ПОСЛЕ  ПОЛУНОЧИ  СЕРДЦЕ  РИСКУЕТ * ЗАКАТ * По-английски меня не зовут... * Я гость в этом доме, где редкие смены... * Ты родился с печалью в глубоких глазах... * Георгием меня ты назвала... * Мне танцевали девочки в саду... * Там, где ветер с дождем по широким полям... * Платье вечернее. Мыслей прочтение...   * И осенней порою предстанет нагой... * Еловые ветви склонились под тяжестью снега... * В сорок пять, как из-под ножика... * Где синь с небосвода стекает... * После полуночи сердце рискует... * Курочку-рябу кухарка несла... * Я скажу тебе, мон-шер... * Буря мглою небо кроет... ЗАКАТ Александру Казанцеву Драконового дерева еще сочится кровь, и солнце обрело ущербность полукруга, подобие свое роняющего в ров. И у меня совсем не стало друга. Картины полдня сняты со стены, короткие лучи погашены в чулане, где кисти и бинты случайно сожжены, и не чем врачевать пейзаж в оконной ране. _^_ * * * По-английски меня не зовут. Мой акцент не рифмуется с центом. Далеко, далеко за рассветом в моем доме чужие живут. _^_ * * * Брату Я гость в этом доме, где редкие смены обоев не тронули старые стены. Рассохся паркет. Как на шатких мостках, качается мебель на прежних местах. Хранит монотонный мотив холодильник и горсть сухофруктов лесных молодильных... И, грушу сухую зажав в кулаке, сбегаю к заросшей осокой реке. Покамест удод проверяет дуду, я илистым дном средь кувшинок бреду туда, где сквозь пальцы уходит плотва, и солнце весло переломит на два куска, и согреет уключин ключицы, и лодка на обе лопатки ложится, и цапля застынет речною корягой, пока рассчитается с ветром отвагой мальчишечья кровь пополам с молоком, но бабочка вздрогнет засохшим крылом, и время опять заскользит налегке, а груша сухая размокнет в руке. Я - гость в этом доме. Он, вместо преданий, сгущенкою потчует воспоминаний. _^_ * * * Ты родился с печалью в глубоких глазах и гуляешь по городу в темных очках, где крещён небосвод над годами, обреченными выть проводами. На осенний сезон заведен циферблат. Что забыл - то напомнит встревоженный брат, коль бредущая следом тигрица дней прошедших сверкнет небылицей. Без оглядки на небо уже не спастись. Над Нью-Йорком гудит вавилонская высь. И лекарства от каменной боли в междуречье из каменной соли. _^_ * * * Георгием меня ты назвала. Георгия среди зимы рожала, когда еще болезненно лежала в остуженных подглазиях зола. Зола войны... Нечаянно коснись - взлетала и на черный хлеб садилась. И, плесенью цепляясь за карниз, как остриём пронизывала сырость... Сердечной болью отзывался брат. Спартак - он звал себя, дом ощущая пленом, и предстоящих подвигов набат по юношеским растекался венам. А ты, придав полуночи штрихи от лампы керосиновой, украдкой влюблялась в дневники его, в стихи... Заложенные в памяти закладкой войны, они еще откликнутся в безвестье, когда молчат холмы и города... На снимке только желтое предместье осталось довоенным навсегда. Ты - девочка в панаме средь мальчишек, грызущих яблоки веселою гурьбой. И брат, у брошенных на землю книжек, фасонит стойкой книзу головой. Пройдет немало, и, обняв колени, в любимой позе сядешь на кровать, а этот снимок теплый день осенний вернет из юности в альбомную тетрадь. И всех, грызущих яблоки со вкусом, коснется холод каменных перил... И защемит печаль по ним - безусым, кто души в гимнастерки нарядил. Метель метет по сумрачной дороге, ни дома отчего, ни сада, ни кола... Как уберечь рожденного в тревоге? ...Георгием меня ты назвала. _^_ * * * Мне танцевали девочки в саду, как будто чай китайский подавали, и вышивали золотом звезду - мою звезду на неба покрывале. И утро за далекою рекой, где звонким песням не угомониться, цветною было венчано дугой, и ранние выпархивали птицы у самых ног, и девичья рука владела всем теплом материка.... _^_ * * * Лере Там, где ветер с дождем по широким полям клонят сочные травы волнами, ходит юная дева и гривы коням оплетает живыми цветами. Голубой акварели добавит мазки с полотенцем веселое солнце. И бросает красавица вверх васильки, и кружится одна, и смеется. Семь цветов растекаются в небе дугой и звенит золотая карета - это август поделится с маем дудой, чтобы длилось прекрасное лето. Белогривые кони катают ее. Напевают ей белые птицы. И от счастия бедное сердце мое разбивают колесные спицы. _^_ * * * Платье вечернее. Мыслей прочтение. Нам танцевать суждено и порвать с юностью. И, обретая прощение, гостю в гостинице не пировать. Черная липа и рамы оконные. Запонкой канул в неведенье страх. И бесшабашно повис на руках, мальчик, сжимающий прутья балконные... _^_ * * * И осенней порою предстанет нагой наша улица, узкой поднявшись дугой, над озябшим районом, стволы-молодцы поредевших деревьев, её за концы непременно удержат, так в детстве вдвоем мы вертели скакалку. В разбуженный дом шкодный ветер запрыгнет, и даст стрекача по ступеням наш пес, но сверкнет сгоряча, ограждая, строка, и закружит у люстр, поднимая тебя пятерней моих чувств. _^_ * * * Еловые ветви склонились под тяжестью снега. Во власти узора морозного блещет стекло. Героя настигла в подушках беспечная нега воскресного утра. Дороги вокруг замело. Проснувшись, оставленный миром читатель, усы поправляя, изящный монокль достает и видит, как будто подзорной трубы обладатель, что женщина берегом южного моря идет. В соломенной шляпке. Летучее схвачено платье у пояса, шелковый бант с пояском. Ах, жаркое солнце! Ах, женщины милой объятье, и шепот прибоя с нагретым на солнце песком... Что может быть слаще - ронять кожуру мандарина, забыть о прогулке, оставив в шкафу галифе, подняться с кровати, чтоб сесть и читать у камина, и свечи зажечь, как для встречи в приморском кафе? _^_ * * * В сорок пять, как из-под ножика, дней бежит сороконожка. Без оглядки чешет пятками, как от стрельб сорокопятками, сладка ягодка опять. В сорок пять у каблуков - сорок сороков стрелков. Улетают Китайгородом, пролетев над Чайна тауном, из сорочек с душным воротом наши сорок пять, нокдауном _^_ * * * Где синь с небосвода стекает, соленым простором растрогая, в коралловых рощах гуляет пила-камбала длинноногая. Прозрачен у рыб и рептилий купальник и даже открыт, и если она не распилит, то бронзовым телом пронзит. Хвостом поведя у колена, сачок доведет до бела. Чурайся прелестного плена ведь рыба она - Кабала! И я, как безусый тунец, плыву от порочного зренья, смущаясь, как будто крестец торчит, словно знак ударенья. _^_ * * * После полуночи сердце рискует в прошлом наощупь подслушать Кадиш. Или чужую цитату раскурит... Любишь - не любишь, а хочешь в Париж. Любишь - не любишь. Менять - променяешь мрачную пустошь на сонную тишь. После полуночи сердце тоскует, взяв на прикус электронную мышь. _^_ * * * Курочку-рябу кухарка несла. Стыд отражался в луже. Съели с тобою все ягоды зла, мир не становится лучше. Мальчики гибнут. А в Кремль-брюле непросыхает начальство. Бешенный бродит шакал по земле и обращает в шакальство. А над нагорным высоким плато мирно кружит воробей. Смотрит как пишет, сидя в пальто, "Русское поле" еврей. _^_ * * * Я скажу тебе, мон-шер, С прямотой, Нализавшись некошерным, Как портной, Я бы Лизу по Лендлизу Заказал. Чтоб в Черкизово С базара - на вокзал. Что нам бредни, Мона Лиза, Про заём. Шаг с оконного карниза - Водоём. Брень-брень-бренди, шерри-бренди, Асти-страсти... Греки сбондили Елену. Ах, еврейские напасти... _^_ * * * Буря мглою небо кроет. А пиит пером скрипит. Кошка от подножки воет - в марте всякий материт. Как Кащей, без щей зачахнет русский дух, где Русью пахнет. То ломая палисадник с берегов, родной, не Вы а, надменный, словно всадник, гость пришел без головы, и, как рыжая каурка, Нюрка стала брызнув хной. Выпью горя... -Где же бурка? Ходит с голою спиной. _^_

© Георгий Садхин, 2007-2026.
© Сетевая Словесность, 2007-2026.