НЯНЬКА МОЯ СЕМИГЛАЗАЯ
йольское
украденное время под уздцы
ведут куда-то – знамо, на ночлег.
орехи, шишки, звёзды, бубенцы
смиренно спят, завёрнутые в снег.
в сугробы, как в игольное ушко,
дорога вдета – и кому из нас
не кажется, что дом недалеко
и есть куда вернуться хоть сейчас?
гуляет ветер со смычком окрест –
по случаю скрипач и шерстобит.
идёт охота к перемене мест
по следу – и в олений рог трубит.
над пеленой, сокрывшей неуют,
шарами новогодними висят
лиловый свет, которым нас убьют,
и золотой, которым воскресят.
_^_
пруды
пока в янтарные меды
не заползла полынь,
ясны октябрьские пруды,
как мартовская синь.
как будто вымыли окно
в погожий выходной –
а вот и гривенник, на дно
заброшенный весной,
и три берёзовых листка,
синицы стылых вод,
клюют не кашу – облака
и не спешат в полёт.
о чёрные коряжины
сломалось столько вил...
кто отразился – важен ли
тому, кто отразил?
_^_
ветер
... когда не случилось родиться
и жить – по чутью, не уму –
ни рыбой, ни зверем, ни птицей,
придётся учиться всему,
что делает их совершенней
и неуязвимей для зла...
у памяти в двадцать сложений
ни паруса нет, ни крыла –
кораблик или самолётик
из мёртвых гербарных газет,
забывший о крови и плоти,
земле посылает привет,
где ясени – тощие волки,
тоскуют о воле иной...
то ветер никак не умолкнет,
блажит, как душевнобольной, –
бросается, всем неподсудный,
на каждый оброненный звук,
и ловит условное судно
железными крючьями рук,
и вертит обрывок бумаги,
в бою уцелевший едва,
и нас, типографские знаки,
сложить не умеет в слова.
_^_
узелок
кого забыли наперёд –
того отыщет снег:
по спящим улицам пройдёт,
как бывший человек,
минуя сеть бродячих свор,
сбиваясь на полёт,
заглянет в каждый божий двор,
где все наперечёт,
и ночь, отбросив лунный нож,
сболтнёт – твоя взяла! –
о том, чьё имя не прочтёшь,
не раздобыв тепла:
куда-то наискось и ввысь
несла его строка,
да только буквы напились
парного молока.
пока врубается конвой
в раскидистую тьму,
не признавайся, что живой
покуда, никому –
назначат суд, объявят срок,
отправят налегке...
и снег завяжет узелок
на скомканном платке.
_^_
читая Гоголя
Гоголь не Гоголь, а дело, похоже, швах.
кто нас призвал в завязавшейся заварухе?
панночка, истлевающая на глазах?
Брут, одуревший от ужаса и сивухи?
нас не будили – неслышимое не спит,
не выкликали безликих и безымянных.
так и остались – никто никому не квит,
так и ушли – окаянная с окаянным.
ночь не тиха была, а, как всегда, глуха,
и до того нам обед показался лаком,
что не расслышали дальнего петуха –
вот и застряли в окне между тьмой и мраком
у алтаря.
...а в кулисе наискосок
кто-то готовится к выходу на поклоны.
брызжет со сцены на публику липкий сок,
клюквенный с виду, а если лизнуть – солёный.
_^_
камень
не провожали – гнали старый год
и сумрачно присматривались к новому:
мерещились то мор, то недород,
то ставшие полушками целковые.
но вот однажды как из-под земли –
к жилищам ли, к овечьему загону ли –
морозы, словно волки, подошли,
пощёлкали зубами, да не тронули,
и начало светлеть – из хмарных ям
помалу солнце вычерпали ложками,
и небо нам, оседлым воробьям,
подставило ладонь с крупой и крошками.
дом курит, выдыхая от себя
колечки дыма – то наверх, то в сторону,
но не о смерти в вышине трубят
четыре поделивших волю ворона –
о том, что подступает век иной,
так долго жданный и уже не чаемый,
и беззащитен камень временной
перед лицом травы неиссякаемой.
_^_
Лукашин
вот-вот от фарша лопнет рыбья шкура,
от пирога отщипан кем-то край,
горланит ящик, полный трубадуров,
как выражался граф де Монмирай,
салат украшен, а потом расквашен...
... а я уже второй по счёту век
гляжу, как возвращается Лукашин
к себе домой под бутафорский снег.
привидится: который год иду я
в чужом краю куда-то на постой
под мерное гуденье ветродуя
по новогодней улице пустой.
там кто-то говорит по-панибратски
изменчивый – с инвариантной мной
из маленькой квартиры ленинградской
по адресу реальности иной,
где мутный день приподнимает веко
и не погладить вдруг по голове
пока ещё чужого человека,
нечаянно заснувшего в Москве.
_^_
ковчежное
скоро пора предъявлять подорожную –
встретит псоглавая стража ковчежная.
если загадывать – то невозможное.
если отваживать – то неизбежное.
крадом подкатится под ноги, подлая,
и опрокинет змея-гололедица.
над головой, словно силы бесплотные,
зимние звёзды пронзительно светятся,
будто бы путы созвездий разорваны:
нет Ориона, Тельца и Возничего.
как ни настраивай трубы подзорные –
небо растёт и меняет обличие,
будто уже на исходе бескормица
и на пороге цветение вешнее.
ладилось долго, да быстро исполнится –
куль завязали, да брюхо прорешливо.
как по морям-по волнам не трепало бы
дом с затворёнными наглухо ставнями,
каждую ночь на смолёную палубу
звери выходят – и машут оставленным.
_^_
капкан
это только у скрипок немного нервно,
а обученные по гештальт-методе
не терзаются грубой тоской пещерной –
отпускают и молча в закат уходят.
просто сменятся точками запятые
(ну и где же тут плач и зубовный скрежет?) –
щёлкнут в воздухе ножницы золотые
или нож канцелярский листы разрежет,
и начнётся свобода, какой не ждали,
потому что привязанность – пережиток
тех времён, когда землю ещё пахали
бороной и серпом пожинали жито.
не услышат мольбы, не попросят денег:
раз попался – сиди на цепи, калека.
вот и ходишь, инстинктов безмозглый пленник,
притворяясь воспитанным человеком,
о таком не поведаешь эскулапам –
разве между своими, сиречь волками:
отгрызаешь зажатую сталью лапу,
а она отрастает – опять в капкане.
_^_
клубки
однажды не вернётся кот –
съедая день за днём,
неделя целая пройдёт
за мыслями о нём,
а как минует день шестой,
привидится во сне
твой дом, пока необжитой,
с корзиной на окне,
в лукошке – пёстрого пестрей –
клубки нашли приют:
там души всех твоих зверей
свою хозяйку ждут.
узнаешь каждого сей миг,
не вглядываясь в цвет, –
как будто выйдешь напрямик
из тьмы дорог и лет
и, вспомнив порванный чертёж
и брошенный ковчег,
ты имена их назовёшь –
и воплотишь навек.
_^_
поплавки
очистив садовые грабли
от мертвенной лиственной ржи,
один уцелевший кораблик
норд-осту в ладонь положи.
и пусть заштрихованы лица
и сломана сгибом строка –
прочтётся кем надо страница
закрытого днесь дневника
о чём промолчалось когда-то –
так выводок поздний утят
приносит река к водоскату,
да только они не взлетят...
за ним проследишь и, помедлив,
с на плечи упавшим трудом
круги нарезая и петли,
вернёшься в натопленный дом
смотреть, как за окнами реют
в прозрачной воде поплавки –
беспроигрышной лотереи
с неназванной датой квитки.
_^_
время зимнее
когда разрешено ручную кладь –
и больше ничего – в дорогу взять
и перелёт обратный не обещан,
приходится учиться отпускать
людей, зверей, события и вещи.
на чёрный день припрятанный запас,
как чемодан без ручки, бросит где-то
твоя зима, отставшая на час
от их остановившегося лета.
они уйдут – на слово, запах, звук –
из мира твоего, где всё знакомо,
к иным прикосновеньям добрых рук
и новому теплу другого дома.
и если ты в пути не пропадёшь,
то, может быть, в очередном бедламе
устроишься – и жизнью обрастёшь:
людьми, зверьми, предметами, делами.
то врозь, то вместе, но из пустоты
они взойдут, как вешние цветы,
со всеми разминувшимися квиты –
оставленные кем-то, как и ты,
как и тобой оставленные чьи-то.
_^_
читая Булгакова
усмехались – не дело,
а поди-ка – сбылось,
и Земля налетела
на небесную ось.
жизнь текла, отдавая,
как обычно, труду
день четвёртое мая
в двадцать пятом году.
ни единого знака
от вселенной – пробел.
хоть бы взвыла собака
или кот зашипел...
по невидимым сколам
люди шли без затей
на работу, и в школу
отводили детей.
длился валко и шатко
и на сторону век,
но менялась осадка,
словно в трюме отсек
переполнился – в миле
от земли по прямой –
то ль космической пылью,
то ль хтонической тьмой.
_^_
рябиновое
Но если по дороге – куст
Встаёт, особенно – рябина...
она была стройна и высока –
прямые ветви, гладкие бока,
листва, напоминающая перья,
и сладилось бы всё, но на беду
рябиновое дерево в саду
не мастера сажали – подмастерья.
она расти пыталась первый год
и даже принесла по лету плод –
единственную кисть в десяток ягод,
и без тревоги думалось тогда –
привыкнет, перетерпит холода –
и корни поудобней в землю лягут.
...но так и не смогла зазеленеть
она весной – обмётана на треть
заразной паутиной неопрятной,
изнемогала тихо от тоски,
и по стволу ползли трутовики,
как трупные назойливые пятна.
не ведая, кого и в чём винить,
мы шли её, понурясь, хоронить,
неся топор, ножовку и лопату.
цвели нарциссы, шёл Великий Пост,
но не садились ни скворец, ни дрозд
на дерево, любимое когда-то.
она лежала, чёрная, ничком
на молодой траве, и в горле ком:
"вернётся в прах пришедшее из праха"...
тугую сеть не сдёрнули с корней –
казалось, не клубок иссохший в ней,
а мёртвая морская черепаха.
... но к солнцу потянулся головой
единственный волчок, ещё живой
у мамки коченеющей звериной,
и где она была, ещё дичей
расходится десятками лучей
от пня – неистребимый куст рябины.
_^_
нянька
хоть не дитя – но отныне и впредь,
чтоб дураки не обидели,
всё же послали за мной приглядеть
сторожа или хранителя.
то ли перстом помавает: нельзя, –
так, что безгрешный раскается,
то ли гоняет, берданкой грозя,
тех, кто в округе шатается.
всё на слуху, на виду, на роду –
скалится небо алмазами.
видишь ли сквозь ледяную слюду,
как я играю в безлюдном саду,
нянька моя семиглазая?
_^_
дом
где удачей, где трудом,
где сорвав резьбу,
человек построил дом,
а хотел – судьбу.
навсегда ушёл в сарай
стройкомбинезон.
человек задумал рай,
а разбил газон.
вроде ладен кожушок,
да цена пятак –
всё сложилось хорошо,
жалко, что не так.
человека дома нет –
жизнью замело.
лишь невыключенный свет
бьётся о стекло.
_^_
чеховское
с каждым годом музыка всё громче,
дирижёр искусством одержим –
пусть мотив, как почерк, неразборчив
и фальшив –– зато силён нажим.
ты с утра всё новое надела,
но сухим глазам не нужен шёлк:
словно жизнь из каменного тела,
под бравурный марш уходит полк.
только и останется, что кстати
подсмотреть сквозь шум и кутерьму,
как тебе неведомый солдатик
подойдёт к вагону своему.
принимая невозможный прежде
быт провинциального адка,
надо бесполезную надежду
приметать к брезенту вещмешка:
кто-то завершит твою попытку
выжить в необъявленной войне –
перережет ножницами нитку
и утопит истину в вине.
вскинешься привычно: "не пора ли?" –
и охолонёшься наяву,
и не будет жаль, что разобрали
рельсы, уводящие в Москву.
_^_
рыбак
где нет ни одного, ни всех –
на чернозёмном косогоре
рыбачит жилистый орех,
пропахший воздухом и морем.
в плену его ночных мерёж
не рыбы мечутся, а луны.
он сам давным-давно похож
на сухопутного Нептуна.
штормит во тьме осенний сад,
а утром, брошены враструску,
в траве и на земле лежат
плоды, как свежие моллюски, –
о камень створки расколов,
мол, не черна ли сердцевина,
ты мокрый соберёшь улов,
заполнив доверху корзину.
котам – игрушки, людям – снедь.
ты каждый деревянный мячик
оставишь нежиться и млеть
в печной золе, ещё горячей,
и будешь слушать в полусне,
забыв про зимние ремёсла,
как по невидимой волне
баркас уносят листья-вёсла –
туда, где завтрак и кровать,
подставив плечи алконостам,
рыбак уходит зимовать,
в саду оставив чёрный остов.
_^_
тишина
сверяясь с картой или наобум,
как раб галерный, купленный по случаю,
идёшь сквозь моросящий белый шум,
желая тишины, но не беззвучия,
покуда тьмой не выпиты глаза
и к бездорожью ноги не прикованы –
но вздрогнет сердце, как в руке лоза,
расслышавшая жилу родниковую,
и вырвутся из-под семи земель
(коль верхняя не сеяна, не орана)
синичья разноцветная капель
и дальняя гроза степного ворона,
и листьев плеск, размеренно-морской,
и огуречный запах поздней молнии,
и светлый послежатвенный покой,
ещё не превратившийся в безмолвие.
_^_
в пути
ледяное дыхание в спину
вдруг почувствуешь –– и наконец
усмехнёшься и выйдешь с повинной,
как уставший скитаться беглец,
в тишину –– из-за звонкой завесы,
что соткали скворец да щегол,
из родимого тёмного леса –
в золотой ослепительный дол,
и отправишься в путь по странице,
где приходится набело жить, –
от всевидящих глаз не укрыться
и со следа дозорных не сбить, –
и шагать за бесплотным отрядом
под сердечный глухой метроном,
и глядеть, как идущие рядом
растворяются в свете ином.
смотрит небо по-зимнему строго,
и в окрестности нет никого,
кто окликнет тебя, кроме Бога
и бесплотныя рати его.
_^_
|
