НОСТАЛЬГИЯ ПО БУДУЩЕМУ
Рассказы
Ad astra
Слушаю "Hammock". Очень ко времени такая музыка. Внутри – раздрай. Хочу работать над незаконченными повестями, писать отзывы на "Земляничный особняк" и "Умри, чудовище, умри", хочу одеться потеплее и отправиться ночью куда глаза глядят. Хочу сновидеть (давно со мной этого не происходило). Однако дальше планов дело не идёт.
Сны в последнее время скучновато-тревожные. Всё опаздываю куда-то, шарахаюсь по комнатам и коридорам, встречаю людей из прошлого, веду с ними тусклые беседы. Бессознательные сны... Как demo-вступления компьютерных игр: смотришь глазами главного героя, но повлиять на его поступки не можешь.
Полиция счастья обвиняет меня в унынии. Обещают забрать со дня на день и научить позитивному мышлению. Я писал им официальное письмо. Объяснял, что прекрасно болен, что не любуюсь таким образом собой, а лишь переживаю о чём-то безотчётном.
"Видели Вы этих выходцев школы Счастья? – спрашиваю в письме. – С ними ведь невозможно разговаривать. Чуть коснёшься важной темы, как они тут же зажмуривают глаза, обматывают голову руками, словно шарфом, и начинают бормотать себе под нос иступлённо: "дельфины – красивые, в сердце моём распускаются бутоны радости, лазурь небесная льнёт к моему взору". И так далее. Страшные люди".
Ответ так и не пришёл. Скорее всего заметут. Сделают лоботомию. Научат жить с широко закрытыми глазами.
Пробовал читать Быкова. Как это у них получается: так хорошо разбираться в литературе, столько трепаться о ней, раздувая зоб, а потом писать чепуху. Никакого фонетического чутья, стиля, богатства оттенков. Кажется, что герои поголовно одышливые, как сам автор, и рефлексия у них скучная, заплывшая жирком.
То же самое Аствацатуров. Помню его лекции о модернистах. Хорошо ведь разбирал, интересно было слушать. А потом уселся писать сам, и – фук. Вывод простой, об этом уже говорено-переговорено: эрудиция как таковая ни черта не значит, иначе лингвист, филолог, литературовед, вообще любой начитанный человек мог бы стать писателем. Есть что-то ещё. Мышца, которую не натренируешь.
Батыгин сказал, что полёт к звёздам отменяется. Контакта с внеземными цивилизациями не будет, а колонизация Марса – скверный план. Я собрал все книги Дика, Шекли, Вандермеера и отнёс в книгообменник.
Там стоял парнишка, разглядывал рябенький томик Стейнбека. Я говорю: "Классный писатель". А он: "Классный это как?" Я не ответил. А потом всё думал: насколько мы разные. Каждый наполняет слова каким-то своим загадочным веществом, продуктом трения о действительность, удушливой биологии и непрестанных экспериментов.
Хотите поговорить с инопланетянами? Снимайте скафандр и идите на улицу. Они повсюду.
Такие дела.
За ребёнком приходит Клааль
В тот день мы ели черёмуху.
Дерево росло прямо у нашего дома. Мы забирались на ветки, рассаживались поудобнее и принимались энергично орудовать руками, каждые несколько секунд сотрясая то тут, то там небольшие пятачки июльской зелени. Я и сейчас могу вспомнить душный запах цветущей растительности, непрестанное копошение жизни, царящее повсюду, изрисованные мелом бордюры, пульки от игрушечных автоматов и падающие рядом, словно подкидыши, ещё влажные черёмуховые косточки. Мы не слезали с дерева по нескольку часов: сначала вдоволь наедались ягод, затем кто-то вынимал, словно из кармана, одну из своих грёз, и она, сначала неловко описанная его словами, медленно наливалась жизнью, поскольку каждый из нас, различив неуверенный контур, укреплял словами и замечаниями её бытие. И вот уже просмолённые борта стремительной бригантины раздвигали морскую гладь, а мы – видавшая виды команда матросов – устремлялись к неотмеченным на карте водам, чтобы встретить свою судьбу.
Я вижу, как моя мама выходит на балкон развесить бельё. Она напевает весёлый мотивчик и ощипывает прищепки с большой вязанки на груди, смотрит вниз на то, как я играю с друзьями на дереве, и улыбается.
Приключение в самом разгаре. Матросы выкрикивают сбивчивые команды, замечают новые подробности пейзажа, раскинувшегося вокруг: то шторм, с угрожающей вальяжностью надвигающийся из-за горизонта, то гигантские щупальца, взметнувшиеся вдруг над водой, то плывущую на обломке мачты красавицу чуть поодаль (далёкое эхо неизбежного мужания). Общая наша грёза достигает высшей точки. Ощущение такое, будто ничтожная крупица – слово ли, усилие ли – может сломить сопротивление нашего мира, и всё, что видели только мы, заслонит вдруг привычную картину двора, затопит весь город, чтобы построенная горсткой мальчишек бригантина могла привольно мчаться по морским волнам. Но этого не происходит. Матросы теряют интерес к своему путешествию, и мираж рассеивается. Мы по очереди сползаем с дерева и отправляемся по домам обедать. Выходя из-под сени черёмухи, я кричу маме: "Я домой!" – и улыбаюсь чёрными от ягоды зубами.
Голоса моих приятелей становятся глуше и теряются за домом. Я захожу в подъезд и медленно шагаю по ступенькам, бормоча что-то себе под нос. В этот момент происходит странное: я будто слышу, как кто-то зовёт меня вкрадчивым шёпотом прямо из-за плеча, но понимаю вместе с тем, что рядом никого быть не может. Я оборачиваюсь и вздрагиваю, потому что явственно вижу, как нечто надвигается на меня от окна подъезда. Будто два негатива накладываются друг на друга: едва уловимое колебание пространства в нескольких метрах от меня в подъезде и необитаемое после того, как мы оставили его у черёмухи, измерение, где над узкой полосой берега вздымается чудовищной высоты волна. Несколько секунд я стою неподвижно, затем медленно поворачиваюсь, чтобы уйти как можно дальше от увиденного, но едва сделав шаг, снова слышу шёпот за спиной и стихающий рокот сходящей на нет волны. Теперь на поверхность всплывает другой звук: прерывистый и резкий. Я вдруг осознаю, что это скрипящий под ногами песок: обернувшись, едва удерживаюсь, чтобы не упасть, хватаюсь за перила, чувствую, как перед глазами всё начинает плыть, и через мгновение, когда волна этого наваждения также отступает, явственно вижу перед собой Его.
Когда мне было тринадцать, я, наконец, дал ему имя – Клааль. До той поры он был только образом, тем более устрашающим, потому что не имел определения в моём словаре. Клааль – деревянный истукан с раскинутыми в стороны ветками-руками и человекообразным лицом, выражающим не то ярость, не то изумление. На потрескавшемся дереве его тела висят клочья грязной бумаги. Они развеваются на ветру, когда неуклюжий катафалк, на котором Клааль установлен, катится по земле. То, что сначала показалось мне хрустом песка, на самом деле было хрустом гравия под огромными деревянными колёсами катафалка, поскольку большую часть времени он едет по улицам, стройкам и дворам. Впервые я увидел Клааля, когда мне было шесть лет: в тот миг он сдвинулся с места где-то в незнакомом мне краю среди бетонных плит в ярком свете полудня и больше никогда не останавливался. Теперь мне двадцать девять. Время от времени спазматическое течение будней вынимает из меня столько энергии, что мысль заслоняет движение. Я останавливаюсь прямо посреди улицы и оборачиваюсь. В эти минуты я снова слышу хруст гравия и чувствую, как где-то, в тысяче километров или уже рядом, на расстоянии выстрела, катафалк Клааля едет за мной. Он не торопится, но и не останавливается – ни на секунду. Я не знаю, что произойдёт, когда мы, наконец, встретимся, однако встреча эта неизбежна.
И тогда, стоя посреди людной улицы, весь окутанный гипнотически-угрожающей мелодией хрустящего гравия, я, словно желая заслониться от неотвратимости Клааля, пытаюсь вернуть к жизни непобедимую бригантину моего детства, думаю о том, что смог бы отправиться на ней куда-нибудь далеко-далеко: в земли, где безъязыкому истукану меня не найти. Но бригантины больше нет, как нет – отважной команды матросов, дерзновенных возгласов и желания покорить весь мир. Нет ни шторма, ни взметнувшихся над водой щупалец, ни напуганных красавиц на дрейфующих мачтах. Есть только пыльная черёмуха с подагрическими ветвями и балкон, на котором моя пожилая мама долгими вечерами смотрит поверх домов.
Белый шум
Эпоха без цвета и запаха.
Ни цели, ни идеалов.
Каждый сам за себя.
Раньше писатели прислушивались к Zeitgeist, вступали с ним в симбиоз и оставляли в своих произведениях оттиск времени: со всеми внезапно обнаруженными закономерностями, с болотцами и стремнинами, по которым можно было предугадать рельеф реальности по крайней мере на несколько шагов вперёд. Так было спокойнее. Утром ты просыпался и видел в окне осиянный храм Оракула на горизонте, вечером его сверкание опыляло ресницы, провожая тебя в долину снов. "Новый день наступит, смысл есть, ты нужен, таков Путь".
А что сегодня?
Я подрываюсь на диване в половине шестого утра. Руки трясутся, в висках гудит кровь. С лопаток скатывается пепел недавнего кошмара. Там, на другой стороне, не умея проснуться, я молился в чреве тёмного сарая как на душу легло, чтобы отогнать от себя хищных сущностей. Теперь их полинявшие силуэты проникли в привычную реальность и продолжают на последнем издыхании тянуться к моему горлу.
Включаю весь свет, что есть в квартире, жадно пью воду. Боюсь засыпать снова.
До рассвета думаю о своей жизни, тщетности, бренности и бесцельности. В течение дня, наполненный до краёв этой липкой субстанцией, слоняюсь по дому, словно юродивое чучельце. Выметаю из углов наносы рутинных дел, скрепляю и подписываю каждую решённую задачу, убеждая себя, что в жизни моей царит Порядок: работа выполняется, книга пишется, семья крепнет, дети растут, Бог есть, Добро побеждает Зло.
Говорят, за океаном живёт некий шельмоватый сурок. Он де обманом присвоил себе права на теорию "Вечного возвращения" и теперь наглядно демонстрирует её действие всем желающим (правда, как водится у аферистов, в урезанной версии). Вот думаю, не заезжал ли он к нам? Одно и то же изо дня в день...
Я так долго схожу с ума, что перестал замечать качественные перемены в своём состоянии. Между тем кошмары вырождаются в бессонницу, депрессия мутирует в апатию, из панических атак прорастает, как кислотные цветы, оторопелый восторг. Нет ничего более унизительного для разумного существа, чем осознание своей беспомощности.
Хотите опишу, как выглядит наша эпоха?
Я пялю на себя побитый молью фрак, пока в окне рябит дождь из бросающихся с крыши миллениалов. Иду по проспекту Забвения, читаю надписи на плакатах, что растут по обочинам вместо деревьев. Стволы их – пластиковые черенки, на которых ещё сохранилось тепло юношеских ладошек. "Свободу такому-то!", "Мы за любовь!.." Диалоговые окна, почкующиеся в перспективе под утробный звук "error".
Спускаюсь в подвальчик в центре города посмотреть новый рэп-баттл, но оказываюсь на кулачных боях. Поединок заканчивается фитом, двое зрителей скандалят и потом проводят стримы с разбором своего конфликта, вместе едут отдыхать в Абу-Даби, где в чистеньком переулке приплясывает под ретровэйв безгорбый верблюд и пахнет фисташковой пахлавой.
Скучающий турист закидывается метом и отправляет себя домой через Darknet с пометкой "fragile". Выползает через USB-порт компьютера в своей квартирке и ошарашенно наблюдает, как за столом его кушают чай гигантские серебрянки. Люди и тараканы – анахронизм. Время для современных решений. "Выведем человека из вашего жилища с помощью инновационных химикатов! Недорого!"
Не идите на работу сегодня. Не планируйте покупку дома. Не мечтайте. Не признавайтесь никому в любви. Забаррикадируйте дверь в квартире и, включив телевизор, нарисованный на стене фломастером, смотрите, как верблюды, рэперы, мятежные либералы, закладчики, миллениалы, мошенники и думеры плавятся на экране, словно "жидкий" терминатор из второй части франшизы.
На исходе их бессильного сопротивления останется только он – Белый Шум. Кипящая лужа ярости, в которой нет даже аналогового замысла.
Смотрите заворожённо в эту бездну, пока она не выпьет Вас по своему обыкновению. Ведь лучшее время для аннигиляции человека уже настало.
Эпоха без цвета и запаха.
Ни цели, ни идеалов.
Каждый сам за себя.
Экзамен
I.
Я был хорошо готов к экзамену, занял очередь на сдачу – восьмым. Времени оставалось много, поэтому мы с братом пошли в магазин купить минеральной воды. На улице стояла чудесная погода. Листья уютно шелестели по брусчатке, над трубами каменных домов клубился дым. Мы двинулись по дорожке прямо на закат. Брат рассказывал мне про идеи для снимков, много смеялся. Я прочитал ему новое стихотворение прямо с телефона. В какой-то момент солнце внезапно скрылось за тучами и стало темно. Начал накрапывать дождь. Дым, что реял над домами, пополз к земле, обступил нас со всех сторон. Мы остановились и огляделись. "Куда мы идём?" – недоумённо спросил брат.
II.
Мама попросила принести штопор, чтобы открыть вино. День был важный. Последний экзамен остался позади и я, наконец, стал студентом... Дома было сумрачно и пусто. Гости сидели у тротуара на клумбе (неподалёку от перекрёстка Кузнечной и Ленина) за большим столом. Прохожие иногда останавливались и улыбались моим многочисленным родственникам. Я видел в окно белую скатерть, заставленную блюдами, и колышущиеся, словно колосья в поле, руки жестикулирующих гостей. Они много спорили и смеялись. Я пошёл на кухню, взял штопор и уже на выходе решил посмотреться в зеркало. Опрятен ли студент в столь важный день? Когда я встал напротив зеркала, меня сразу порадовала едва уловимая свежесть, что от него исходила. Такое ощущение бывало у меня при виде аккуратно убранной комнаты брата: никаких лишних деталей, уют и простота. Я внимательно вгляделся в отражение. На заднем плане маячили громоздкие антресоли, на раковине болталась тряпка, а плиточный фартук был залеплен полустёршимися наклейками. Потом я почувствовал странную неловкость. Смех за окном резко оборвался. Я вдруг понял, что в зеркале нет моего отражения...
III.
Я не мог понять, куда мама так торопится: я едва за ней поспевал. Вдоль пустынной улицы, стиснутой с двух сторон небоскрёбами, раз за разом прокатывалось эхо звенящих каблуков. Я догнал её у цветочного магазина.
– Мама, мне нужно кое-что у тебя спросить. Пожалуйста, остановись. Это важно!
– Я тороплюсь, сынок, – ответила она, не сбавляя скорость.
– Мама, прошу... Мне никак без тебя сейчас. Я запутался. Мне очень одиноко. Помоги мне.
– Ну чего ты так размяк! – Прозвучал её голос поверх дробного перестука каблуков. – Возьми себя в руки. Ты знаешь, что делать.
Я пытался шагать рядом с ней, но, несмотря на удобную обувь, отставал.
– В том то и дело, мама, я не знаю... Мне нужна твоя помощь.
Мы прошли мимо пустых столиков китайского кафе. Они были завалены вздувшимися от сырости, жёлтыми газетами.
– А где гости? – Спросил я. – Мне казалось, вы празднуете...
– Сынок, тебе тридцать, пора взрослеть. Что за гостей ты всё время ждёшь?.. Переходи уже от слов к делу!
Мама продолжала энергично перебирать ногами. Меня вдруг словно пронзило огромной булавкой. Я остановился посреди тротуара.
– Мама! – Крикнул я ей, понимая, что густое стаккато каблуков может не донести мои слова. – Скажи мне только одно... Где я? Это прошлое или будущее? Я всё это время жил или был мёртв? Я не понимаю...
Мама резко остановилась у автобусной остановки и чуть повернула голову. Я увидел её красивое лицо.
– Ну что ты как маленький? Прошлое, будущее... Вечно витаешь в облаках. Кому вообще интересна эта чепуха? Нужно дела делать, а не нюни распускать. Проснись уже!
С этими словами она снова зашагала по тротуару, дошла до минивэна, что загораживал путь, и внезапно толкнула обеими руками кабину. Машину отбросило в сторону. Мама, ни секунды не мешкая, пошла дальше. Я стоял посреди пустынной улицы и слушал, как звон каблуков постепенно становится глуше. Потом он вовсе исчез, как и мамин силуэт.
IV.
Сначала мне показалось, что это брусчатка, но впечатление было обманчивым. На самом деле мы стояли на огромном валуне, который прореживали ветвистые трещины. По центру валуна горел костёр. Другие сели вокруг него. Я смотрел по сторонам: вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась равнина. Кислотно-зелёная трава трепетала на ветру. Чуть поодаль виднелся главный корпус университета. Он выглядел покинутым.
Брат поднялся и обратился к остальным:
– Я признаю, что у меня не получилось. Я пытался, правда. Но всё впустую...
Он нахмурился и снова сел.
Поднялся дедушка:
– Дорогие мои, что тут скажешь... У меня нет ответов, – он помешкал. – Я даже не уверен, что правильно задавал вопросы.
Он тоже сел.
Затем вставали другие и расписывались в своём бессилии, каждый на свой лад.
Никто не понял, как это началось. В небе что-то сверкнуло. Затем алая линия рассекла горизонт. С оглушительным грохотом прямо над нами пронёсся самолёт. Я видел такие раньше. Мой брат клеил модели из маленьких пластмассовых деталей летними вечерами в комнате. Тот, что скользнул по небу над нашим валуном, был похож на МИГ-29. Другие встали и начали следить за его манёврами. Сначала самолёт летал по довольно простой траектории. Затем движения стали усложняться. Он выписывал петли, кружился неподалёку от университета, резко уходил в пике и снова взмывал ввысь.
– Это праздничные манёвры! – воскликнула моя племянница.
Дедушка подошёл к ней сзади и коснулся рукой плеча.
– Это не праздник, родная...
В этот момент самолёт словно что-то ударило по крылу. Движения его потеряли стремительную плавность, которая нас так заворожила. Он дёрнулся, завис на долю секунды в воздухе, после чего рухнул на землю.
Сестрёнка зажмурила глаза и закричала. Возле университета, в месте падения, взвились клубы пыли. Однако самолёт не взорвался и даже не горел. Он просто рассыпался на мелкие части, которые лежали теперь возле главного корпуса, словно причудливая инсталляция в музее современного искусства.
– Нужно помочь пилоту, – спокойно и твёрдо проговорил дедушка.
Мы спустились с пологой стороны валуна и все вместе кинулись к обломкам. Оказавшись поблизости, я увидел россыпь деталей: от крохотных до довольно массивных. Они лежали на земле, будто готовые к сборке. Лётчика нигде не было, как не было – крови, дыма, вывороченных полыхающих частей. Самолёт просто лежал в разобранном виде возле университета.
– Вот и всё, – спокойно констатировал дядя.
В этот миг из-под крупной выгнутой детали к моим ногам выкатилась бутылка минеральной воды.
Я поднял её.
– Тебе пора, – прозвучал голос дедушки.
Я взглянул на других: они пристально смотрели на меня, стоя среди деталей самолёта.
Брат грустно улыбнулся.
– Ты хорошо готовился. Не переживай ни о чём. Ты непременно сдашь...
Я отпил немного минеральной воды из бутылки, посмотрел на других, оглядел ещё раз обломки и в полной тишине пошёл ко входу в центральный корпус университета.
Дорога беспамятства
Смотрел в воскресенье фильм "Донни Дарко".
Персонаж говорит: "Это гораздо лучше, чем какие-то витамины". И я вспоминаю, что нужно выпить витамины. Открываю бутылёк, отвлекаюсь на что-то. Спустя миг смотрю на него снова: просто предмет на столе. Я уже выпил таблетку?
Беру вторую (пока следствие не окончено, она же – первая) и вспоминаю фильм "Memento". Человек забывал каждые несколько минут обо всём происходящем. Однажды жена решила проверить его: принесла шприц с инсулином, чтобы он сделал ей, как обычно, укол. Через пять минут принесла ещё один. Он делал ей одну инъекцию за другой, а она теряла сознание и плакала, понимая, что муж не притворяется.
Смотрю на таблетку... Пытаюсь восстановить в памяти момент, когда поднёс её ко рту. Представляю, как беру в руки стакан, зацепив донышком край полки, и наливаю воду из графина. Силюсь ощутить прохладную влагу на губах. В теории подобная реконструкция должна помочь. Но – нет. Всё тщетно.
Однако происходит нечто иное. Белизна таблетки, загадочно отозвавшись во мне, подсвечивает события давно провалившейся в забвение эпохи.
Я тогда работал на Винзаводе. Там был парнишка – Валера. Его пристроила грузчиком родственница из бухгалтерии. Говорила, что ему необходимо социализироваться и трудиться. Тремя месяцами ранее он весил сто двадцать килограммов. А потом внезапно начал худеть и к моменту нашего знакомства от Валерки осталось только семьдесят.
Он всегда был немногословен и грустно улыбался. Но мы здорово ладили. Говорили о Цвейге и Достоевском. Я дал ему почитать свой дневник с записками о прочитанных книгах.
Однажды мы перетаскивали баллон с азотом, и Валерка поранил предплечье окалиной. Помню, как я зашёл в каптёрку, а он сидит у окна, вращает кистью руки в солнечном свете и говорит: "Из меня вместо крови вытекает жир... Толстые люди никогда не худеют".
Я посмотрел на след от пореза. Вместо крови там было что-то странное: вроде распоротого лезвием белоснежного каучука.
Меня поразило, как отчуждённо говорил Валерка о своём теле.
Вскоре я уволился. А через полгода пришёл в адвокатскую контору, где он подрабатывал, чтобы повидаться и забрать дневник. Мне сказали, что Валерка покончил с собой.
Я забуду об этом, как о выпитом (или не выпитом) витамине. Забуду, как вчера отправился после тренировки на самый край города, за микрорайон, дошёл до середины огромного поля, которое ещё не успели застроить, и стоял там целый час, глядя по сторонам. Грустно-примирительно доносились откуда-то из другой жизни: вороний грай, глуховатый рокот машин, чьи-то крики. Я прислушивался и растворялся в звуке. Словно слёзы в дожде.
Я забуду о том, как у меня случилась паническая атака в автобусе, и я опрометью бросился к выходу, потому что боялся задохнуться. Забуду о том, как приехал летом под зейский мост, где меня ждала семья, и моя доча, в коротких штанишках, взбивая ногами вихри песка, бросилась ко мне навстречу с сияющими глазами.
Что за таблетку забвения я выпил? Всё рассыпается, крошится, тает, скрывается, блекнет. И только едва уловимое тепло на кончиках пальцев на долю секунды пробуждает воспоминание о живых людях, которые коснулись меня и отправились дальше: своей дорогой беспамятства.
Es muss sein
Я помню руки её и пальцы её – узловатые, цепкие пальцы. Помню, как вынимала она одним выверенным щипком с полки нужную книгу и проводила по обложке ладонью так, словно умывала ребёнка. Я помню очки её и глаза её: подслеповатый взгляд, которым она встречала любого ученика... Помню, как блекло в нём вдруг вспыхнувшее любопытство в момент узнавания, ибо вещи для неё значили больше, а книги были роднее.
Услышав название или имя, она семенила безошибочным шагом в лабиринт стеллажей, чтобы, уже не щурясь, сделать одно только движение – плавное и точное – и достать нужный том. Это бесконечное блуждание, обрамлённое шелестом тапок из мягкой кожи, являлось залогом порядка в школе, хоть ни мы, ни сама Вера Георгиевна не умели того ощутить. Потустороннее величие её миссии открывается мне только теперь, по прошествии многих лет: я всматриваюсь в него, как, верно, всматривался когда-то в картинки на страницах замусоленных учебников, прислушиваюсь к эху её нехитрой жертвенности, словно к запаху старых томов советской энциклопедии. Теперь мне кажется, что сама Вера Георгиевна пахла клеем, что морщины её были стяжками переплёта, а полинявшая, складчатая кофта – корешком ненаречённой книги. Теперь образ её становится для меня всё более нарицательным и бесплотным.
Я понимаю, что само содержание книг не значило для неё ровным счётом ничего. Разного рода проблемы, исторические дискурсы и художественность находились как бы в другом измерении, за огромной и толстой дверью. Вера Георгиевна не была из числа тех, кто вовек не может подобрать к такой двери ключа, она, скорее, принадлежала к трогательной кучке людей, вовсе не ведающих о существовании разного рода дверей и измерений. Она была Хранителем, поэтому безраздельно отдавала своё время книгам, но не как держателям бесценных знаний, а как фетишу, чья ценность проистекает из факта его существования, из особенной притягательности его формы.
Случись кому-то взмыть над долгими рядами стеллажей, он увидел бы необычную картину: как Вера Георгиевна исправляет что-то в книжной карточке, ставит учебник на полку и шелестит кожаными тапками дальше, а стеллажи меж тем сходят с обычных мест, чтобы неслышно скользить у её плеч, чтобы пятью-шестью незримыми перестановками написать в большом архиве библиотеки: "Горе от ума" или "Мёртвые души". Сама того не подозревая, она бродит среди огромных букв, сменив вытертые дощечки паркета на шершавое желтоватое полотно страниц, смахивает пыль с мягкого знака, проводит рукой по покатому боку согласной "В"...
... Некто скользит глазами по строкам, то хмурясь от напряжения мысли, то широко улыбаясь обузданным словам: вероятно, этот человек многое прочитает и многое почерпнёт. Вероятно даже, что знания когда-то выведут его к берегу неописуемого моря, за которым привидится ему божественный свет, он постоит на удивительном берегу, жадно хватая ртом воздух, и вернётся в мир подлунный, дабы встретить смерть. Он увидит мириады измерений и дверей, но не заметит этой маленькой, пропахшей типографским клеем фигурки, блуждающей меж букв. А ведь крохотная роль её так важна, так ценна непререкаемая жертва её служения.
Нут для фалафеля
Настала зима. Опять. Налил коньяку, чтобы отметить её возвращение, но заскучал. Затолкал в рот кружок лимона, сказал себе: "Если сморщусь, нас ждут три промозглых месяца". Пока глядел на стоянку под окном, видимо, потерял бдительность. Что-то у виска захлябало, резьба слетела и физиономию мою стянуло, словно подожжённый целлофан. Теперь, как ни уверяет Билл Мюррей, что "циклон пройдёт над Алтуной", каждое утро снаружи – минус 451°. Температура, при которой горит синим пламенем лёд и люди, протянувшие в сторону супермаркета руки, превращаются в торосы.
Я надел два пуховика, четверо штанов, тапочки и пошёл к Бектемиру, что торгует у ГСТК, за нутом для фалафеля. Решил: что будет, то будет.
По пути видел причудливые картины. Примёрзший к воздуху хвост, виляющий окоченевшим псом. Олгоя-хорхоя, застывшего с разинутой пастью под голубоватой коркой льда. Он всё-таки выпростался из песочницы на детской площадке... Наверное, совсем оголодал, бедняга. А я ведь талдычил соседям, что его логово там, в песке, и дети пропадают не случайно. Никто не захотел слушать.
Чуть дальше по улице – иссиня-чёрный вихрь из слипшихся ворон прямо на снегу. Циклопическая инсталляция в перуанском стиле. У края её двое трясущихся мужчин. Один опирается на сосульку, что выросла из носа, второй тычет в самый центр вихря отломленным указательным пальцем своей же левой руки. Голоса застывают от мороза в их глотках, слова разобрать почти невозможно из-за стука зубов и бесконечных заиканий. Смысл диалога такой:
– Это телепорт.
– С чего ты взял?
– Потому что "воронка" и "вороны" практически однокоренные слова.
– А я думал это – врата Каркозы.
– Нет же.
– Но бытие телепорта в условиях гибели всего означает, что Бог есть, и события мира детерминированы...
– Как-то притянуто за уши.
– Тогда для кого он сделан? Очевидно, для небольшой группы избранных.
– У тебя не телепорт выходит, а Ковчег.
Больше они не издали ни звука. Превратились в статуи.
Я пошёл по дорожке между двумя рядами окоченевших ворон к эпицентру воронки. Решил проверить. Ничего поражающего воображение не обнаружил. Из снега торчала бумажка. Развернул её и прочитал: "Этот телепорт – специально для тебя. Произнеси заклинание: "Я – придурок. Я ничего не знаю и помру в невежестве", – и врата в вечное лето распахнутся".
Мну бумажку, бросаю под ноги. Лиловые пальцы чуждо выглядывают из тапочек. Лучше пойду за нутом, как и собирался, пока они не остались где-нибудь в снегу.
Бектемира в ларьке нет. Вообще никого больше нет. Я долго борюсь с дверью одеревеневшими руками. Набираю себе, как обычно, 900 граммов нута и ухожу.
Снаружи – белое безмолвие. Отныне этот мир нам не принадлежит. Снежинки чванливо оседают на тротуар, словно чиновники, прилетевшие в гольф-клуб на личных вертолётах. Поймал парочку руками и размазал по ладошке. Остался голубоватый след. Такая у них кровь, видимо.
До подъезда дошёл не весь. Ноги по самые колени стёрлись в ледяную пыль. Пришлось нести тапочки в руках. Домой заходить было неудобно, но я справился. Вскарабкался на табуретку у плиты, приготовил фалафель и кофе. Затем собрал все одеяла, что были в доме, взвалил их на скрипнувший жалобно диван и забрался под эту слоёнку.
Я пережду зиму здесь. Четверть глотка кофе в день и половинка смуглого шарика. Так ведь каждый год. Ничего нового. Нужно только терпение и совсем немного оптимизма.
До марта, уважаемый Билл Мюррей, до марта, задубевший пёсик и прожорливый олгой-хорхой. И вы не падайте духом, господа избранные. Вороны снова взлетят весной. Просто такое у него сейчас настроение...
Сплошная работа и отсутствие игр делают из Бога жестокого мальчика.
Письмо
Привет, пап. Давненько я тебе не писал. После нашего последнего разговора всё порывался взяться за ручку, каждый день говорил себе: "ну, сегодня-то точно", – однако дальше этих самоувещеваний так и не пошёл... Не знаю, может быть, благотворно действует предрождественский вечер... Как бы то ни было, именно сейчас я чувствую, что готов возобновить наш разговор.
Послезавтра срок моей службы достигнет экватора. Я уже полгода в армии. Когда я оглядываюсь назад, вспоминаю всё, что успело за это время произойти, и вместе с тем как бы накладываю на воспоминания этот факт, – "прошло полгода", – мне становится не по себе. Потому что ощущения у меня совсем иные. Кажется, что я прожил один долгий-долгий, плотно насыщенный событиями день. Стало быть, остался ещё один такой же. Или не такой?.. Увидим.
Вообще, все эти фантазии о жизни после армии, о том, как здесь скучно, тяжело, тоскливо и как будет там, когда мы переступим порог КПП, кажутся мне теперь предательскими. Ведь в действительности никаких "до" и "после" здесь быть не может. Это воздушная стена, существующая единственно в нашем воображении. Раньше я видел её – исполинскую, неприступную, и верил в неё вполне, а теперь при мысли о моей дальнейшей жизни мне всё чаще видится ручей, бегущий между осклизлых камней где-то в лесу, и я понимаю, что жизнь моя кем-то уже прожита.
Кажется, мы говорили с тобой совсем недавно, буквально вчера, а прошло уже девять дней. Никогда я не думал о времени столько, сколько здесь. Это даже не сознательное желание, скорее необходимость. В монотонном течении дней, когда тебе приходится цепляться за что-то, так или иначе придавать своей жизни смысл, размышления о времени приходят сами собой. Я постоянно вижу таймер, что вмонтирован в мой пост: во время смен, после них, когда мы идём строем или после отбоя, лёжа в койке... Он всё перебирает свои зелёные косточки, отмеряя секунды и часы. Мне кажется, словно я проживаю один и тот же день. Это напоминает проклятие из японских ужастиков...
Когда я расстроен или чувствую слабость, созерцание таймера здесь, на посту, или в воображении то и дело меня к чему-то подводит. В такие мгновения мне кажется, что я близок к откровению, что действительность вот-вот оступится, надтреснет и выдаст, сама того не желая, какую-то чудовищную тайну.
Наверное процентов девяносто тех, кто меня окружает, – самые настоящие животные. Не в смысле – грубияны, а в смысле – животные, ну, знаешь – фауна... Интеллект у большинства из них развит слабо, способность анализировать происходящее едва теплится, а потому, не умея расщепить мысленно возникающие эмоции, как-то упорядочить их и объяснить, они отдаются этим эмоциям, как щепка, брошенная в воду, отдаётся на волю течения.
Если они радуются, то радуются неистово, если приходят в ярость, то ненавидят всем своим существом. Чувства владеют ими, а мышление их стихийно. Иногда я наблюдаю, как кто-то из парней устраивает грызню, и мне, с моим хреновым зрением, кажется, что это ссорятся не два человека, а два каких-то животных – волка, страуса, хорька... Бессознательное одобрение их вызывает всё, что порождено инстинктами или инстинкты будит. Им до одури нравятся боевики, в которых всё рушится и взрывается, клипы, в которых кадры ломятся от вспотевших, пышногрудых баб, они не могут противиться любопытству, когда для него вдруг появляется пища, и всегда с большим аппетитом поглощают в столовой еду.
Честное слово, от обычного животного мира их отделяет самая малость, все эти околоцивилизационные шлаки – воспитание, мораль, "добро" и "зло". От этого, по-видимому, они превращаются в процессе взросления как бы в нечто незавершённое, в эдаких уродов с исковерканным насильственно ДНК. И наблюдать их жизнь – занятие в равной степени удивительное и мерзкое... Бесконечные лица возникают вдруг из смазанной перспективы, становятся отчётливыми, как бы дают на себя взглянуть и тут же проплывают мимо. И лица эти в большинстве своём словно содержат эхо прежних инкарнаций: вот проскользнул за мою спину Человек-змея, вот промчался Человека-ласка, поодаль вдруг возник громоздкий силуэт, а спустя миг мимо моего плеча вальяжно прошагал слон.
Ты слышал легенду про Голема?.. В ней говорится о раввине, который решил, используя магию, создать идеального помощника для своих алхимических изысканий, не знающего ни усталости, ни сомнений, ни гордыни, ни жестокости, ни сочувствия. Он слепил фигурку из глины, придав ей, насколько это было возможно, человеческий облик, и каким-то непостижимым образом вдохнул в неё жизнь. Фигура действительно ожила и действительно начала помогать раввину в его делах, однако совсем скоро она стала проявлять чувства. Что-то пошло не так.
Однажды, когда Голем пришёл к раввину и поделился странным ощущением тоски, которое постоянно его преследует, тот наконец понял, что эксперимент не удался. Раввин решил не испытывать судьбу и избавился от своего творения, бросив его в мрачных переулках еврейского гетто в одном из немецкий городов. После этого евреи, жившие там, слышали вечерами и ночью чей-то плач, и даже видели иногда огромную фигуру: сбившись комком у куч мусора, она сокрушалась о чём-то и гулко стонала. А мучился Голем, как объясняется, из-за своей незавершённости, оттого что содержал в себе что-то человеческое, но человеком в полном смысле не был: ни внешне, ни внутренне...
Иногда в сумерках я оглядываюсь по сторонам и вижу, как бродят рядом едва различимые тени. В такие минуты мне кажется, что это не ребята, с которыми я служу, а целая армия големов, ошибок, недоразумений, незавершённостей. И все они переставляют ноги бессмысленно, разобщённо, пытаясь как-то объяснить свою тоску...
Твой сын, Ванька.
Alright
Около часа ночи я сидел на остановке возле университета. Кажется, были и другие... Мы выпивали, говорили о работе, потом о квантовой механике. Помню, как серебристая от дождя лента дороги, словно прибой, вдохнула их тени, и я остался один. Стало тоскливо. Весь город будто вымер: вокруг не было ни машин, ни людей. Тогда я решил, что было бы неплохо пойти на территорию университета и посидеть там, на лавочке под соснами. В рюкзаке у меня лежали две бутылки пива и одна сигарета в мятой пачке. Это внушало странную уверенность, что мой небольшой поход будет интересным.
Так хорошо... Ты идёшь вдоль высокого забора, что окружает университет, в час ночи, слышишь свои шаги, видишь, как сверкает асфальт, потом смотришь на череду домов-свечек по другую сторону улицы: свет практически нигде не горит. На город набросили тёмное бархатное покрывало. Хватит шуметь, Яго.
Ворота были распахнуты. Я прошёл к лавочке, посидел немного. А потом решил, что будет совсем здорово, если я пойду к седьмому корпусу, в котором когда-то учился. Атмосфера на территории царила ещё более мрачная и загадочная: меня не покидало ощущение, что дорожки между корпусами и сами эти угловатые строения находятся в огромном павильоне киностудии. Вокруг снова – ни души. Шаги снова гулко разносятся в пространстве. Свет фонарей будто специально выставлен так, чтобы тебе мерещился Джейсон, хрипло дышащий в хоккейную маску, за поворотом. Это настроение поглотило меня. Я дошёл до седьмого корпуса и сел ровно напротив входа, у дальней стороны стоянки. Я смотрел на фасад здания, на тёмно-бордовую дверь поодаль. Прошло пятнадцать лет. Если он сейчас выбежит на крыльцо, увидит ли он меня? И кто из нас имеет большее право говорить о неоспоримости своего Настоящего?..
Потом внутри подул ветер, распахнулось окно... Белоснежный тюль взметнулся в воздух, задел стеклянный шар с застывшим внутри мотыльком, что лежал на полке, он покатился к краю, замедлился на секунду и упал. Сверкающие осколки на полу, лунный свет, влажный глянцевый асфальт перед седьмым корпусом...
Я помню, как пришёл туда сдавать вступительные экзамены. Голубая рубашка под мрамор, расхлябанные очки в золотой оправе. Это – отправная точка. Здесь я начну своё путешествие: покорю мир, запрыгну в шаттл и полечу завоёвывать галактику, затем – ещё одну и ещё. Бог смотрит на меня (только на меня). Вот я растираю газетами окна на отработках в августе после поступления... Комендант вручила мне стопку "Навигатора", сказала, что так на стёклах не остаются разводы. Под ногами – маленький китайский магнитофончик. Играет "Radiohead". Что за песня?.. Вертится на языке, не вспомнить... Мне нравится девушка, которая подрабатывает уборщицей. Каждое утро мы приходим раньше всех и сидим напротив друг друга в холле: она делает вид, что не замечает мой навязчивый взгляд, я таращусь просто потому, что не знаю, как нужно вести себя с противоположным полом.
Затем где-то хлопает дверь и слышатся шаги. Мне становится любопытно: иду в сторону лестницы, поднимаюсь на пятый этаж. Из дальнего кабинета доносится смех. Там сидят ребята. Je m'appelle Irene. "Второй курс, а вы все ещё произносите это "R" по-русски"... Однажды я был не готов к зачёту и написал преподавательнице французского стихотворение прямо на распечатанном листике с вопросами. Она сказала, что сохранит его навсегда. Длинные гулкие коридоры с бежевыми стенами, стоптанная охристая плитка, бетон в крупное зерно... Я пойду на конференцию по психологии. Слушать докладчиков с нашего факультета мне неинтересно. К четвёртому курсу пора понять, что я очутился не там. Квантовая механика. В каком из бесконечного числа сценариев я набрался духу и уехал поступать в Литинститут имени Горького?.. "А за такую дипломную работу, Иван, удовлетворительную оценку мы вам поставить никак не можем"...
Тогда схожу в армию. Я даже рад, что сегодня не нужно больше думать об университете, дипломе, преподавателях и оценках. Я перемахиваю через лестничные пролёты, бегу к выходу. Бог смотрит на меня. Ему угодно, чтобы я сначала отслужил, а потом закончил начатое. Шаттл будет ждать в бетонной гавани, в деревеньке с непроизносимым названием. Я открываю тёмно-бордовую дверь, выхожу на крыльцо... Солнце слепит глаза. Напротив здания у пустыря, где собираются строить восьмой корпус, кто-то сидит. Я поднимаю руку, заслоняюсь от яркого света. Незнакомец с рюкзаком на плечах медленно встаёт с бордюра. Он не отрывает от меня взгляда. Чувствую головокружение, горло словно кто-то сдавливает рукой... Я знаю этого человека, нужно срочно рассказать ему обо всём. Бросаюсь через стоянку к крыльцу седьмого корпуса, но парень с папкой в руках испаряется. В свете фонаря видны только тени от колонн, мокрые ступени и блики от телевизора в окне охранника. Ночь нежна.
Пора возвращаться домой, уже очень поздно. Я ещё раз оглядываюсь по сторонам, глубоко вдыхаю свежий после дождя воздух. Загадочный шелест времени. Настоящее. Огромная гусеница, сотканная из меня самого, расчертившая пространство вдоль и поперёк. Чёрное пятно, прорастающее цветами, на дальнем её конце. Лучше вовсе не думать об этом: можно сойти с ума... Иду в сторону выхода. Ветер стихает и тюль, словно обессилев, опадает на край кровати. В полной тишине над осколками шара вспархивает мотылёк, описывает над ними несколько кругов, как бы проверяя свои силы, наконец вылетает в окно и кружится возле меня, когда я подхожу к дому.
Что за песня "Radiohead" играла тогда, на отработках... У меня была кассета с альбомом "Ok, computer"... Барабанный шквал в припеве... Ах, да...
I wish that they'd swoop down in a country lane
Late at night when I'm driving
Take me on board of their beautiful ship
Show me the world as I'd love to see it...
I'd tell all my friends but they'd never believe me
They'd think that I'd finally lost it completely
I'd show them the stars and the meaning of life
They'd shut me away
But I'd be alright
Alright
Рыжий
В общем, шёл 2005 год. Лето. Я работал грузчиком на "Винзаводе". Уставал как собака, но домой всегда возвращался счастливым. Тогда ничто так не угнетало, как молчаливое осуждение отца, если доводилось просиживать лето без работы. А покуда я ворочал ящики с пшеничной водкой и "Колокольчиком", всё было хорошо.
Помню, как однажды подходил к дому после работы и вдруг столкнулся с человеком. Чёрт его знает, откуда он появился. Это был средних лет мужик с реденькой рыжей растительностью на маленькой голове, выцветшими бровями и лисьей физиономией. Сказать правду, он сразу мне не понравился, потому что немедленно вызвал ассоциацию с не менее рыжим охранником из супермаркета, который работал со мной годом раньше. Тип был назойливым до невозможности: постоянно что-то мямлил и подсовывал мне смятые кассовые чеки со стишками. Замысел заключался в том, чтобы я помогал "улучшить" его любовные послания к одной пышной кассирше. Но писал он так же неразборчиво, как говорил, поэтому приходилось сочинять всё самому, а в пятницу вечером наблюдать, как он тискает её за колышущиеся бока на шашлычной и сально лыбится. В свою очередь, этот охранник ассоциировался у меня с одним рыжим засранцем, который запомнился мне по смене в Дзержинском лагере глубоко в девяностых. У него были плохие зубы и привычка гнусно харкаться, раздувая зоб. Он здорово преуспел в стравливании других ребят между собой, пока однажды не перестарался и не получил на орехи. Его тогда забрала мама. Он предрекал всем скорую смерть и сучил ножками.
Так, о чём это я... меня подрезал рыжий мужик. Он ещё ничего не сделал, но уже мне не нравился. Прежде, чем я успел что-то понять, он протянул мне руку и, пожав, сказал: "Не поминай лихом. Иду топиться". Я, конечно, был уставшим, но внезапность и некоторый идиoтизм происходящего не могли меня не шокировать. "Как топиться?.." – говорю. – "Зачем топиться?.." Помню, на лисьей физиономии мгновенно расцвело удовлетворённое выражение. Собеседник мой досадливо развёл руками и посмотрел задумчиво в сторону: "Так дальше не может продолжаться", – говорит. И был таков.
Меня эта ситуация потом весь вечер не отпускала. Однако, поев, я начал задавать себе вопросы. Где он, собственно, собрался топиться? В Бурхановке? Хоть убей, не мог я себе представить чего-то подобного. А стремительность его и вся осанка говорили о том, что самоубийство должно свершиться с минуты на минуту. И какого беса он подошёл ко мне об этом сообщить? И почему на его физиономии было это довольное выражение, когда я начал недоумевать? И вообще откуда он взялся? Мне казалось, я знал всех местных забулдыг, маргиналов и чудаков. Засыпал я с мыслью, что всё это была дурацкая шутка.
Стоял август. На Винзаводе началась ревизия. Мы выгружали водку с одного склада и перевозили на машине в другой – он находился в десяти метрах. Кабина у "ЗИЛа" была низкая, поэтому постоянно приходилось либо гнуть спину, либо передвигаться на четвереньках. Кажется, я в жизни так не уставал.
Помню, возвращаюсь домой совершенно оглушённый, как вдруг передо мной возникает эта задница. Я снова не успел понять, откуда он появился. Чувствую, стискивает мою ладонь в рукопожатии, похоже, не узнаёт. "Не поминай лихом, – говорит, – иду топиться". Настроение, несмотря на усталость, было по-спортивному злое, поэтому что-то во мне, словно уберегая от дальнейшей траты энергии, автоматически придумало ответ и неожиданно озвучило его моим голосом: "Уверен, что жалеть вам не о чем. Спасибо, что поделились со мной своим решением. А теперь – идите и сделайте это!"
Как сейчас помню изумлённую и обиженную гримасу на лисьем лице... "Сделать?" – спрашивает. "Даже не сомневайтесь", – говорю и доверительно хлопаю его по плечу. Лицо напротив бледнеет, глаз начинает дёргаться... Я вижу пьяного мямлящего охранника в шашлычной. В клубах сигаретного дыма заносится полная рука и бьёт его по плечу. Кто-то, будучи под мухой, говорит кассирше о том, что стихи пишет гострайтер Иван, поэтому большой и чистой любви этой ночью у горе-поэта, кажется, не будет. А рыжий засранец из лагеря опаздывает на полдник из-за того, что у него стащили шорты, остаётся без мороженого и ревёт у кустов крыжовника.
Исчез он так же внезапно, как появился. Топиться, естественно, не стал, пропал на какое-то время. А потом снова взялся за старое. Я видел с балкона, как он подходит к молодым ребятам и девчонкам со своей прощальной заготовкой и радуется, когда ему сочувствуют. Однако, когда я возвращался с рынка с пакетом папоротника, он, вынырнув из-за угла и увидев меня, куда-то испарился. Видимо, не хотел разочаровывать тем, что всё ещё жив...
Затмение
I.
– Мама, ну помешай, помешай ещё немного...
Из-за спины протянулась ладонь. Пальцы коснулись чайной ложки и начали водить ею из стороны в сторону. Заварка поднялась со дна, закружилась, будто в танце.
– Мама, чтобы послаще. Я хочу сладкий чай.
Движения ладони ускорились. В центре кружки выросла пенная шапочка.
– Ну вот, попробуй теперь, сынок...
Четырёхлетний мальчик с любопытством заглянул в кружку, потом обхватил её двумя руками и отпил.
– Не сладко, мама, не сладко! Я хочу сладкий чай.
– Но у нас нет больше сахара, сынок.
– Тогда помешай, помешай ещё... Чай наверняка станет слаще.
II.
Крохотный мальчик в бобровом полушубке и шапочке пришёл с классом в театр. Кругом было много детей. Все галдели, бросались, чем ни попадя, щипались, плакали, смеялись. Мальчик понимал, что должен веселиться так же, потому что дети вообще должны веселиться, но чувствовал, что ему этого не хочется. Поэтому он испытывал неловкость и, пробираясь незаметно в зал на своё место, ощущал себя гадким утёнком.
На сцене стоял большой-пребольшой человек в сияющем костюме. Он говорил громко и напевно:
– Сейчас я сверну этот листок и начну доставать оттуда куриные яйца!
Мальчик смотрел на то, как его руки касались бумаги. Это были красивые руки: с вытянутыми пальцами, белоснежной кожей, проступающим узором вен. Когда они дотрагивались до белого листа, происходило что-то странное. Мальчику казалось, что пальцы, приближаясь к бумаге, менялись, сами становились бумажными и, касаясь листа, совершенно сливались с ним в нечто целое. Потом большой-пребольшой человек вдруг делал резкое движение и к нему в ладонь одно за другим скатывались куриные яйца.
– Вот видите! Каждый может сделать это! – громко провозглашал он.
После концерта, надев свой бобровый полушубок и шапочку, мальчик шёл строем с однокашниками и незаметно пытался повторить движения большого сияющего человека. Все вокруг кричали, перешучивались, хлопали друг друга по плечам, а он всё так же стеснялся того, что не хочет веселиться.
Дома он собрал все негодные для письма листки и принялся их сворачивать, постоянно представляя, как руки его сливаются с бумагой и происходит волшебство. Он гнул листки так и эдак, но яйца никак не желали выкатываться. Тогда он подумал, что, возможно, его руки слишком некрасивы для таких чудес.
IIl.
Это было в августе. Мальчик проснулся совсем рано и пошёл на кухню. Со своими попытками извлечь из бумаги яйца он уже покончил. В его распоряжении, как и до удивительного представления, был холодильник, в котором яиц было предостаточно. Мальчик вытянул из лотка три штуки, разогрел сковороду и разбил их большим ножом, каждый раз вскидывая его так, словно это не нож, а дождавшийся своего героя Экскалибур. Мальчик даже покружился в центре кухни и сделал несколько выпадов в пространство. Он представлял, что поражает свирепое чудовище. Лоснящиеся капли белка падали с лезвия на старый коврик.
Затем со стороны радио донёсся усталый голос: "Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь, пятьдесят шесть"... Мальчик вдруг понял, что голос этот звучал всё время, но обнаружил себя только теперь, когда принялся считать. Он остановился и закрыл глаза. "Двадцать пять, двадцать четыре, двадцать три"...
Потом за сомкнутыми веками словно наступила ночь. Мальчик открыл глаза и увидел, что всё вокруг побледнело и расплылось. За окном стоял мрак. Он подошёл ближе к подоконнику, не выпуская из рук ножа, и выглянул наружу. Что-то чёрное и жуткое наползало на солнце, будто пыталось его съесть. Мальчик осознал, что этот миг – очень важный и, зажмурив глаза, загадал желание. Через тридцать минут о солнечном затмении говорили по всем каналам телевизора и по радио.
IV.
– Мама, мама, а где теперь наш дедушка?
– На небушке, сынок...
Мальчик посмотрел на небо, но тут же отвернулся, потому что на небе не было ничего интересного.
– Так высоко?
– Да, сынок.
– Но как же он теперь будет рассказывать мне про пасеку, я ведь не смогу его услышать?
– А ты постоянно думай о нём... Он обещал, что если ты будешь думать о нём, он непременно придёт к тебе ночью и расскажет о пасеке.
– Во сне, мама?
– Во сне, сынок, во сне...
V.
Я вижу мамины руки... Это очень красивые руки. Они касаются моей головы и медленно оседают у платья. Мама говорит: "Сынок, иди к реке... Тебе не нужно смотреть". Я остаюсь у калитки и наблюдаю, как люди в чёрных костюмах исчезают в тумане. Над ними реет страшная музыка. Не хочу слышать эту музыку... Иду к реке. Спускаюсь по земляным ступеням, которые делал мой дедушка. Камни на берегу ещё холодные. Они обволакивают мои ступни прохладой. Я вслушиваюсь... Вода шумит, закручивается в стремнины, будоражит берег, будто смеётся над чем-то.
Что-то необычное происходит у меня в душе: я вспоминаю руки мамы и фокусника в том удивительном представлении, вспоминаю солнечный свет, заслонённый чем-то чёрным... Всё это неожиданно начинает бурлить во мне, плавиться, цвета становятся зыбкими, сливаются друг с другом. И вот уже остаётся одно только сияющее марево, и будто чей-то голос шепчет: "Тридцать, двадцать девять, двадцать восемь, двадцать семь, двадцать шесть"...
Я смотрю вперёд и вижу сквозь редеющий туман другой берег реки. Там, у самой воды, человек в холщовой робе мажет смолой лодку. Я долго слежу за его движениями: он поднимается, кружится вокруг неё, останавливается то с одной стороны, то с другой... В какой-то момент он замечает меня, ставит ведёрко со смолой на камни и распрямляется. Вокруг тихо, слышен только рокот воды под ногами. Мы глядим друг на друга: минуту, две, три...
Наконец он делает движение плечами, словно отряхивается, и машет мне рукой. Я машу ему в ответ.
Пепел и саксофон
Только звук саксофона может путешествовать по мультивёрсу, как ему вздумается: от вселенной "Твин Пикс" до моего затхлого мирка, на который у Создателя, похоже, не хватило вдохновения, и даже дальше – на свалку бракованных текстур, задушенных гирляндами ёлок, шрифтов с засечками... Один так и называется: "ABYS". Бездна то есть. Она глядит в меня со скучающей нежностью, пока Johnny Jewel перебирает медные клавиши.
Я пишу эти слова, потому что больше не могу ничего писать. Да нет же, Господи! Нечего подрываться с мест! Всё, в общем-то, хорошо. Мы с Призванием разошлись мирно. Оно оставило мне горстку текстов, я обещал не донимать покаянным трёпом во время запоев. Пускай идёт себе. Кому-то нужнее.
А у меня дел по горло, правда... Затеяли с одним клиентом ребрендинг, с другим – сайт по продаже берёзового сока, завтра придёт мастер менять жалюзи в гостиной, в воскресенье убираем дворового снеговика в коробку. С этим, кстати, вечная проблема: каждую следующую зиму мы не находим его на месте и приходится лепить нового по памяти. Даже интересно, как выглядел оригинал... У последнего был огромный круп и губищи из долек помело.
Я не говорил? У меня теперь новое хобби. Коллекционирую оксюмороны. За несколько месяцев наблюдений накопилось на целый альбом. Визуально-виртуальный как бы, ведь писать мне категорически нельзя. Иногда листаю его внутренним взглядом, улыбаюсь остроумию, с которым устроена наша реальность.
Неделю назад, например, начитавшись статей об аллергии, астме и сухом воздухе в квартирах зимой, купил два увлажнителя. Не успел их толком раскурить, как в ленте "инсты" реклама: "Немецкие осушители воздуха! Забудьте про грибок и боли в суставах!" Дело серьёзное, на следующий день приобрёл. Поставил увлажнители и осушители друг напротив друга и включил. Бубнят теперь целыми днями, выясняют чего-то. А я не вмешиваюсь: чай, сами разберутся.
Или вот... Ехал от родителей числа второго с какой-то неопределённостью на душе. Знаете это состояние? Когда стоит тебя чуть подтолкнуть, и ты можешь равно напиться до беспамятства или пробежать марафон в поддержку инициативы по реставрации поселковой богадельни. Эдакая мгла неисчислимых возможностей. И вот, вижу у пересечения Мухина и Промышленной баннер. Модненький, свежий, в стиле дудл. На жёлтом фоне – подбоченившийся гордо человечек и поверженная бутылка (вероятно, водки). Сверху надпись: "Ноль – лучший градус для жизни!" Ну всё, думаю, пора завязывать! Пьянка это вам не шутки.
Не успел толком распробовать внезапный вывод, как доехали до перекрёстка у дома. А там, между заправкой и баром, на призматроне красуется лозунг: "Наливаем точно!" Каково? Платит заправка, а выгодно всем. Я так широко разинул рот и так долго его не закрывал, что туда незаметно провалилось две бутылки кoньякa. Этим же вечером, понимаете? Настолько неопределённое было состояние.
Доча смотрит ролики про крошку Бьянку на "Youtubе" и не знает, что им пятнадцать лет. Бьянка давно выросла и судится со своей матерью за права на канал, а та судится с мужем, который, вопреки брачному договору, сделал вазэктомию (стало быть, другого ребёнка, хотя бы отдалённо похожего на звёздную дочь, родить для продолжения дела не выйдет). Во что теперь верить, куда податься? К мозгоправу?
Намедни был в больнице. Патриархальное такое здание из шлакоблока и внутренний распорядок, от которого веет палеолитом. В тусклом освещении коридоров дрейфуют бабушки в меховых шапках. Как грибы, туда и обратно: шарк-шарк. "Позвольте, я откушу от вас кусочек, Галина Михайловна! Совсем крохотный. Чтобы улизнуть отсюда в парк ярких красок на пару часов. Мне страшно, грустно и скучно одновременно. Помогите, Христа Ради!"
Врач спала лицом в клавиатуру, пока я рассказывал ей про навязчивые идеи и приступы паники. Потом выписала рецепт на антидепрессанты и вместо двери по ошибке указала мне на окно, будто намекая, что пилюли не помогут и прыгать всё же придётся. Гуманно, если вдуматься.
Таблетки не делают тебя спокойнее, как многим кажется. Они нужны для драматического эффекта. Мир вокруг рушится, как и прежде, но уже в слоумо. Ни дать ни взять кино. Ты медленно поворачиваешь голову навстречу тостеру, поэтично падающему с полки, касаешься ладонью стеклянной поверхности стола, по которой грациозно змеится трещина. Смотришь на раскачивающиеся, словно в невесомости, вкладыши ламината перед собой и думаешь: "Красиво!"
Хрипловатые междометия саксофона пронизывают мультивёрс и долетают сюда, в скучнейшую из вариаций. Специально для меня. Они пришли отпеть заветренное измерение, которое обеими ногами вязнет в шрифте, в бездне, в неопределённости, в оксюморонах. Прошу, не останавливайся, Johnny: хочу слышать этот магический мотив, пока потолок не обвалился мне на голову.
Призвание оставило нас. Оно не вернётся. Сыграй же, сыграй тот пассаж из композиции "The Flame", а я сожгу под него свою книгу.
Парящий пепел и саксофон. Что может быть прекрасней.
© Иван Ливицкий, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Ростислав Клубков. Кукольное представление. Повесть. [Рождались короли, рождались святые, начинались войны, строились города, и все это стало ничем и ушло со снегом минувших лет..] Ольга Суханова. Принцесса декабря. Рождественская сказка. [Кто-то сейчас смотрит прямо на неё, видит её, знает про каждый её шаг. Сам ли дракон или кто-то из его подручных?..] Анна Аликевич. О земном и чудесном. Эссе. [Придумывают меня, думают, я нечто невероятное, а может, внутри я в чем-то обыкновенна, и что они испытают, если вдруг откроют это...] Татьяна Горохова. "Мы живем в ожидании вишен..." Интервью с Евгением Бачуриным. [Евгений Бачурин – поэт, лирик, бард, художник. Романтик, живописец, человек изумительной музыкальной культуры, виртуоз игры на гитаре, всю свою...] Вело меня сердце в сиянье ночном... Стихи кабардинских поэтов в переводах Миясат Муслимовой. [Стихи кабардинских поэтов Нелли Лукожевой, Заремы Куготовой и Хайшат Кунижевой в переводах на русский язык.] Наталья Захарцева. О лёгкости бытия. Стихи. [Спи, моя пуговка, спи, моe солнышко. Я никуда не сбегу. Стану рассказывать сказку про Золушку с дырочкой в правом боку...] Ольга Андреева. В поисках Джулии. Рассказ. [Можно подумать, я не историю собственной семьи собираю, а пытаюсь хитростью выманить у неё какие-то секретные государственные сведения для личной...] Станислав Минаков. "Красное – это из красного в красное..." Эссе. [Сегодняшний день даёт нам новые поводы к восприятию и прочтению красок и цветовой символики войны...] Дмитрий Аникин. Пространство колокольчиков (О книге "Время колокольчиков. Прямая речь"). Рецензия. [Надо написать обо всех подборках, попавших в сборник. Для этого нужна суровая самодисциплина. Ведь в сборнике – поэты...] Ирина Кадочникова. Хаосмос. Рецензия на книгу С.К.К. "Монах слёз". [Кудрин как автор – очень неудобный. Он то пишет слева направо, то переворачивает текст "вверх ногами"... правда, очень лениво читать справа налево и...] Литературные хроники: Владимир Буев. Жизнь удалась - в кавычках и без. [Ведущий арт-проекта "Бегемот Внутри" Николай Милешкин презентовал свою поэтическую книгу "Жизнь удалась".] Андрей Ивонин. Простые вещи. [Густое утро пробую на вкус, /
на звук и цвет, на ощупь и на запах. /
Морозный воздух пахнет как арбуз. /
И будущность стоит на задних лапах...] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
