ЗАРОК

Я больше никогда не сяду в самолет.

Еще за три дня до отлета жена, будто не своя. Ходит как во сне, руки не слушаются, губы шепчут: "Там нет никаких шансов. Никаких!"

В салоне, туго – насмерть, притянутая ремнем к креслу, смотрит на меня. Она выпила горсть транквилизаторов. Взгляд потерянный, улыбка жалкая, а глаза выпучены, как при Базедовой болезни.

Смотрю в иллюминатор. Подо мной ночное Средиземное море. Огни океанских лайнеров мерцают внизу, как светлячки. А рядом, прямо напротив меня, дрожит, трясется, вот-вот отвалится, тонкое крыло "Боинга".

Но более мука моя оттого, что я заядлый курильщик. Без затяжки я задыхаюсь. А страх у меня выжгли давно – еще в 90-х. Как и у всякого российского доходяги. Нас ничем уже не запугаешь. На лбу у нас тавро от бюрократа: "Возраст дожития". И я готов, как черт, присесть на крыло "Боинга" и там покуривать. А снесет – хохотать, сыпать в небо трассерами зубных протезов, как подсолнечной шелухой.

До регистрации еще мог покурить, выйдя на улицу.

А потом забрали баулы, загнали в предбанник.

Рейс ждали два часа, а потом еще четыре.

Я взбунтовался, встал и пошел в туалет, огромный, как ярмарка. Закрылся в кабине и закурил. Тут же послышался бабий крик, истошный, поросячий, и стук об фанеру двери. Это уборщица. Она не в пол смотрит, где нужно шаркать шваброй, а зыркает все по верхам. Где клубится, там и зверь сидит.

Приоткрыл дверку, сунул в щель сторублевую – исчезла, молчаливая, даже кроткая.

Так покурил три раза

И вот наконец Шарм-аль-Шейх!

Ночи тут темнее наших.

Тепло, как в июне.

Мы движемся колонной, несем под мышами пуховики и шубы.

Крытый порт совершенно пустой. Нас отводят на второй этаж. Появляется тетка, записывает фамилии... Я бросаю баул и бегу. Издали вижу в противоположенной стене дверь. Сверху две счастливые буквы wick!

Забегаю. Никого! Судорожно закуриваю.

Наслаждаюсь!..

Моя дверка распахнута настежь.

Кто-то стучит пальцем по спине.

Оборачиваюсь.

Стоит маленький египтянин.

Со шваброй.

Что-то бормочет.

– Чего?

-Туалет – женский, – щурится лукаво.

– А? – вздрагиваю. – Не может быть!

Он ведет меня обратно – к общему входу, и у смежной двери маленьким черным ребячьим пальчиком показывает вверх. Там, над дверью, приклеен черный женский треугольник!

И тут меня пробирает холод... Вижу, как сходу распахиваю дверь кабины, а там восседает толстая госпожа, задрав до пояса подол хиджаба! Сидит, как черная гора антрацита, и только тяжелый низ ослепляет белизной чьей-то холеной, откормленной собственности.

На секунду кажется, что женщина дремлет... но тут раздается душераздирающий крик – вопль пораженного копьем динозавра.

Это конец света! Ведь еще недавно в этой стране кипела исламская революция, творились казни. И вот ведут меня, как иблиса, с веревкою на шее, плашмя бьют по спине саблей. А женщины вдоль тротуаров кричат, кажут в мою сторону пальцами, требуют смерти.

Да и дело ведь не страшное. Оно ужасно своей пикантностью! Никогда не думал, что мою честь будет решать мальчишка, с маленькими грязными руками, похожий на цыганенка.

Я кивнул в его сторону: ну?

– Гони доллар! – сказал он. И опять на чистом русском.

Я протянул ему мятую купюру.

– А где мужской?

Он кивнул на другую дверь, над которой прибит такой же черный треугольник, только острием вниз.

Как же я его впопыхах не заметил!

В мужском я курил с двойным наслаждением. Вынул вторую сигарету.

Опять постучали между лопаток. Я покосился. Чертов арабченок!

– В аэропорту курить запрещено! – произносит он невозмутимо.– С тебя еще доллар!

У меня заранее было разменяно долларов двадцать. По совету друзей еще в России. Платить за каждую мелочь, оплошность, даже за то, что оплачено. Я дал ему.

Наконец вышел в холл. С радостью увидел жену, с баулами на груди, кричащую, родную, так сказать отечественную, с паспортами России, где отменена смертная казнь, и даже при желании можно пройти в дамский туалет, сказавшись трансвеститом.

© Айдар Сахибзадинов, 2022-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2022-2026.
Орфография и пунктуация авторские.