ПОЛЯРНАЯ  РОЗА

И девы-розы пьем дыханье...
А. Пушкин   

"Когда человек остается без сил в борьбе с смертью, он берет бритву и ударом разваливает себе горло; так обыкновенно поступают женщины. [А мужчины обыкновенно прячут от себя вожжи, чтобы не повеситься в конюшне и охотничье ружье, чтобы, скинув с ноги сапог, не размозжить себе зарядом картечи голову.] ¹  Говорят, в Москве чума? - А здесь мужики уже сложили чумные трупы в ригу и подожгли. И вот она жирно горит за моим березовым леском и кочкастым лугом, где растут тяжелоголовые подберезовики. В раскрытое окно тянет сладким и рвотным дымом", - писал из чумной деревни в чумную Москву жене русский беллетрист Лев Толстов, автор многотомного романа о Петре I, начинающегося удивительным сравнением боярина Нарышкина с гирей на колеблющихся качелях где-то на окраине Москвы ("в балагане, среди каруселей, фейерверков, скоморохов, цыган с медведями, - а лимонно-желтый притоптанный навозный снег присыпан рубленой соломой и зерном из лошадиных торб"), - но на самом деле это не гиря, а он сам, боярин Нарышкин, ("в тяжелой, длинной, узорчатой и пластающейся по утоптанному снегу узорчатой шубе") сидит, ("привзлетая вверх и ухая к земле") на "потрескивающей расписной деревянной карусельной лошадке", а напротив него, на другой лошадке, сидит "черная, привязанная мочалом" для противовеса большая гиря, - и он сравнивает себя с ней. (А заканчивается прелестным описанием ночного кутежа в брюссельском борделе, вокруг которого кружат пьяные, "словно обожженые пчелы вокруг горящего улья", а под утро, в фиолетово-голубоватых сумерках Петр выходит на пустую рыночную площадь, мимо него едут вереницей сонные возы нежно-розовеющих тюльпанов, утренние облака похожи на жемчужные нити - и среди сиреневых голубей кучер в белом балахоне, перекинув через плечо кнут, угощает царя собранными в ночном саду росистыми вишнями.)

В дневник же - маленькую тетрадь, криво сшитую из свечной бумаги, которую, вместе с четвертинкой водки носил в голенище сапога, что, стреляясь, собирался скидывать с ноги, записал другое:

"За деревней выкопана чумная яма вроде тех, какие выкапывают углежоги, и в горящей, дымной, трескающейся и проваливающейся куче углей видны шевелящиеся от жара трупы. [Как пляшущие в балагане голые, на веревках, куклы.] ²  [О театре] ³  [Театр и чума] ⁴  Придя домой, написал письмо жене. Но зачем? Разве она жива? Ведь Москва мертва. Москва костер. Из моей усадьбы я вижу каждую ночь ее тихое, долгое, сонное, красное зарево, испепеляющее тела моих близких, растаявшую, как тает снег, красоту моей жены, единственно, неповторимо, невыносимо любимой женщины: страсть к которой не могли утолить никакие формы телесной близости, которой я изменял, бесстыдно и беспробудно, с грязно, словно чавкающие чушки, утоляющими мою боль бабами и девками, вплоть до шлюхозадой деревенской дурки [с которой, как кобелей, я вилами и вожжами сгонял огрызающихся мужиков, пропарывая им бока, выхлестывая глаза и зубы] ⁵  - которая тоже теперь горит, дергаясь и лопаясь, брыжжа жиром, на углях. - Как горит и тот кукольный театр, [О театре. Театр беспощадности] ⁶  где я впервые встретился с своей женой - а зальчик, как витая раковина, спускался к сцене, по которой осторожно ходили, стараясь не попадать в конусы цветного света, затемненные актеры, разве только временами выставляя в свет кисти рук, похожие на дождевые облака, а на серебрящихся дождевых нитях кривлялись куклы".

Далее - из дневника вычеркнута целая страница, ставшая впоследствии своеобразным театральным катехизисом, золотой скрижалью нового направления театра, Театра Беспощадности:

[КУПЕЦ (выходит на сцену): Сынок, этот хаджи явный мужеложник, иначе зачем ему смотреть на тебя, проливать слезы и говорить о любви. Сынок, он и сейчас плачет. Соблазни его, я буду смотреть в тайное окно, а ткогда он начнет приставать к тебе, я отрублю ему голову (уходит, выглядывает в окно. Виден кончик сабли).

Начинается кровавое представление.

Ходжа влюблен в жену ювелира, схожую лицом с сыном купца. Тот смотрит в зеркало, влюбляется в жену ювелира, соблазняет ее, вдвоем они грабят ее мужа.

- Сынок, это дурная женщина, - говорит купец. - Я нашел тебе другую жену, несравненно прекраснейшую.

Сын соглашается.

Приходит ювелир.

- Посмотрим, как он обойдется с женой своей, - говорит купец. - А вдруг он сводник ее?

Но ювелир переламывает неверной жене гортань.

Над ее телом, корчащимся и немым, совершаются две свадьбы. Ювелир женится на сестре сына купца, тоже неотличимой лицом от его жены, а сын купца - на приготовленной ему отцом девушке.]

"Театр беспощадности, - продолжает записывать Толстов. - Так Лот, сидя на плоской, залитой трепетно-лимонным грозовым светом земле, у черной полосы моря, вздувшегося на месте Содома, жадным взглядом смотрит на своих дочерей, как будто он сидит между девками. - Так плачут, танцуя и падая на колени, словно раненые на охоте олени, чукчи за полярным кругом, под северными сияниями, которые, похожие на плывущие во мраке павлиньи перья, чем ярче, тем холодней и как будто поднимают тебя на гору."

"Театр - это расстрел народа царскими солдатами, - записывает далее Толстов. - Шествие. - Залпы. - Мертвые тела на площади - на балкон - в тишине - как кровавый - воплотившийся кошмар - в который мы не хотим, но в который мы не можем не поверить - выходит царь. - Мы, народ, - спрятанные в темноте зрители, смотревшие страдание и смерть, сами, под ружейным огнем, стали смертью и страданием.

Это театр.

И я ненавижу театр.

Потому что чума, проказа, война и революция существуют потому, что театр еще не начал существовать".

Вымарав страницу, он продолжил вспоминать о жене:

"[Роза] ⁷ 

Маленькая выпукло-пунцовая роза на ее шее - когда соскользнула прядь волос.

Странный цветок.

Об этом цветке [кому? - Лермонтову? Пушкину? - забыл] ⁸  было невыносимо думать, что роза выдумана не им. Он даже труд сравнивал с расцветшей на ладони розой, как будто с язвой, исцеленной святым Франциском.

[- Роза?] ⁹ 

- Шрам, - ответила она.

Она говорила, когда мы вышли из театра, а у уличных мальчишек были маленькие красные ладошки, светящиеся в темноте, словно семафоры железной дороги, словно розовые окна, словно розовые корабельные огни:

- У меня странные отношения с памятью [как будто у меня, как будто у всех] ¹⁰  - она похожа на северные реки, медленно текущие подо льдом в океан - их седые волосы - или тело - исполосованное плетью - а временами, как пар из застывающей полыньи - (это уже я говорю) - во мне поднимаются чужие воспоминания, как будто я отделяю от себя вереницу мертвых тел. И я вспоминаю избу, похожую на черную груду дров, а на этих черных дровах сидит, голозадый и голоногий, с неприкрытым седым срамом, старик, который может только мычать. Перед ним ведро, похожее на растоптанный сапог. В нем он миску ополаскивает. Уронил, красными руками в воде пошарил, выловил потопленного котенка. И девка - соломопатлая, косоглазая, золу пальцами перебирает, облизнула золу с губ, как корова, взглядом в чресла тебе уперлась. А голосок... [- Передать его - (это уже я) - разве через плачущее бормотанье призрака, причитанье тени: "Посмотрите, да посмотрите же, она сняла штаны с родного отца, а тот и сказать не может, только мычит, только что мычит да плачет, да показывает рукой - Э-э, мои, мои... - Как же это? А что она говорит? - Ему не нужны. - Как же не нужны? Узнал... Что ж это делается?"] ¹¹  - А голосок... - Выплюнула кожуру подсолнуха, придавила вошь, облизнула с пальца кровь, а ты...

Она замолчала и заплакала.

Я обнял ее.

Это было не воспоминание. Это было притворившееся воспоминанием пророчество. Сбывшееся, сгинувшее в чумную яму, оно до сих пор живет во мне, как приютившийся бесенок. И я сам временами кажусь себе этим воспоминанием.

"Не правда ли, - написала она мне впоследствии - нас разделяют все полярные льды, и я хочу спросить: встретите ли Вы меня хоть в какой-нибудь из этих льдин? Как будто мы провалились в ледяную яму, в ледяную могилу на этом разноцветном, как северное сияние льду, где, медленно вращаясь вместе с планетой, словно в черных небесах, лежат провалившиеся в лед искатели этого кровавого заполярного цветка - как будто золотых островов бессмертия на Северном Полюсе".

О чем ты думаешь? - [спросила она] ¹²  [спросил я] ¹³ 

- О розах. Которые улетают в Элизий. Среди которых есть одна бессмертная. Которой не страшен лед. Которая никогда не будет цвести на берегах Леты".

Через два месяца, 9 января 1905 года Петербург потряс "чумной бунт". Толпы умирающих и здоровых, смешавшись, с хоругвями и иконами, стеклись на Дворцовой площади и были встречены ружейным и пулеметным огнем. После долгого расстрела, когда царь, в шинели, накинутой поверх противочумного костюма, окруженный золотопогонными военными медиками, вышел на балкон и медленным взглядом сверкающих стеклянных зениц маски противогаза обозрел запруженную черным вороньем трупов площадь - среди мертвецов появилась одинокая фигура босого старика с поднятыми руками и развевающейся, как белый пар, бородой.

- Да это Толстов, - удивленно сказал царь из-под противогаза.

Больше он ничего не успел сказать, потому что офицер на площади взмахнул рукой и неподвижная цепь солдат, вскинув винтовки, вновь с грохотом заволоклась пороховым дымом.

ПРИМЕЧАНИЯ

 ¹  Это предложение вычеркнуто.
 ²  Вычеркнуто.
 ³  Вычеркнуто.
 ⁴  Вычеркнуто.
 ⁵  Вычеркнуто.
 ⁶  Вычеркнуто.
 ⁷  Вычеркнуто.
 ⁸  Вычеркнуто.
 ⁹  Вычеркнуто.
 ¹⁰  Вычеркнуто.
 ¹¹  Вычеркнуто.
 ¹²  Вычеркнуто.
 ¹³  Вычеркнуто.

© Ростислав Клубков, 2006-2026.
© Сетевая Словесность, 2006-2026.

Книга отзывов

НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"

Миясат Муслимова. Окунаюсь, как в солнце, в степной океан.... Стихи ногайских поэтов. [Стихи ногайских поэтов Салимет Майлыбаевой, Зухры Булгаровой, Исы Капаева и Кельдихан Кумратовой в переводах на русский язык.] Андрей Вл. Яковлев. Далёкая и близкая Сибирь. Рассказ. [Весь полёт улыбка не сходила с лица Николая. Он осознавал, что летел в другую часть Земли для того, чтобы сделать счастливой одну маленькую девчушку....] Станислав Минаков. Ты будешь вновь живым... Статья. [Петербурженка Лариса Шушунова о Русской весне и СВО написала два цикла стихотворений, оба трагичны, посвящены двум погибшим её друзьям, воинам...] Кристина Папрецките. Расстояние к времени (О поэзии Бориса Фабриканта). Статья. [Читая стихи Бориса Фабриканта, встречаешься с лирическим героем, который не просто живет на стыке прошлого, настоящего и будущего, как и все мы,...] Борис Фабрикант. Между небом. [Мне б сестру, чтоб крапивной рубахой / Превратила друзей в лебедей. / Мы б летали по небу без страха / И спасали убитых людей...] Сергей Ворошилов. Пью воздух в пору листопада... [Грусти легко, когда по пожням, / среди пылающих осин, / тоской вплетаясь в бездорожье, / звучит гусиный клавесин...] Татьяна Горохова. Фиджи-тайм. Повесть. [Мы замерзли в России, Россия нас заморозила. Поехали туда, где каждый день плюс 36, где цветы зацветают и опадают и снова зацветают за один день...] Айдар Сахибзадинов. Эндокринка и Спасти врага. Рассказы. [Когда целуются, стоя посреди зала, видят свои отражения в зеркалах во множественном числе. Во множественном счастье. И в мире, наверное, нет семьи...] Георгий Жердев, ChatGPT и Google Gemini. Серо-голубое. Рассказ. [Рассказ написан в соавторстве с ChatGPT и Google Gemini. Музыка: ГигаЧат. Иллюстрация: ChatGPT.] Литературные хроники: Владимир Буев. Колыбельная нерождённому брату. [Презентация книги стихов поэта, музыканта и художника Сергея Криницына "Колыбельная нерождённому брату" в рамках арт-проекта "Бегемот Внутри".] Исмаил Бейтуганов. Жить без помарок. Стихи в переводах Валерия Латынина и Нины Поповой. [Предательства от близких не терплю, / Прощает разум, сердце не прощает, / Когда кого-то искренне люблю, / То горевать оно не прекращает.] Татьяна Парсанова. Между строчек о любви... [Жизнь – это долго. Лететь на волне азарта, / В переплетенье земных и небесных трасс. / Жизнь – это быстро. И нет ни вчера, ни завтра. / Есть...] Читайте также: Владимир Буев. "Я им не какой-то недоумок деревенский. Всех их обману!" | Борис Бюргер. Айфон | Елизавета Григ. Счастье улицы Эйнштейна | Яков Каунатор. Реинкарнация (Борис Рыжий) | Ингвар Коротков. Соевая конфета в красивом фантике (О премии "Слово") | Борис Кутенков. Об одном стихотворении Александра Куликова | Наталья Перстнёва. Медленный город | Лев Ревуцкий. Ещё раз о женской любви и коварстве, или почти реальная история Дульсинеи из Тобосо | Анна Стрельникова. Пурпур ночной | Евгения Ушенина. Святому Франциску | Вахтанг Чантурия. Двери открываются | Георгий Чернобровкин. Горсть времени | Владимир Алейников. Сокольники | Юлия Великанова. Книга, пугающая с пользой (О романе Эдуарда Резника "Мой маленький Джей") | Екатерина Вольховская. Львиная доля