ПРИЛИВ Н. Р. Вечером возле залива, вписанного в проём... Ночью воздух находит форму в любых вещах... Есть ли предел у моря? Не сосчитать воды... Это - пустынный берег возле Широкой Балки... Если долго смотреть на текстуру большой воды... Зимний вечер на южном морском причале... * * * Вечером возле залива, вписанного в проём скал, отшлифованных ветром и острием волны, сколько вмещает море в теле большом своём этого шума воды, этой сырой тишины? Чайки парят над крышей, ратуши острый шпиль, скрип суставов мансарды; не различить мазню стройного кипариса, хвойных в алее; штиль медленно расправляет смятую простыню душного воздуха юга: пахнет тиной со дна, головоногими, рыбой, словно настал девон; и в полутьме луна в самом центре окна точно круглее буквы Джотто со всех сторон. Можно шуршать газетой, тихо листать планшет, но лучше выйти к заливу, где приливает вся сила движения моря, и там -  н и ч е г о  нет, точно чистая форма истинного бытия. _^_ * * * Ночью воздух находит форму в любых вещах - в профиле можжевельника, в опустевшем кафе на пляже; сырость ползет под рубаху и зюйд-вест трепеща, распускает морскую пряжу. Пристань качает лодки, тихо скрипит канат, бдят на рогнауте птицы, забыв о юге; так волна за волною, точно реприза в фуге, повторяясь бежит назад. Пена скрывает бутылку, след, с собой унося черный хвост ламинарии, шум забивает уши; и по лунной тропе марширует стальной косяк рыб, готовых взойти на сушу. _^_ * * * Есть ли предел у моря? Не сосчитать воды, ибо она всегда та, что уже была. Не остановить течение; не отыскать следы. Нету у моря места, нету ему числа. Даже если вместить цельной воды объем в полую серую глину или зеленую медь, вряд ли ее остановишь в состоянии том, как она есть, заметь. Так в полутьме предметы быстро меняют вид, небо плывет над бездной, точно огромный скат. Только зрачок скитальца может в себя вместить бледный морской закат. Сырость и соль залива, лодки качает борт, рыбы плывут внизу, горные витражи, и время ныряет в пространство или наоборот, и море бежит... бежит. _^_ * * * Это - пустынный берег возле Широкой Балки. Тишину нарушает звон алюминиевой банки; приложи её к уху - услышишь, как моряки забытой на дне галеры песни поют, погружаюсь во мрак и глину неведомой эры. В октябре муссоны летят из другой страны. Волны бегут от натянутой вдоль струны уходящего в серо-бетонную даль лимана. Ввечеру этой силе как бы уже вдогон что-то следует из полутьмы тумана и выходит на берег, кажется, сам Дагон. И пропитанный сыростью воздух со всех сторон накрывает собою горы, точно дурманный сон накрывает сознание: больше не слышно птиц и нечёткий лес шелестит осторожно. Переплыть это море, дойти до его границ - более невозможно. Я спускался и шёл по берегу возле большой воды. И шептал под подошвой песок: "снова в неё войди". И стучали камни гладкие, что слова. И шумело-шумело пространство вокруг-вокруг. Улетала к небу задранная голова, превращая речь в первобытный звук. И я шёл и ждал, когда выйдут навстречу мне из немой глубины, кто был на сокрытом дне. _^_ * * * Если долго смотреть на текстуру большой воды в тот момент, когда выключает режим светило, то увидишь время, профиль его, черты, эту форму того, что было. Если в той полутьме, в этом шуме сыром, прибой что морская собака, лижет твои подошвы, то пора отвернуться к пространству всему спиной быть собой и покончить с прошлым. Лучше выйти на трап и проститься с берегом, со всем земным, что беглец отплывая в шлюпке по штилю. То, то может весло - неспособно вообще колесо, и бесследно идти - это свойственно килю. И смотреть, как текучесть природы и космоса над постепенно становятся целым, что не вмещает ум, и наткнутся случайно на остров без координат неизвестный, точно иной Колумб. _^_ * * * Зимний вечер на южном морском причале похож на то, что было у бытия Начале: монолитное небо, изгибы большой воды. Мокрый снег, застилающий все облака, липнет к кителю, контору бороды смотрителя Маяка. Третий месяц нет никаких новостей из дома. Письма не пишет дама. Страшней синдрома одиночества - только болезнь рефрена. Можно выйти на берег, где есть прибой, где из тины ночью выходит сама сирена, и протей пытается стать тобой. И чем больше снега - тем меньше места на черной почве точно в пробелах текста; среди чудищ, коих не видел Овидий, одноглазый маяк болтает туда-сюда, и во рту умещается грог, а в словах от мидий только одна вода. _^_

© Дмитрий Ратников, 2020-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2020-2026.