пытался смеяться, когда смеялась она. Все это время он заливался потом. Соображая, может, сейчас он должен был попытаться сделать что-то. Лишь почти на половине ее рассказа до Оскара дошло, о какой работе так многословно распиналась Ибон - проституция. Это было Ну себе и на! часть вторая. Хотя путаны и были одной из главных статей экспорта Санто Доминго, Оскар никогда не бывал за всю свою жизнь ни в одном доме проститутки.

Уставившись в окно ее спальни, он увидел абуэлу перед ее домом, в ожидании его. Он захотел поднять раму окна и позвать ее, но Ибон не желала слышать никаких перебиваний.

Ибон была странной-странной птицей. Хоть она была очень разговорчивой, покладистой женщиной, с которой спокойно каждому мужчине, но в ней также пристутствовала некая отстраненность; словно (цитируем слова Оскара) она была чужеземной принцессой, которая частично жила здешней жизнью и частично - в другом измерении; такого вида женщина, хоть и красивая, слишком быстро покидает вашу голову - она знала об этом качестве и была благодарна, что у нее есть такое, и в то же время она наслаждалась короткими вспышками внимания, вызываемыми ею у мужчин, но ничего долговременного, устойчивого. Ей, похоже, не было в тягость, когда ей звонили клиенты раз в два-три месяца оклоло полуночи, чтобы просто узнать, "как дела". Бóльшего ей и не было нужно. Похожа на мимозу, только наоборот.

Ее джедайские трюки, однако, не срабатывали на Оскаре. Когда дело касалось девушек, он становился навроде йога. Он наглухо уходил в себя - не пробьешь. Когда он вышел из ее дома той ночью и пошел домой сквозь миллионы атакующих москитов, он перестал ощущать себя.

(Разве это важно, что Ибон начала путаться в итальянских словах и испанских после четвертого бокала, и едва не упала лицом вперед, когда выпроваживала его? Конечно, нет!)

Он влюбился.

Мать и абуэла встретили его у входной двери; простите за стереотип, но у обоих волосы были скручены кругом, и обе они кипели от негодования. Ты знаешь, что эта женщина - ПУТА? Ты знаешь, что она купила тот дом *****?

На мгновение их гнев накрыл его с головой, но как только он пришел в себя, то огрызнулся, А вы знаете, что ее тетя была СУДЬЕЙ? А вы знаете, что ее отец работал на ТЕЛЕФОННУЮ КОМПАНИЮ?

Хочешь женщину, и я найду тебе хорошую женщину, сказала его мать, гневно уставившись в окно. Но этой пута нужны лишь твои деньги.

Мне не нужно твоей помощи. И она - не пута.

Ла Инка посмотрела на него одним из ее Взглядов Удивительной Силы. Сына, слушайся свою мать.

Сначала ему захотелось того же. Обе женщины сфокусировали свои энергии на нем, а потом он почувствовал вкус пива на губах и покачал головой.

Его дядя Рудолфо, смотревший игру по ТВ, решил, что пора было вмешаться, и поведал миру голосом, очень похожим на голос Гранпа Симпсона: Проститутки сломали мне жизнь.

Еще чудеса. На следующее утро Оскар проснулся и, несмотря на ужасные волны в сердце, несмотря на то, что ему захотелось убежать к дому Ибон и приковать себя у ее постели, он не совершил ни того и ни другого. Он знал, что надо потише, поспокойнее, знал, что ему надо держать свое бешеное сердце в узде, или иначе все испортит. Все, что происходило с ним. Конечно, его голову заполонили сумасшедшие фантазии. Что еще ожидать? Он же был уже-не-таким-толстым толстяком, никогда не поцеловавшим девушки, никогда не возлежавшим в кровати ни с одной, а теперь мир начал помахивать красивой пута перед его носом. Ибон, и он был в этом уверен, была последней попыткой Высших Сил удержать его на верной тропе доминиканского мачо-ведения. Если бы он не смог, ну, что скажешь - он бы просто вернулся к своим Злодеям и Героям. Вот он, сказал он себе. Его шанс на победу. Он решил сыграть самой старой картой в его колоде. Ожидания. Целый день он вздыхал, бродя по дому, попытался что-нибудь написать, но не смог, смотрел комедийное шоу, где чернокожие доминиканцы в травяных юбках засунули белокожих доминиканцев в костюмах сафари в их каннибальские котлы, и все шумно искали, где у них хранились печенья. Страшно. К полудню от него даже устала Долорес - тридцативосьмилетняя, вся в шрамах, "девушка", которая убиралась в доме и готовила еду.

На следующий день он надел белоснежную рубашку навыпуск и потопал к ее дому. (Ну, скажем точнее - потрусил мелким шагом.) Там стоял красный Джип, нос к носу с ее Патфайндером. С номерами полиции. Он постоял у ее ворот, пока солнце било его по голове. Как дурашка. Конечно, она была замужем. Конечно, у нее был ухажер. Его оптимизм, разбухший красный гигант, свернулся назад клубочком в горькой печали, откуда уже не было спасения. Все равно вернулся на следующий день, но никого не было в доме, а когда он вновь увидел ее, спустя три дня, он уже начал думать, что ее телепортировали назад в ее измерение. Вы где были? спросил он, стараясь не выдать голосом своего ужасного состояния. Я уж начал думать, что упали, сломали или что там еще может быть. Она улыбнулась и слегка потрясла задницей. Я укрепляла родину, ми амор.

Он увидел однажды, как она занималась аэробикой перед ТВ в спортивном трико и в том, что как-то можно было описать верхом одежды. Было очень трудно для него - не пялиться на ее тело. Когда она впустила его, она закричала, Оскар, дорогой! Ну, заходи же! Заходи же!



НЕСКОЛЬКО СЛОВ ОТ АВТОРА



Я знаю, что вы, ниггаз, захотите мне сказать. Посмотрите, он же пишет слезливый роман. Пута, и она при этом не малолетка и не наркоманка? Не верится. Может мне пойти куда надо и найти там более подходящую модель? Будет лучше, если я превращу Ибон в другую пута, которуя я знаю, Джахира, знакомая соседка в Вилла Хуан, которая все еще живет в стареньком, розового цвета, домишке с цинковой крышей? Джахира - квинтэссенция карибской пута, полу-симпатичная, полу-нет - которая ушла из дома в возрасте пятнадцати лет и побывала в Кюрасао, Мадриде, Амстердаме и Риме, у которой двое детей, она невероятно увеличила себе грудь, когда была шестнадцатилетней в Мадриде, (не больше, чем у Бели), и гордо заявляла, что ее аппарат помог улучшить половину дорог в родном городе ее матери. Было бы лучше, если бы я устроил встречу Оскара и Ибон во Всемирно-Известной-Мойке-Автомобилей-В-Бикини-Лавакарро, где Джахира работает шесть дней в неделю, и где можно отполировать и машину и кое-что другое, пока ждешь, удобно-то как? Было бы лучше? Да?

Но я бы тогда стал врать. Я знаю, что много фантазий и науч-попа набросал в одну кучу, но это должен быть правдивый рассказ о Короткой Чудесной Жизни Оскара Вао. Нельзя, разве, не поверить в то, что существовала Ибон, и что Оскару могло, наконец, немножко повезти после двадцати трех лет жизни?

Вот ваш шанс. Синяя пилюля - продолжаем. Красная пилюля - возвращайтесь в Матрицу.



ДЕВУШКА ИЗ САБАНЬЯ ИГЛЕСИЯ



На их фотографиях Ибон выглядит очень молодо. От ее улыбки и от того, как она выставляет свое тело каждой фотографии, словно представляет себя миру, словно заявляет, Та-да, вот и я, такая и больше никакая. Она одета по-молодежному, хотя ей было солидные тридцать шесть - превосходный возраст для кого угодно, только не для стриптизерши. На фотографиях поближе видны морщины у глаз, и она все время жаловалась на ее животик, на то, что ее груди и задница начинали терять упругую гладкость, отчего, говорила она, ей приходится заниматься в спортзале пять дней в неделю. Когда вам шестнадцать - тело достается бесплатно; когда сорок - уффф! - полновесная работа. Оскар пришел к ней в третий раз, Ибон налила опять скотча и вытащила ее фотоальбомы из шкафа и показала ему фотографии себя в шестнадцать лет, семнадцать, восемнадцать, всегда на пляже, всегда в тонких бикини, всегда с копной волос, всегда улыбаясь, всегда обняв какого-то белокожего среднего возраста. Глядя на тех бледных волосатиков, в Оскаре все разгоралась надежда. (Дай-ка догадаться, сказал он, это твои дяди?) На каждой фотографии была дата и место съемки в углу, и таким образом он смог проследовать прогресс путанской жизни Ибон по Италии, Португалии и Испании. Я была такой прекрасной в то время, грустно вздохнула она. Это было правдой - ее улыбка могла бы затмить солнце, но Оскар совсем не считал, что она сейчас стала менее красивой, легкое отклонение в ее виде, казалось, только лишь добавляло ее соблазнительности (последняя яркая вспышка перед увяданием), и он так и сказал ей об этом.

Ты такой милый, ми амор. Она опрокинула в себя скотч и хрипло спросила, У тебя какой знак зодиака?

Как же он влюбился! Он перестал писать и начал приходить к ее дому почти каждый день, даже когда он знал, что она работает, так, на всякий случай, вдруг она заболеет или решит бросить свою работу, чтобы выйти за него замуж. Врата его сердца распахнулись настежь, и в его ногах появилась легкость, он стал невесомым, он почувствовал себя гибким. Абуэла упорно давила ему на мозги, все говорила, что даже Бог не любит блядей. Да, рассмеялся дядя, но все знают, что Бог любит блядунов. Дяде стало значительно легче, когда он увидел, что племянник не был певчей птичкой. Не могу поверить, гордо заявил он. Балбес, наконец, стал мужчиной.



Вот они: Оскар и Ибон - у нее дома, Оскар и Ибон - в кинотеатре, Оскар и Ибон - на пляже. Ибон без устали болтала, а Оскар изредка вставлял в ее речь свои слова. Ибон рассказала ему о своих двух сыновьях - Стерлинг и Перфекто, Надежный и Идеальный - которые жили у дедушки с бабушкой в Пуэрто Рико, и с кем она виделась только по праздникам. (Они знали о ней лишь по одной фотографии и ее деньгам, пока она была все время в Европе, а когда она, наконец, вернулась на Остров, они уже выросли в человечеков, и у нее не хватило сил на то, чтобы оторвать их от родителей. От такого рассказа я бы давно закатил кверху глаза, но Оскар заглотил все - и начало, и конец.) Она рассказала ему о двух абортах, рассказала ему о времени, проведенном в мадридской тюрьме, рассказала ему, как тяжело приходится, когда продаешь свою задницу, и спросила его, Может ли что-нибудь быть одновременно и возможным и невозможным? Говорила о том, что если бы она не начинала изучать английский язык в университете Санто Доминго, то ей пришлось бы гораздо хуже в жизни. Рассказала ему о путешествии в Берлин в компании с бразильянкой-новичком, подружкой, о том, как иногда поезда идут так медленно, что почти что можно нацелиться и сорвать цветок по ходу, не срывая вместе других. Она рассказала ему о доминиканском ухажере, капитан полиции, и об ее заграничных парнях: итальянец, немец и канадец, три простофили, как они навещали ее в разные месяцы. Тебе повезло, что у них были семьи, сказала она. Или бы я работала все это лето. (Он хотел попросить ее, чтобы она не говорила об этих парнях, но она все заливалась смехом. И тогда он смог сказать ей только лишь одно: Я бы показал им пару районов в Санто Доминго, где очень любят туристов, а она рассмеялась и попросила его не злиться.) Он, в свою очередь, рассказал ей, как, однажды, он и его собратья-нерды по колледжу съездили в Висконсин на съезд любителей игр, его единственное долговременное путешествие, как они остановились в индейской резервации Виннебаго и напились пива с местными индейцами. Он рассказал о любви к своей сестре Лоле, и что с ней было. Он рассказал о том, как попробовал покончить со своей жизнью. Лишь в тот раз Ибон не сказала ничего. Вместо этого она налила им обоим скотча и подняла свою рюмку. За жизнь!

Они никогда не обсуждали, сколько времени они проводили вместе. Может, нам надо пожениться, произнес он однажды, не в шутку, а она ответила, Я была бы плохой женой. Он так часто был рядом с ней, что ему пришлось увидеть ее в так называемом "плохом настроении", когда чужеземная принцесса выступала наружу, и она становилась очень холодной и неразговорчивой, когда она называла его американским идиотом за то, что он разлил пиво. В эти дни она лишь открывала ему дверь, а потом бросалась в кровать и не делала ничего. Трудно было тогда, но он пытался, Эй, я слышал, что Исус раздает на центральной площади всем кондомы; он вытаскивал ее в кинотеатр, где принцессу ей было легче контролировать. После она становилась полегче; она брала его с собой в итальянский ресторан, и неважно, в каком настроении она была, она настойчиво, до смешного, напивалась. Настолько, что он укладывал ее в автомобиль и отвозил домой через весь город, который он не знал хорошо. (Он придумал хитрую схему: вызывал очень набожного таксиста Клайвса, которого всегда вызывала его семья, и который, без проблем, приезжал и вел их автомобиль за собой.) Когда он отвозил ее, то она всегда клала свою голову на его колени и болтала с ним, иногда по-итальянски, иногда по-испански, иногда о том, как бьют женщины друг друга в тюрьмах, иногда какую-то сладкую чепуху, и от того, что ее рот был так близко к его шарикам, для него не было ничего прекраснее.



ГОВОРИТ ЛА ИНКА



Он не встретился с ней на улице, как вам рассказывал. Его двоюродные-троюродные, идиоты, взяли с собой в кабаре, и там он впервые увидел ее. И там она зацепилась за его глаза.



ИБОН, КАК ЗАПИСАНО ОСКАРОМ



Я никогда не хотела вернуться в Санто Доминго. Но после тюрьмы я не смогла вернуть деньги людям, и моя мать заболела, и поэтому я вернулась.

Сначала было трудно. После всего, где я побывала, Санто Доминго было самым маленьким местом на Земле. Но я многому научилась в моих путешествиях и тому, что можно привыкнуть ко всему. Даже к Санто Доминго.



ВСЕ ТО ЖЕ САМОЕ



О, они все сближались и сближались, но мы должны опять задать непростой вопрос: Поцеловались ли они хоть раз в ее Патфайндере? Прикоснулся ли он хоть раз к ее суперкороткой юбке? Приблизилась ли она хоть раз к нему и выдохнула шепотом его имя? Погладил ли он ее не-бывает-слаще-кудри, когда она ублажала его ртом? ***** ли они хоть раз?

Конечно же, нет. Чудеса так далеко не доходят. Он следил за ней, ожидая знака, такого, чтобы стало ясно - она его любит. Он начал подозревать, что такого может и не случиться в это лето, но тут же решил вернуться сюда на День Благодарения, а потом и на Рождество. Когда он рассказал ей о своих планах, она посмотрела на него странным взглядом и сказала ему одно лишь с легкой горечью, Оскар.

Ей он понравился, это было очевидно, ей нравилось, когда он затевал свои причудливые разговоры, когда он долго глядел на какие-то новые для него вещи, словно они были с другой планеты (однажды она застала его в ванной, как он пялился на ее мыло - Что это за особенный минерал? спросил он). Оскару казалось, что он стал одним из самых настоящих друзей для нее. Кроме ее приятелей, в других странах и здесь, кроме сестры-психиатра в Сан Кристобале и больной матери в Сабанья Иглесия, ее жизнь была свободна от всего, как и ее дом.

Путешествуй налегке, так ответила она о своем доме, когда он посоветовал ей купить лампу или что-нибудь еще, и ему показалось, что она так же сказала бы, если бы он посоветовал ей приобрести новых друзей. Хотя, он и знал, что не был единственным гостем у нее. Однажды он нашел три использованные кондомные обертки на полу у ее кровати, должен был спросить ее, На тебя напал сексуальный демон? Она улыбнулась, нисколько не устыдившись. Этот не знает слова хватит.

Бедняга Оскар. По ночам ему снилось, как его ракета Сыновья Жертва взлетала, но только уносилась она со скоростью света к Ана Обрегон.



ОСКАР У РУБИКОНА



В начале августа Ибон стала еще больше упоминать о своем ухажере-капитане. Похоже, тот услышал об Оскаре и захотел встретиться с ним. Он очень ревнивый, слабо прошептала Ибон. Пусть встретится со мной, сказал Оскар. От меня всем ухажерам становится легче. Я не знаю, ответила Ибон. Может, нам не надо проводить столько времени вместе. Может, лучше тебе поискать подружку?

У меня уже есть, сказал он. Она - подружка в моем сознании.

Ревнивый полицейский из страны Третьего Мира? Может, нам не надо проводить столько времени вместе? Любой другой нигга почесал бы свой затылок и подумал дважды о том, чтобы оставаться в Санто Доминго еще один день. Услышав о капитане, на него нашла депрессия, потому что наступало меньше-времени-с-ней. Он совершенно не задумывался о том, что когда доминиканский коп желает встретиться с тобой, у него совсем нет желания принести тебе цветы.

Однажды ночью, вскоре после случая с кондомной фольгой, Оскар проснулся в своей замороженой кондиционером комнате и понял с необычайной ясностью, что он опять шел той же дорогой. Той дорогой, когда он настолько далеко заходил в своих чувствах к девушке, что переставал думать. Той дорогой, когда могло случиться все плохое. Ты должен остановится прямо сейчас же, сказал он себе. Но осознавал, все с той же ясностью, что не остановится. Он любил Ибон. (А любовь для него была обетом, от которого просто так не отмахнешься.) Предыдущей ночью она так наклюкалась, что ему пришлось помочь ей улечься в кровать, и все это время она лишь говорила, Боже мой, нам надо быть поосторожнее, Оскар, но как только она улеглась на матрас, она тут же начала стягивать с себя одежду, не обращая внимания на его присутствие; он все пытался не смотреть на нее, пока она не накрылась, но чтó он увидел - обожгло края его глаз. Когда он повернулся уйти, она села, ее прекрасная грудь - полностью обнаженная. Не уходи пока. Подожди, пока я засну. Он лег рядом с ней, поверх простыней, не ушел домой до самого рассвета. Он смотрел на ее прекрасную грудь и знал, что было слишком поздно, чтобы просто собрать вещи и уехать домой - так говорили ему голоса в голове - слишком поздно.



ПОСЛЕДНИЙ ШАНС



Два дня спустя Оскар увидел, как дядя обследовал их наружную входную дверь. В чем дело? Дядя указал на дверь и на бетонную стену на другой стороне фойе. Похоже, кто-то выстрелил в наш дом прошлой ночью. Он был зол. ***** доминиканцы. Наверняка, всех соседей облили выстрелами. Повезло, что мы живы.

Его мать поковыряла пальцем в пулевом отверстии. Я бы так не сказала, что повезло.

И я бы не сказала, вступила Ла Инка, уставившись на Оскара.

На секунду Оскар почувствовал, как нечто зашевелилось в его голове, нечто, называемое Инстинктом, но вместо того, чтобы исчезнуть со сцены, он произнес, Мы, скорее всего, не услышали из-за этих кондиционеров, и затем он направился к Ибон. Они собирались пойти в ресторан.



ОСКАРА ИЗБИЛИ



В середине августа Оскар, наконец, повстречался с капитаном. И еще Оскар впервые поцеловался. Так что тот день изменил его жизнь.

Ибон снова нагрузилась (после долгой речи о том, как они должны давать друг другу "пространство", и он слушал это, уставившись вниз, и недоумевая, почему она настояла на том, что во время этой речи она должна была держать его за руку). Было очень поздно, и он следовал за Клайвсом в ее Патфайндере, обычная рутина, и тут копы дали проехать Клайвсу вперед, а затем попросили Оскара выйти из автомобиля. Не моя машина, объяснил он, её. Он указал на спящую Ибон. Мы понимаем, встаньте там на секундочку. Так он и сделал, немного волнуясь, но тут вскочила Ибон и уставилась на него яркими глазами. Знаешь, чего я хочу, Оскар?

Мне страшно спросить, ответил он.

Я хочу, сказала она, приготавливаясь, поцеловаться.

И прежде, чем он смог сказать хоть что-нибудь, она приблизилась к нему.

Первое ощущение женского тела, прижавшегося к его телу - кто смог бы забыть такое? А настоящий первый поцелуй - ну, если быть честным, я позабыл, когда случились впервые и то и другое, но Оскар никогда не забудет. На секунду он не мог поверить. Вот оно, вот оно! Ее губы, пухлые и податливые, и ее язык, проникающий к нему. И в это время их окружил свет, и ему померещилось, что он возносился! Я возносиииился! Но тут же он увидел, что два полицейских, которые остановили их - оба выглядели так, словно прибыли с планеты с гораздо более сильным притяжением, их он назвал Соломон Гранди и Горилла Грод, чтобы запомнить - начали светить своими фонариками внутрь машины. И кто же стоял позади них, с выражением на лице, словно разглядывая место убийства? Конечно же, капитан. Ухажер Ибон!

Грод и Гранди выдернули его наружу. Попыталась ли Ибон удержать его в своих объятиях? Запротестовала ли она грубому вмешательству в их свидание? Конечно, нет. Подружка просто тут же заснула.

Капитан. Худощавый, около сорока лет, светлокожий, с мелкими кудрявыми волосами, стоял рядом со своим блестящим красным Джипом, хрустяще одетый, брюки и белоснежная рубашка навыпуск, обувь сияла скарабеями. Один из тех высоких, наглых, с едкими привлекательными чертами лица, ниже которых лежит вся планета. Также один из тех ужасных людей, которых даже постмодернизм не смог объяснить. Он был слишком молод во время Трухильято, потому ему не довелось попробовать силу власти, пока не случилось Северо-Американское Вторжение, где он получил свои погоны. Как и мой отец, он поддержал американских захватчиков, и поскольку он был методичным и не выказал никакого снисхождения всем левакам, его подняли - нет, посадили в сейф - к высшим рангам военной полиции. Он был очень занятым во время Демона Балагера. Расстреливая профсоюзников с заднего сидения автомобилей. Сжигая дома организаторов протестов. Разбивая лица людей монтировками. Те Двенадцать Лет были отличным временем для таких людей, как он. В 1974 он держал женщину за голову в воде, пока она не утонула (она пыталась организовать крестьян на выступления в защиту прав на землю в Сан Хуане); в 1977 он станцевал мазелтов на горле пятнадцатилетнего юноши каблуками своих полированных туфель (еще один коммуняка, так ему и надо). Я хорошо знаю его. У него - родня в Куинсе, и на каждое Рождество он приносит родственникам бутылки Джонии Уокера Блэк. Его друзья зовут его Фито, а когда он был молод, то хотел стать юристом, но при виде этой сцены в машине он забыл о всяком юридическом.

Значит, ты - из Нью Йорка. Как только Оскар увидел глаза капитана, он понял, что ему будет очень плохо. У капитана, видишь ли, были близко посаженные глаза; они, к тому же еще, были голубые и холодные. (Глаза Ли Ван Клифа!) И если бы у сфинкстера Оскара не оставалось хоть капли мужества, то обед Оскара, его ужин, да и его завтрак вылетели из него прямо тут же.

Я ничего не сделал, возразил Оскар. Затем он пробормотал, Я - американский гражданин.

Капитан отмахнулся от комара. Я - тоже американский гражданин. Натурализован в Буффало, штат Нью Йорк.

Я купил гражданство в Майами, заявил Горилла Грод. А я - нет, пожаловался Соломон Гранди. У меня только вид на жительство.

Пожалуйста, поверьте мне, я же ничего не сделал.

Капитан заулыбался. Ишь какие зубы были у этого *****. Ты знаешь, кто я?

Оскар кивнул. У него не было много жизненного опыта, но он не был дураком. Вы - бывший у Ибон.

Я - не бывший, ты болван-паригуайо! закричал капитан, жилы на его шее напряглись струнами.

Она сказала, что Вы - бывший, объяснился Оскар.

Капитан схватил его за горло.

Так она сказала, пропищал он.

Оскару повезло; если бы он выглядел, как мой приятель Педро - доминиканский Супермен, или как Бенни - мужская модель, то его застрелили бы прямо тут же. Но поскольку он был пухляком, и выглядел, как болван-паригуайо, которому никак не везло в жизни, капитан пожалел его по-Голлумски и только стукнул пару раз. Оскару, которого никогда не "стукнул пару раз" профессионально выученный военный, показалось, как по нему прошлась целая команда американских футболистов. Потерял дыхание и испугался, что умрет, задохнувшись. Капитанское лицо появилось перед его лицом: Если еще раз коснешься моей женщины, я тебя убью, паригуайо, и Оскар успел прошептать, Бывший, прежде, чем мистеры Гранди и Грод утащили его (с большим трудом) в свое Камри и увезли. Последний взгляд на Ибон? Капитан тащил ее за волосы из Патфайндера.

Он попытался выпрыгнуть из машины, но Горилла Грод так засадил ему локтем, что пропало всякое желание на будущие прыжки.

Ночь в Санто Доминго. Тьма, конечно. Даже маяк был погашен на ночь.

Куда они везли его? Куда же еще. На поле сахарного тростника.

Как вам это возвращение? Оскар заволновался и так напугался, что намочил штаны.

Разве ты не вырос тут? Гранди спросил своего темнокожего приятеля.

Ты, ***** идиот-*****, я вырос в Пуэрто Плата.

Точно? Ты похож на тех, кто немного говорит по-французски.

По дороге Оскар пытался найти свой голос, но никак не мог. Он был слишком потрясен. (В подобных ситуациях он всегда был готов к тому, что в нем появится его секретный герой и сломает врагам шеи, как какой-нибудь каратэист, но, очевидно, его секретный герой был занят в это время едой.) Все пролетало слишком быстро. Как же это случилось? Какой неправильный поворот он выбрал? Он никак не мог поверить в происходящее. Он умрет. Он попытался представить Ибон на похоронах в ее почти прозрачной черной вуали, но не смог. Увидел мать и Ла Инку у могилы. Разве мы тебе не говорили? Разве мы тебе не говорили? Смотрел на уходящее Санто Доминго и почувствовал невыносимое одиночество. Как это может происходить? С ним? Он был скучным, он был толстым, и он был напуганным. Подумал о своей матери, о сестре, о всех своих миниатюрах, так и не нарисованных им, и начал плакать. Потише, сказал Гранди, но Оскар не смог остановиться, даже когда закрыл свой рот ладонью.

Они долго ехали и затем, наконец, внезапно остановились. На поле мистеры Грод и Гранди вытащили Оскара из машины. Они открыли багажник, но батарейки в фонариках сдохли, и тогда им пришлось поехать в магазин, купить батареек и вернуться назад. Пока они спорили с продавцом о цене, Оскар подумал о побеге, подумал, как выпрыгнет и побежит по улице, крича, но не смог. Страх убивает сознание, он повторял в голове, но не смог заставить себя сделать это. У них же были пистолеты! Он уставился в ночь, надеясь, что, может, какие-нибудь американские морские пехотинцы выйдут на прогулку, но там был лишь одинокий человек, сидящий в кресле-качалке перед своим полуразрушенном домиком, и на мгновение Оскару показалось, что у того не было лица, но тут вернулись убийцы, и они вновь поехали. Фонарики заработали, они повели его в поле - никогда он не слышал ничего такого громкого и такого неземного, легкий шорох, потрескивание, какое-то движение под ногами (змея? мангуст?), звезды поверх голов, собравшиеся высокомерной круговертью. И все же этот мир казался, удивительным образом, знакомым ему; его захлестнуло ощущение того, что он уже был в этом месте, давным-давно. Гораздо хуже, чем дежа-вю, но прежде, чем он собрал свои мысли, все уплыло, утонуло в страхе, и тогда те двое приказали ему остановиться и повернуться. У нас есть что-то для тебя, приветливо сказали они. От чего Оскар вернулся в Реальность. Пожалуйста, заверещал он, не надо! Но вместо вспышки ствола и вечной тьмы, Грод ударил его по голове рукояткой пистолета. На секунду боль прорвалась наружу сквозь страх, и в нем обнаружилась сила, чтобы сдвинуть ноги, и он решился на бег, но тогда те двое начали сыпать по нему пистолетными рукоятками.

До конца неясно: хотели они его напугать или убить. Может, капитан приказал им одно, а они сделали другое. Возможно, они сделали так, как он приказал, или, возможно, Оскару повезло. Трудно сказать. Все, что я знаю - его били, как до самого конца. Это была Гибель Богов из всех избиений, такое жестокое и непрекращаемое, что даже Камден, Город Всех Самых Жестоких Избиений, мог бы гордиться результатом. (Да, сэр, чтó может сравниться с тем, как въезжает в лицо пачмайровая рифленая рукоятка.) Он завизжал, но те не остановились; он просил, и все равно - не остановились; он потерял сознание, но и тут не было передышки; они пинули по яйцам и тут же вернули его назад, на поле! Он попытался уползти в тростник, но те притащили его назад! Это длилось, как бессмысленное утреннее восьмичасовое заседание: бесконечно. Слушай, сказал Горилла Грод, он меня потеть заставляет. Большинство времени они занимались им по очереди, но иногда вступали вместе, и тогда наступали моменты, когда Оскару казалось, что его били трое, не двое, тот безлицый в кресле-качалке присоединялся к ним. К самому концу, когда жизнь начала утекать, Оскар увидел перед собой абуэлу; она сидела в своей кресле-качалке, а когда она увидела его, то зарычала, Что я тебе говорила о тех пута? Разве я не говорила тебе, что погибнешь?

И в самом конце Грод прыгнул на его голову своими башмаками, и прямо перед этим, Оскар мог бы поклясться, там был третий с ними, и тот стоял позади в тростнике, и прежде, чем Оскар смог бы разглядеть его лицо, наступило Спокойной Ночи, Милый Принц, и ему показалось, что он падал опять, падал на Скоростную 18-ую, и ничего он не мог поделать с этим, ничего, чтобы остановиться.



КЛАЙВС ИДЕТ НА ПОМОЩЬ



По одной-единственной причине он не улегся навсегда в том шуршащем бесконечном поле, потому что у Клайвса, того набожного таксиста, хватило смелости и смекалки, и, о да, доброты, последовать тихонько за копами, а когда они уехали, он включил фары и приблизился туда, где они были. У него не было фонарика, и после почти получасового брожения в темноте он уже собирался уйти оттуда поутру. И тогда он услышал чье-то пение. Прекрасный голос к тому же, и Клайвс, который тоже любил петь в церковных служениях, узнал это сразу же. Он быстро побежал к источнику песни и тогда, как только он вышел за последний стебль тростника, сильный ветер прорвался сквозь тростниковые заросли, едва не сбил его с ног, как ураганный порыв, как взлетная волна могучего ангела, и потом волна стремительно исчезла, как и появилась, оставив позади лишь запах горелой корицы, и там, чуть в глубине за стеблями тростника, лежал Оскар. Без сознания и с кровоточащими ушами, и выглядел так, словно смерть стояла от него на расстоянии прикосновения пальцем. Клайвс попытался, но не смог притащить Оскара к машине в одиночку, поэтому он оставил его, где тот был - продержись еще! - съездил к ближайшим баракам, где жили мигранты, работники сахарной плантации, и нанял несколько гаитянцев, чтобы те помогли ему, что было непросто сделать, потому что мигранты боялись покинуть барак - ведь им могло достаться так же, как досталось Оскару. В конце концов Клайвс убедил их, и они вместе направились к месту преступления. Какой большой он, усмехнулся один из работников. Много бананов, пошутил другой. Много-много бананов, сказал третий, и затем они затащили его на заднее сиденье автомобиля. Как только захлопнулась дверь, Клайвс дал по газам и улетел. Быстро-быстро, во имя Господа Нашего. Гаитянцы начали швырять в него камнями, потому что он обещал отвезти их назад в бараки.



БЛИЗКИЕ КОНТАКТЫ С КАРИБСКОЙ СРЕДОЙ



Оскар помнит, как ему казалось, что с ним разговаривал мангуст. Только мангуст был Мангустом.

Что выбираешь, мучачо? потребовал Мангуст. Больше или меньше?

И он едва не сказал меньше. Так устал, и столько боли - Меньше! Меньше! Меньше! - но тут же, где-то около затылка, он вспомнил о своей семье. Лолу и его мать и Бабу Инку. Вспомнил, каким он был раньше, когда был помоложе и более оптимистичным. Коробка для обедов - рядом с его кроватью, первая вещь у него на глазах утром. Планета Обезьян.

Больше, проквакал он.

– – –, сказал Мангуст, и тут же ветер утащил Оскара назад во тьму.



МЕРТВЫЙ ИЛИ ЖИВОЙ



Сломанный нос, разбитая челюсть, сдавленный седьмой черепной нерв, без трех зубов, сотрясение мозга.

Но живой же, правда? заявила его мать.

Да, согласились доктора.

Помолимся, печально сказала Ла Инка. Она взяла кисти рук Бели и опустила голову.

Если они и заметили схожесть между Прошлым и Настоящим, они об этом не сказали ни слова.



ПОДГОТОВКА К СПУСКУ В АД



Он был без сознания три дня.

В это время ему показалось, что у него была самая фантастическая серия видений, хотя, когда он начал есть свою первую еду - куриный суп - он, увы, не смог вспомнить ничего. Все, что осталось - это был образ некоей, вроде Аслана, львиной фигуры с золотыми глазами, которая пыталась заговорить с ним, но Оскар никак не мог услышать ничего из-за рева танцевальной музыки, доносящейся из соседнего дома.

Только позже, ближе к его концу, он сможет по-настоящему вспомнить одно из тех видений. Старик стоял перед ним в каких-то развалинах замка, держа книгу для Оскара, чтобы тот прочитал. На старике была маска. Заняло какое-то время, пока глаза Оскара сфокусировались, и он увидел, что книга была с пустыми страницами.

Книга была пустой. Это услышала служанка Ла Инки как раз перед тем, как он вылетел из бессознательности во вселенную Реальности.



ЖИВОЙ



На том и закончилось. Как только мамаша де Леон получила зеленый сигнал от докторов, то тут же она позвонила в авиакомпанию. Она все понимала; у нее был свой опыт с подобными вещами. Простейшим языком, чтобы он, находясь в таком плачевном состоянии, мог просто понять. Ты, глупый беспомощный никакой-пользы-от-сукиного-сына, едешь домой.

Нет, ответил он сквозь разбитые губы. Он тоже все понимал. Когда он очнулся и понял, что все еще живой, он попросил увидеть Ибон. Я люблю ее, прошептал он, а его мать на это сказала, Заткнись, ты! Просто заткнись!

Почему ты кричишь на мальчика? возразила Ла Инка.

Потому что он - идиот.

Доктора решили, что у него не было эпидуральной гематомы, но также не могли гарантировать, что у Оскара не было мозговой травмы. (Она кто - подружка копа? Дядя Рудолфо присвистнул. Скорее всего - повредил мозги.) Пошлите его домой прямо сейчас же, сказали доктора, но целых четыре дня Оскар сопротивлялся любым попыткам запихнуть его на самолет, что, в общем-то, говорит о его стойкости духа; он поглощал морфин ладонями, и челюсти болели невыносимо, у него была весь день ужасная мигрень, и он не видел ни шиша своим правым глазом; а голова его разбухла так, что стала похожа на голову Человека-слона, и, как только он пытался встать, земля тут же вылетала из-под его ног. Готов на тот свет! подумалось ему. Тaк, значит, чувствуешь, когда по-настоящему надавали. Боль не утихала, и, как только он ни пытался, он никак не мог совладать с ней. Он поклялся, что больше никогда не напишет ни одной сцены с дракой. Хотя уж не было все так плохо; от побоев у него каким-то образом прояснилось сознание; он понял, к его несчастью, что, если бы у него с Ибон не было ничего серъезного, капитан, скорее всего, не стал бы его *****. Вот и подтверждение, что у него с Ибон были отношения. Может, мне отпраздновать их, спросил он у комода, или оплакать? Еще новые мысли? В один прекрасный день, когда он смотрел, как его мать стягивала простыни с кроватей, его озарила мысль: семейное проклятие, о котором он слышал всю свою жизнь, могло быть настоящим.

Фуку.

Он покрутил это слово внутри рта. Fuck you.

Его мать подняла кулак, но вмешалась Ла Инка, и их руки шлепнулись касаниями. Ты чего? сказала Ла Инка, и Оскар не мог понять, с кем она говорила - с ним или с его матерью.

А Ибон - она не отвечала на его звонки, а когда ему удавалось проковылять несколько раз до окна, красного Патфайндера у ее дома не было. Я люблю тебя, прокричал он улице. Я люблю тебя! Однажды он добрался до ее двери и позвонил, только тогда дядя Рудолфо сообразил, что его нет и притащил назад домой. А ночью Оскар только лежал в кровати и все страдал, представляя себе какие-угодно мучения, выпавшие для Ибон. Когда его голова почти начинала раскалываться на кусочки, он пытался связаться с ней телепатически.

И на третий день она появилась. Когда она села на край кровати, его мать громко застучала кастрюлями на кухне и громко сказала пута, чтобы все услышали.

Прости меня, что я не смогу встать, прошептал Оскар. У меня - небольшие сложности внутри черепной коробки.

Она была одета во все белое, а ее волосы все еще оставались влажными после душа, беспокойные волны коричневых кудрей. Конечно, капитан избил и ее, конечно, оба глаза были с синяками (он также направил свой.44 Магнум на ее вагину и спросил, кого она по-настоящему любит). И все же, Оскар смог бы обцеловать ее всю. Она положила свои пальцы на его ладонь и сказала, что больше никогда не сможет быть с ним. По какой-то причине Оскар никак не мог увидеть ее лица, все расплылось, она полностью перебралась в другое измерение. Слышал лишь ее печальное дыхание. Куда подевалась та молодая женщина, которая заметила неделю тому назад, как он оглядел худую девушку с ног до головы, и полушутя сказала, Только собакам нравятся кости, Оскар. Куда подевалась та молодая женщина, которая примеряла пять разных нарядов прежде, чем выйти из дома? Он пытался сфокусировать свои глаза, но видел одну лишь свою любовь к ней.

Он поднял написанные им страницы. У меня есть столько много поговорить с тобой о...

Я и – – – женимся, коротко оборвала она его.

Ибон, сказал он, пытаясь найти слова, но ее уже не было рядом.

Все покончено. Мать, абуэла и дядя предъявили ему ультиматум. Оскар не смотрел на океан и на пейзажи, когда они ехали в аэропорт. Он все пытался расшифровать написанное им прошлой ночью, медленно обозначая слова губами. Какой сегодня прекрасный день, заметил Клайвс. А он посмотрел вверх, с глазами, полными слез. Да, прекрасный.

В полете он сидел между дядей и матерью. Божмой, Оскар, сказал нервно дядя Рудолфо. Ты выглядишь так, будто получил говном по рубашке.

Сестра встретила их в аэропорту, а когда она увидела его лицо, то заплакала и не смогла остановиться до самого ее возвращения ко мне в квартиру. Ты бы видел моего Мистера, всхлипывала она мне. Они пытались его убить.

Какого *****, Оскар, сказал я ему по телефону. Только оставил тебя на несколько дней, а тебя чуть не раскатали?

Его голос звучал приглушенно. Я поцеловал ее, Юниор. Я, наконец, поцеловался.

Но тебя же чуть не грохнули.

Не было так страшно, ответил он. У меня было немного очков в запасе для защиты.

А потом, через два дня, я увидел его лицо и спекся: *****, Оскар. ***** *****.

Он покачал в ответ головой. Мой вид ничего не значит по сравнению с другим.

Он написал слово: фуку.



СОВЕТ



Путешествуй налегке. Она раскинула вширь руки, пытаясь обнять свой дом, может, и весь мир.



ПАТЕРСОН, ОПЯТЬ



Он вернулся домой. Он отлеживался в постели, он вылечился. Мать была такой сердитой, что не могла смотреть на него.

Он превратился в руины. Знал, что любил ее, как не любил никого до этого. Знал, что должен был сделать - стать похожим на Лолу и вернуться. Капитана - *****. Гранди и Грода - *****. Всех - *****. Легко сказать ясным днем, а по ночам его яички превращались в ледяную воду и стекали вниз по ногам, словно моча. Снился и снился тростник, ужасный тростник, за исключением того, что теперь - это не он, кого избивали, а его сестру, мать, слышал, как кричали они, моля о том, чтобы перестали, пожалуйста, Боже, останови, но вместо того, чтобы приблизиться к ним, он убегал! Просыпался крича. Не я. Не я.



Он смотрел Вирус в тысячный раз и в тысячный раз плакал, когда японский ученый добирался до Тиерра дель Фуэго к своей любви. Он читал Властелин Колец, по моим подсчетам, в миллионный раз - одно из самых любимых увлечений и утешений с тех пор, как обнаружил это, когда ему было девять лет, потерянный и одинокий, и его любимая библиотекарша сказала, Вот, попробуй, и с одним этим советом изменилась вся его жизнь. Прочел почти всю трилогию, но дойдя до "черные люди, похожие на полу-троллей из Фар Харада" он остановился - его голова и сердце разболелись.



Через шесть недель после Сплошного Избиения ему опять приснился тростник. Только вместо убегания, когда начинались стоны, когда ломались кости, он собрал все свое мужество и заставил себя совершить то, чего никак не хотел сделать, чего он никак не мог вынести.

Он заставил себя выслушать все.



Далее: ТРЕТЬЯ  ЧАСТЬ

[ Начало ]




© Джунот Диаз (Junot Diaz), 2014-2022.
© Алексей Егоров, перевод, 2014-2022.
© Сетевая Словесность, публикация, 2014-2022.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Владимир Алейников: Галерея портретов: СМОГ [Что-то вроде пунктира. Наброски. Или, может, штрихи. Или краткие, из минувшей эпохи, истории. Или попросту - то, что вспомнилось мне, седому, прямо сейчас...] Яков Каунатор: Три рассказа [Однаако, - прошепелявил он. - Что мы видим здесь? А здесь, во-первых, многозначность, во-вторых, здесь мы имеем философический взгляд автора на глобальные...] Роман Смирнов: Прямоходящий муравей [Короче, на книгу нахныкав, / дам волю последним словам. / Так, в целом, и пишутся книги, / и ставятся подписи: "Вам!"] Евгения Серенко: Три рассказа [Необязательность встреч, лёгкость прощаний... ни слезинки, ни сожаления; плыла по жизни на светлом облаке, уверенная: так будет всегда...] Ростислав Клубков: Сестра Катерина [Здесь, на этом дворе, святая Катерина возвращала глаза слепым, возвращала калекам потерянные ноги и руки, воскрешала мертвых...] Аркадий Паранский: Повариха [Я посмотрел на лежащих в спальнике, спящих и чуть посапывающих женщин, наклонился, притянул к себе Оксану и нашёл своими губами среди лисьего меха её...] Илья Вересов: Сон других времён [а лучше ляг со мною на дороге / здесь воздух так натужно скроен / здесь слёзы в легких кипятит от зноя / здесь грёзы клерки крики всё без перебоя...]
Словесность