Словесность: Романы: Василий Логинов: ШАГОВАЯ УЛИЦА
ПЕРВАЯ ФУГА
Предтеча с баяном
Последние всплески затухающих звуковых знаков трамвая донеслись от Моста, и на секунду стало тихо, а потом сквозь толстую корку асфальта в подошвы ткнулся внезапно возникший гул и, протиснувшись сквозь ноги, как через две тесные норы, распался и завис равно звучными густыми комками глубоко внутри тел Громоздкого и Дезидерия, продолжавших вечером во вторник сидеть около дома Семь-Девять по Шаговой улице.
- Опять на Самолетке чего-то тачают. - Громоздкий отхлебнул из стаканчика.
- Хорошо, если ненадолго, а то в сентябре целую неделю гудело. Я тогда лабать не мог, а Мотляр малевать. У меня чуть гастроли не накрылись, а он заказ в срок не сдал.
Мотляр - это художник, близкий приятель Громоздкого и Дезидерия, чья мастерская расположена на крыше дома Семь-Девять.
А сам Громоздкий был виолончелистом, жил в том же доме, и работал четвертым пультом в симфоническом оркестре. Для поддержания гибкости пальцев он ежедневно по два часа проводил наедине со своим инструментом.
- Зусман пилит.
Музыкант опустил закатанные рукава рубашки.
- И фрухтянка уже не греет. А башли кончились.
Дезидерий тоже почувствовал, что стало прохладней, - ночь плавно сменила вечер.
Глубинный гул Самолетки прекратился, синхронно уступив место желтому пунктиру фонарей, зажегшихся на всем протяжении Шаговой улицы: от Сюповия и до Моста.
На противоположной стороне проезжей части, там, где за небольшим парком, равносторонним распластанным треугольником на фоне проявленных агонизирующим закатом темно-алых пятен кучевых облаков, в рассеянных отблесках света фонарей сгущалась крыша здания Ристалия, проявились скульптуры лошадей: квадрига в броске, остановленном возницей, и два ветреных иноходца по бокам.
За спинами друзей зажглись Глаза Босха.
В бледно-голубом искусственном свете над плечом Дезидерия расположилось восковое ухо Святого Иеронима.
Пузатая рыба, привязанная к палке Святого Христофора, хвостом вниз застыла за Громоздким.
На первом этаже дома Семь-Девять размещался художественный музей, и в его окнах-витринах, как в прямоугольных глазницах, регулярно выставляли огромные копии фрагментов картин Иеронима Босха.
- Ребятки, а у вас неплохая компания. Может и покурить найдется?
Перед сидящими на штакетнике стоял дедок в тапочках на босу ногу.
- Ух, откуда это ты взялся? - удивился Дезидерий.
Было совершенно непонятно (вот она, родная улица, лоскутным одеялом, где отчетлива видна каждая заплаточка - дом, подъезд, окно, пешеход, автомобиль, трамвай - расстелилась перед приятелями; вот она, Шаговая, полностью просматривается от дома Дезидерия и до подъезда Громоздкого), как сумел к ним подойти незамеченным субъект с большой седой бородой, бутылочными глазами под густыми бровями, одетый в мятые брюки-галифе и распахнутый длинный плащ на полуголый торс, в майке-безрукавке, с белой капитанской фуражкой на голове.
Одной рукой подошедший дед придерживал расчехленный баян.
- Так вы же беседовали между собой. А я в тапочках тихонечко хожу. Вот и не заметили, как я с той стороны тишайше подошел. - И дед махнул рукой в сторону Плоховского переулка, откуда, сверкая проблесковым маячком, как раз выезжала машина скорой помощи.
Плоховский переулок начинался между домом Семь-Девять и соседним домом, где жил Дезидерий. Теснимый с одной стороны кооперативными гаражами, а с другой - забором больничного комплекса "Крестокрасные Дебри", переулок вел от Шаговой улицы к Самолетке.
- На, кури в удовольствие. - Дезидерий достал мятую сигарету. - А звать-то тебя как?
- Для вас, ребятки, я пока Боб Хайт. И звездный знак мой пока лишь Близнецы... - Старик достал кремень и трут, высек искру, обметанными лихорадкой губами раздул огонек, прикурил и жадно затянулся.
- Эх-ха, хорош табачок... Я в Моргалии сторожем работаю. Это в Крестокрасных Дебрях, где глаза лечат от красноты и частого моргания... А еще я очень люблю на баяне для детишек играть. Никогда с ним не расстаюсь.
Мимо компании, загребая ногами, прошлепал молодой человек. В свете уличных фонарей можно было разглядеть, что лицо его искажено бессмысленной улыбкой, изо рта текут слюни, а на черной майке сзади написано белым странное слово "Скирлы".
- Этого-то знаете? Мой первый клиент. Теперь в Соколовской спецшколе учится, - громким шепотом прошелестел Боб Хайт, наклонившись к ребятам.
- Кочумай, дед, байки лить. Ты чего? Форин, что ли? Какой твой клиент, к лешему? Это ж Витя Пляскин, дурачок наш. Его все на Шаговой знают. Кикимору ему в дышло. - Громоздкий сложил руки замком на груди.
Еще один трамвай протренькал по рельсам.
Рядом с Ристалием включились прожекторы, шесть объемных лошадей на крыше (квадрига и иноходцы) воссоединились с плоской седьмой - краем световой луч попал и на венчающий шпиль флюгер в виде устремившегося в небо скакуна.
- Насчет лешего, а особенно про кикимор вы, ребятки, поосторожней. - Глаза деда засверкали из-под бровей. - Всуе не поминайте... Очень плохая компания... Что вы, в сущности, о кикиморах-то знаете?
- Ну, они на болотах живут. Раз. Зеленые и пищат по ночам. Два. Пугают. Три. Фольклорный персонаж, в общем.
- Ха-ха-ха! Было б смешно, коль не так грустно.
Боб Хайт зябко поежился, запахнул полы плаща, присел рядом с Громоздким на штакетник и аккуратно поставил баян на колени.
- Какой фольклор? Они существуют, понимаете? На самом деле! Кикиморы - это дети, загубленные матерями в утробе или сразу по рождению. Знаете ли вы, что они все равно растут?
Старик опять перешел на шепот, и сигаретный дым из его рта густо пах полынью.
- Неприкаянные эти дети дичают, живут в лесах и по болотам, путаются с лембоями, бабаями, мавками и русалками, и накануне Иванова дня балуют с путниками, озоруют с охотниками и рыбаками. Но не это суть главное. Кикиморы - низшая, в соответствии с табелем о рангах, градация прислуги темной силы. В редкие времена, обычно на третий лунный день между первым и вторым полуночными часами, они принимают вид, доступный человеческому зрению. Только тогда кикимор можно поймать и рассмотреть.
- Откуда ты все взял? Бредятина какая-то. Вымыслы. Завязывай...
- Э-э, нет не бредятина, не вымыслы! У меня-то как раз и практика была.
- Мозги паришь. Головка не бобо? Не фони. Ты, дед, точно сказок перечитал. Небось, в либрии дешевых книжек накупил. Фуфло это все... - Громоздкий махнул в сторону дома Дезидерия.
Там на первом этаже размещались четыре магазина: либрий, где торговали разнообразными книгами, шузетная с голенастым медным сапогом над входом, молочный, откуда всегда доносились запахи сырокопченых колбас, и гематогенная с нарисованными россыпями больших голубых таблеток на закрашенных белым витринах.
- В книгах, конечно, про кикимор писано. И не только в сказочных... Время у меня в Моргалии всегда есть свободное - они там, только когда яркое солнце светит, работают со своими оптическими приборами - а вечерами тишина, ну, я и читаю во время смены разное... В либрии-то букинистический отдел очень хорош! Я там раньше почти каждый свободный день по два часа проводил. Да... И как-то раз совершенно случайно попался мне томик, где про всяких заложных покойников было. Ну, прочитал и прочитал, интересно, что с того? Текучка потом заела, за делами так бы все читаное и забылось, если б в следующую смену, через две на третью ночь тогда работал, не пришел ко мне Соколов...
- Сам Седой, что ли? Директор красной школы? Из Полуактового переулка? - спросил Дезидерий.
Если пройти вдоль Шаговой улицы от дома Дезидерия, пересечь Плоховский переулок, миновать остающийся справа гигантский девятиэтажный дом Семь-Девять и следующий за ним арочный Визионавий, где показывают кино, а на фасаде белеют маски с грустными и смеющимися дырками вместо ртов, то выйдешь как раз к Т-образному перекрестку. Здесь, на другой стороне Шаговой улицы (перекладинка Т), находится всем известный Гастрономий, неиссякаемый источник дешевой фрухтянки. Напротив него, на стороне наблюдателя, ножкой той же буквы отходит Полуактовый переулок, в глубине которого справа, напротив тридцать девятой средней школы, сквозь деревья просматривается здание из красного кирпича с оцинкованной крышей.
Это Имбецилий - специальная школа, в которой учатся умственно отсталые дети, такие как Витя Пляскин.
Говорят, что два независимых пешехода, один из которых идет по Плоховскому, а другой по Полуактовому, в конце концов, сойдутся вместе где-то в районе Самолетки.
Якобы в месте смычки переулков есть небольшая площадь со статуей и проходная в секретный подземный завод.
Говорят, что на заводе раньше делали секретные самолеты, а теперь только изредка испытывают мощные двигатели, отчего вся Шаговая начинает гудеть нутряным шумом.
Но это только говорят, ведь в те далекие глубины ни Громоздкий, ни Дезидерий еще пока не забирались...
ЧАСТЬ 2
Оглавление
