ЭКСТЕРИОРИЗАЦИЯ ОПЫТА НЕЗНАНИЯ
О книге СКК "Время Сомы". -
Free poetry, ЧБ, 2025
 |
Игорь Сатановский в своем поэтическом комментарии, предваряющем тексты книги Сергея Кудрина (СКК) "Время Сомы", отмечает: "сочинено на языке эмоций", "автор носит в дождевике булыжник" и "комментатор ... предпочитает попрокрастинировать". Таким образом, пред-комментарий Игоря верно характеризует ложный путь, на который рискует вступить читатель книги. Возникает вопрос: почему именно желание прокрастинации представлено Сатановским в качестве оправдания? Мое предположение состоит в том, что указанная прокрастинация – это невротическая реакция на читательскую тревогу, вызванную страхом оступиться при хождении по цепочке возможных трактовок, страхом отклониться от "заложенной автором идеи" и остаться "в дураках". По этой же причине комментатор вменяет СКК эмоциональную вовлеченность и потенцию насилия, которые едва ли присутствуют в тексте – невозможность с легкостью понять написанное инстинктивно заставляет превращать автора в озлобленного трикстера, противопоставлять его себе. Для преодоления препятствия в виде страха травмировать самолюбие читателя "Время Сомы" следует противопоставить авторской фигуре надежного проводника, позволяющего не угодить в ловушку полисемичности. Таким проводником является лирический автор, текстуальный СКК.
В эссе "Рембрандт" Пруст описывает, как изменилось его восприятие картин голландского живописца, стоило узнать о присутствии в этой же галереи Рёскина: "С той минуты, как приехавший издалека Рёскин вступил в зал музея, оказалось, что увидеть полотна Рембрандта стало делом еще более достойным, а для Рембрандта явилось как бы желанной наградой...". Любой читатель упомянутого эссе продолжает цепочку передачи эстетического экзерсиса, цепочку восприятий, протянувшуюся к нам от взгляда художника на собственные работы. И в случае с "Время Сомы" нам, подобно Прусту, остается лишь полагаться на созерцающего героя, переживания которого стали для нас реперной точкой. Перед нами текст, не предназначенный для его привычного восприятия через структуру значений, перед нами – эксперимент по распространению "внутреннего опыта" вовне, опыта нерешенного вне субъекта. Того опыта, который исчезнет, стоит попытаться предъявить его читателю, вынеся себя за скобки. Но уклончивая лиричность моего вступления может создать превратное представление о рассматриваемой книге как об очередном эфемерном "новом опыте осмысления поэтического пространства", поэтому я хочу редуцировать "Время Сомы" от высказывания книги в целом до содержания ее частей, дать ответ на то, что "происходит этой книгой".
Попытавшись описать, из чего состоит "Время Сомы", я неизбежно окажусь в беспомощном положении, так как тексты, представленные на страницах, нельзя отнести к определенному кластеру: верлибр? ритмическая проза? визуальная поэзия? каббалистическое послание?.. Стоит только зафиксировать фокальную плоскость для универсалисткого взгляда на все тексты разом, как книга издевательски начинает себе противоречить. Метод продуцирования слов путем внутренних инверсий, представленный в первых текстах, отбрасывается автором уже через несколько страниц, немилосердно оставив нас собирать несовместимые пазлы. Семантические координаты, которыми задается мифическое пространство (породившее эту книгу как реакцию на последнее), выстроены абсурдистки: в этом мире нет ни цельных субъектов, ни цельных объектов – все шизофренически раздроблены самими собой. Сам автор квазилиричен – невозможно сказать, где заканчивается бытие героя книги и начинается жизнь СКК (далее, для обозначения этой биполярной системы, я буду употреблять слово "квазигерой"). Например, достаточно указать подзаголовок одной из частей "тристихи моей товарки Ани Анимы независимой религиоведки", где, очевидно, все три качества Анимы вступают друг с другом в противоречие (ни в коем случае не отрицая право придерживаться левых взглядов и быть свободной от институций религиоведкой-поэтессой). Или как может ускользнуть от читателя противоречиво-ироничный опыт осмысления квазигероем божественных эманаций в части с названием "Мутации психонавта-каббалиста", в которой сфирот представлен черным прямоугольником с шириной, увеличивающейся по мере возрастания порядкового номера "скрытых путей" Сефер Йецира. Над всеми же текстами растянуто лоскутное покрывало различных мифов, прошитых неологизмами и жаргонизмами, употребляя которые, квазигерой выражает презрение к ближнему и создает удивительное ощущение взаимоксенофобии.
Но воздержимся от взгляда на "Время Сомы" как на сборник речевых экспериментов или литературный перфоманс и вернемся к исследованию опыта на поле оппозиции автор-читатель. Книга "Время Сомы" – это иллюстрация тезиса Маршала Маклюэна: средство и есть сообщение. Причем если мы переводим разговор в эту сферу определений, то "Время Сомы" является "холодным медиа", требующим участия читателя, паразитирующим на несводимой герменевтической интенции нашего мышления. Попробую изложить несколько иначе: как представляется, автор ставит перед читателем задачу разгадать метаидею его высказывания, задачу, грамотно направляющую желание к декодированию, внушающую пароноидальное чувство deja-vu (знаковость текстов СКК кажется знакомой, но отсылает в принципиально иное поле смыслов; перед нами ложный "след" в дериддианском значении этого слова). Мы, подобно персонажам "Маятника Фуко" У. Эко, ищем языковой ключ, который устранит разрозненность и явит перед нами столь излюбленную "цельность". И если мы все же решились погрузиться во "Время Сомы", то нам приходится придумывать шифры, методики, даже математические модели чтения, рассчитывая все же вскрыть спрятанную от прокрастинирующего "обывателя" тайну. Безусловно, при таком подходе нужный шифр рано или поздно будет надуман нами, после чего мы с легкостью примем фантазм за искомую разгадку. Однако в следующей же части весь наш проект мгновенно рассыпется. Да и в самом тексте нас предупреждают о такой опасности, Достаточно обратить внимание на то, сколько злой сатиры обрушивается в книге на эзотерику (точнее – буржуазное к ней стремление), чтобы заметить подвох. Наше комичное желание оправдать непонятное тайной, подменить ею знание – вот что сравнивает квазигерой с опьянением дешевым алкоголем (данный образ присутствует во всех 26 частях книги, даже в той, где представлен прямоугольный сфирот). Язык квазигероя, подобно мистику, хаотично прощупывающему очередной миф в поисках эстетически угодной ему правды, готов к любой метаморфозе, лишь бы не оказаться в однозначности, пугающей своей возможностью ошибки. И если вернуться к метафоре опьянения, невозможно не обратить внимание на значения слова Сома. С одной стороны – это божество сокрытой Луны, воплощенное в дурманящем напитке, с другой – тело. И если про охмеление эзотерикой уже сказано, то что же такое в семантическом ряде автора "соматическое"? Не сложно будет заметить, как в текстах СКК именно тело вовлекается в желающие поля разнообразных практик, уродуется ими, подвергается с их стороны насилию. После чего счастье бестелесного опыта оказывается оправданием произошедшего, при этом тело испытывает ожидаемые страдания аутоампутации. Если первое из описанных значений Сомы влечет персонажей книги в забытие, то второе страдает от похмелья, подвергается инверсии и обессмысливанию. Впрочем, ирония автора указывает и на то, что такой эффект при должной простоте можно представить себе как "состояние откровения". Но в текстах "Время Сомы" мы может найти следы еще одного тела – тела, преобразившегося под воздействием настоящего знания, того тела, о котором квазигерой мечтает, но которое никогда не может обрести, тела, кастрированного контактом с мифологическим. Его поиски – вот опыт, осмысляемый СКК.
Чтобы описать боль от необретения знания и продолжить выбранный путь редукции, стоит сказать о принципах построения части "Время Сомы" в закрытом от прочих частей состоянии. В качестве примера я практически случайным образом выбрал "За стойкой палладианского бара", Итак, перед нами разворачивается маленькая "новелла", интонационно напоминающая о Джойсе (в частности, напоминающая о главе "Быки солнца" из Улисса) с его вакхическим развитием языка на фоне тривиальных событий. СКК описывает историю обиды на чужое пространство, историю своего чувства ревности по отношению к феминизированному миру. Герой не может различить, где алкоголь переходит в мистику и наоборот, что есть хмельное бормотание, а что заклятие. Язык повествования тоже находится в подобном смятении: он тщится найти подходящие определения, собрать происходящее в нечто напоминающее историю. Но, как известно, вакханалии не доступны мужчинам, от этого в тексте слышна интонация мизогинии квазигероя с оттенком обиды (а в мизогинии всегда есть этот оттенок). Обиды, в которой он честно признается: "Прозорливицы нарасхват, вы упивались сомой, покудова мне доставался вермут!". Обиды на испытывающую боль пустоту знания, пустоту, противопоставленную презрению к лживому прозрению, к неразумию. СКК расставляет знаки столь ярко, что читатель обречен судорожно искать "скрытый" смысл. Он перечитывает тексты вновь и вновь, следя за хаотичными упоминаниями Кроули, ведьм, самурайш, он всматривается в язык, надеясь найти ответ в его развитии. Читатель надеется отгадать, к каким именно событиям этот текст может быть указанием. В своем желании отыскать наконец успокоительное понимание читатель попросту забывает, что перед ним художественный текст, а не система дифференциальных уравнений. Кроме того, эта часть издевательски заканчивается ссылкой на Федеральный закон о Рекламе, что заставляет и без того испуганного читателя включать в заданную систему дискурс критики общества потребления.
К чему принуждает СКК этой розгой из означающих? Перед нами "открытое произведение", доведенное до абсолюта. Это – рассказ, унаследовавший от постмодерна неиерархичную структуру, но презревший диктатуру интертекстов, смыслов как таковых. Перед нами голое письмо, которое само оборачивается в прием "остранения" и обретает связность, только если мы заменяем свое восприятие восприятием автора. Перед нами разворачивается сам опыт невозможности обретения знания.
Но не следует воспринимать "Время Сомы" лишь как манифест текстуальности "внутреннего опыта". Данная книга также есть и признание в безответной (а она всегда такова) любви к литературе как практике. Желание поделиться этим понятным, но неспособным быть понятом чувстве, поведать о переживании, в котором нет фиксированного входа и выхода, "Чтобы написать замечательное любовное письмо, ты должен начать писать, не зная, что хочешь сказать, и закончить, не зная, что ты написал" – сказал Ж. Руссо, а СКК принял за метод. Впрочем, если в поисках поддержки вы захотите разделить это письмо со своим вполне материальным партнером, Вам следует учесть:
а) при чтении вслух "Времени Сомы" Вы и партнер – из-за своих тщетных попыток выговорить очередной изощренный словесный конструкт автора – перешагнете смущение и испытаете нетерпеливую страсть прерваться, которая, конечно, сама по себе является способом скрыться от возникшей при чтении тревоги, страсти, заместившей упомянутую ранее прокрастинацию.
б) если Вы делите досуг с человеком, питающим слабость к мистицизму, оставьте эту книгу для чтения наедине с собой. В противном случае, Ваш партнер может навсегда отправиться отыскивать число Пи в количестве кирпичей, заложенных в основание пирамиды или слишком увлечется предсказаниями части "Похмельные прорицания".
Завершая свое несколько сумбурное высказывание о "Времени Сомы", считаю должным заметить, что книга эта является, помимо смелой попытки манифестации мысли через опыт мышления, еще и объектом философии как науки. Представьте, что Ж. Делезу сказали, что существует книга, являющаяся атрибутом, но избежавшая предикативности – я думаю, что "Логика смысла" дошла бы до нас в иной редакции. "Время Сомы" – это и обвинение в "мистическом запое", и наслаждение "интеллектуальным похмельем", состоянием бездейственности рассудка, моментом, когда он явлен нам беззащитным. В самом начале я использовал оборот "происходит этой книгой", преследуя цель подготовить себя к заключительному тезису: "Время Сомы" – книга-ситуация: ситуация авторства, предоставленная читателю, ситуация переживания опыта. А некоторые тексты, к примеру, на мой взгляд, самый блистательный – "Став Папой Бенедиктом XVI", являются еще и ситуацией немого высказывания. И то, что сам Сергей наверняка бы не оценил такой мажорной ноты выводов рецензии, добавляет развернувшемуся опыту пикантности.
© Алексей Ларионов, 2025-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2025-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Екатерина Вольховская. Львиная доля. Рассказы. [Есть такие совершенные создания, которым всё идёт и всё прощается. Их любят абсолютно все женщины и большинство мужчин...] Владимир Алейников. Сокольники. Эссе. [И погода была – хорошей, и нисколько не уставала все красоты поры осенней, вместе с явными чудесами, нам, друзьям, собравшимся вместе, здесь, на воле...] Надежда Гамильнот. Бунт как искусство (О книге Анны Горенко "Королевская шкура шмеля"). Рецензия. [О новой книге из мемориальной серии "Уйти. Остаться. Жить", посвящённой поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX - начале XXI веков.] Евгений Толмачёв. "Пора дать писателю официальный социальный статус". [Интервью с поэтом, прозаиком и публицистом Станиславом Минаковым. / С писателем мы поговорили о блеске и недугах современной русской...] Сергей Сутулов-Катеринич. 17 мгновений войны. Асимметричный цикл стихотворений. [Любая бойня – мимо воли Божьей: /
Помимо, но во имя сатаны. /
Прапрадед правнучонка уничтожит – /
Мальчонку, не пришедшего с войны...] Алексей Григорьев. Не далее как в этом январе. [бублики, бараночки, конфеточки, /
водочка, водичка, колбаса. /
были мы смешливыми поэтами, /
стали мы (ненужное – вписать)...] Михаил Ковсан. Радость большая. Рассказ. [А у соседей снизу радость большая. Не веселье, конечно, и тем не менее. Груз с плеч. Камень с души. Не сравнивая, что очень понятно, но груза кусок,...] Татьяна Горохова. Донкихоты духа. Эссе. [О Володе Курдюкове и его сыне Никите Кникта. / Владимир Курдюков – художник, который всю свою жизнь посвятил искусству, очень много работал:...] Юлия Великанова. Книга, пугающая с пользой (О романе Эдуарда Резника "Мой маленький Джей"). Рецензия. [Ещё одно понятие сейчас добавилось в нашу реальность – коллективное исцеление психики. Свою лепту роман в это наиважнейшее дело вносит.] Литературные хроники: Антон Ровнер. Пять поэтов, хороших и разных. [18 серия цикла "Вечер авторов хороших и разных" в Культурном центре академика Д.С.Лихачёва в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри".] Марина Намис. Травяные наречия. [Ночь пока вселяется в нас, /
пока /
я снимаю азбуку с языка, /
вьюга снежным кругом обводит дом, /
говори на белом, на небылом...] Евгений Степанов. Будь что будет. [Я жил без пустословья. /
Любовь текла по венам. /
А то, что не любовь, – я /
Считал второстепенным.] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
