ОДНАЖДЫ ЧЕРЕЗ МНОГО ЛЕТ НАЗАД
Конфеты и хлопушки, настоящий Дед Мороз, Кощей Бессмертный, Снегурочка, Снеговик и Баба Яга, танцующие маленькие девочки в белоснежных платьицах – танцуют яркий и волшебный танец снежинок. Все по честноку: мама с красивой укладкой и напомаженными губами, запах пудры сшибает с ног и ставит выше облаков, и ты летишь своими ощущениями выше небес к предвестникам будущего, которое еще не разломанный пирог на столе подвыпивших гостей, решающих твою судьбу.
Однажды через много лет мой дедушка звонил в дверь с другом, чтобы починить швейную машинку, а я уже была не одна. До того я была еще не одна, со сногшибающей фантазией о замужестве и счастье. Дуреха с цветочками в глазах, в маминых бусах поверх миленькой кремовой кофточки, – ну чисто кремовый торт для волчьих зубов. Так и сказала соседка, бабушка девочки Саши: "Не по твоим гнилым зубам этот кремовый торт! Ступай по добру, но коль прошел грязными ботами – не возвращайся!"
И не вернулся. А сердце моё забрал себе амулетом на ключи от дома. Бабку старую послушал соседскую. И плакало оно, маленькое и алое, в его кармане с запахом жареных семечек. При встрече он пошутил: "Это сердце – жареное".
Мне тогда захотелось стать бабой Ягой и зажарить его сердце, как он "зажарил" моё, прогуливаясь с какой-то женой, на которой "надо" было жениться для родителей и коллег.
Эту стену я двигать не стану. При встрече подарила ему банку варенья и корзинку печенья, и заодно книжку Аркадия Гайдара.
А за год до того...
Виноградная кисть из прозрачного стекла, полная красивого одеколона. Не знал, куда деть. По мальчишеской привычке протрепался с дружками-сокурсниками и потерял благость мира: не мила стала девчонка, а ведь хорошая была. Надежная. А его мама сказала, что мы дураки молодые, не ценим своё время и теряем возможности подняться по статусной лестнице. Далась нам ее лестница. Точнее, мне не далась из-за стремления к нежности, детскому лепету, вязаной пуховой шапочке из кроличьего белоснежного пуха.
"Ну и что тебе этот пух, – ободрали кроликов, скрутили нитку и связали. А клубок валялся на полу, может", – мать его учила уму-маразуму.
Кто только ее родил, такую деревянную...
Познакомилась не с ее, а с его бабушкой, на расстоянии. Он сидел с бабушкой на лавке в больничном саду, была поздняя осень. Ядовито-желтый берет на скрюченной старостью фигуре и посадка головы орлиная, гордо несущая свою еврейскую голову, бабушка. Не грозит ей стать прабабкой, злая слишком. Иврита не знаю, надо учить, и идиш заодно. Но тогда все равно я для нее буду курёнком на разделочной доске. Вечный курёнок у кипящей кастрюли ее гнева на жизнь. Бедная, с огромной пачкой ненужных ей денег под матрасом. Полосатым, как ее жизнь, каверзная и горькая, без новогодних конфет в ленинградском блокадном чемодане, полном крупы, – значит, жизни. А чемодан этот от сверхчестности не тронули, не приоткрыли даже. Это же не их личный чемодан, принесенный уезжающим соседом. Только крупа, на которую мышь обиделась. Умирали от голода, но с высоким чувством собственного достоинства. А чемодан потом нашли и плакали над ним, припоминая, как умирали от голода, но не тронули полный крупы чемодан. Не могли тронуть чужое Интеллигенты до мозга костей. Только один из них потерял жизнь умным и честным.
Несчастная мышь, серая и веселая, которая хвостиком махнула.
О сколько побила яиц эта мышь! Сколько масел разлила, – вон, смотри в окно: вся дорога умащена. Розы желтые обмякли и повисли головами, и выбросили их на помойку, эта старая... туда и сказала их выбросить, когда они были свежими и стояли у нас на подоконнике, озаренном солнечным светом, как жаром печки. Ночью – луна активно сливала свой волшебный свет в наши бокалы с облепиховым соком для иммунитета.
А мама как-то быстро состарилась и превратилась в бабушку, а потом в прабабушку. Сидит теперь в памперсе и вытирает ложку от супа. А есть не хотела, таблетки пить не хотела, и памперс не давала менять. Сушила. Она тоже еврейка, мама. Еврейка в памперсе – это бомба замедленного действия. Менять не даст. Сушит. Ждет, когда подсохнет.
– Дождешься, – говорю ей, кожа заболит. Давай, расстегнем памперс и снимем, мам, ты же у меня Заинька, медсестра в больнице сказала так, и ты ее слушалась.
Двадцать минут назад я дала ей лекарство от деменции. Теперь она в очках – почти академик Курчатов. Бедная моя, милая.
Мы гуляли, как мартовские семейства кошачьих, а мама и бабушка слезы лили, каждая у своего окна. И рассказать-то им нельзя: всё вывернут наизнанку, всю любовь, и положат сушить на батарею. И пролежит она до скончанья веков бывшим белым зайцем, но внутрь мехом, а наружу – кровью. Они уж, родственнички, постараются для этого. Поскребут сусеками соседей и очевидцев с пачками компромата.
А теперь сидит и капризничает, как принцесса на горошине, на памперсе своем. Всю жизнь хранила и берегла. Добереглась: дочь – одна, как перст. И этим "перстом" она погоняет:
– Давай быстрей! Давай, давай!
Заколебала своим "даваем". Умереть остаётся только, растянувшись от усталости, споткнувшись о ее клюшку.
Откинулась на диване, застеленном для нее чистым бельем, взяла со стола пластиковую банку с орехами – и наяривает, хрупает ими.
Я от усталости уже не могу спину выпрямить. Умру, не дойдя до дома. Но, собравшись с силами – ей: "Ты и орешки любишь, Заинька моя?" А Заинька с хитрющими лисьими глазками "сверк" так, и к моей неожиданности – подействовали самые сильные таблетки от старческого слабоумия: "Какая я тебе Заинька!.."
Я чуть не упала. Осталось только включить запись старого советского гимна и пойти назад в будущее за пятерками по всем предметам.
15 января 2024 г.
© Елена Сомова, 2024-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2024-2026.
Орфография и пунктуация авторские.
| НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ" |
|
 |
| Борис Бюргер. Айфон. Петербургская повесть. [...А где-то через полгода по Юго-Западу поползли очень странные слухи: якобы некий плюгавенький клерк (ростом, правда, в три метра) отбирает у...] Вахтанг Чантурия. Двери открываются. Рассказ. [Поезд дальше не пойдёт, ибо мир кишит змеями в самых разных обличиях их...] Лев Ревуцкий. Ещё раз о женской любви и коварстве, или почти реальная история Дульсинеи из Тобосо. Рассказ. [...история их любви, как и история Ромео и Джульетты, Орфея и Эвридики, Тристана и Изольды, навсегда войдёт в историю.] Ингвар Коротков. Соевая конфета в красивом фантике (О премии "Слово"). Статья. [Давайте посмотрим, кого же выбрали нам эксперты – мэтры поэтического слова – во втором сезоне "Слова". И какие поэты олицетворяют для нас, читателей,...] Наталья Перстнёва. Медленный город. [Будет дождь, будет ливень с июньской грозой, /
Хлынут реки, исчезнут дороги. /
Мы пойдём по реке, мы вернёмся домой /
По воде, как последние...] Георгий Чернобровкин. Горсть времени. [О, если б только знать, как дышится легко, /
когда вслед немоте встаёт за солнцем слово /
и льётся облаков парное молоко /
над родиной, и свет,...] Елизавета Григ. Счастье улицы Эйнштейна. Рассказ. [Есть такие двери, что остаются под замком всю жизнь. Одну я неожиданно открыла, решив перейти улицу, и застряла на дороге...] Яков Каунатор. Реинкарнация (Борис Рыжий). Эссе. [О жизни, времени и творчестве Бориса Рыжего - эссе из цикла "Пророков нет в отечестве своём...".] Борис Кутенков. Об одном стихотворении Александра Куликова. Статья. [Нехитрое и даже традиционное по форме, оно даёт повод для рефлексии на разные темы: и об интертексте – давно волнующей нас проблеме реминисцентного...] Владимир Буев. "Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!". Рецензия на книгу Евгения Попова и Михаила Гундарина "Василий Макарович". [Сам бог велел по поводу книги Попова и Гундарина отписаться, что я и сделал (в этом месте можно улыбнуться).] Евгения Ушенина. Святому Франциску. [я говорю: /
в этой земной глуши не стой у меня за спиной /
давай лицом к лицу когда не просят за себя /
а перечисляют всех даже тех кто не...] Анна Стрельникова. Пурпур ночной. [внутри поэта подклад из кренделей /
с присыпкой из стекла перебитого: /
одна строка насильно милует /
другая вышивает на погребах кресты] |
| X |
Титульная страница
Публикации: | Специальные проекты:Авторские проекты: |
