Время падения с луны
ДВОЕ, КАПИТАН И МОРЕ
Раз в голову мне пришло рассказать о двоих, капитане и море так, чтобы дважды прозвучало "дерьмо" и два раза же это имело смысл. Я задумался было, а потом забыл; взялся за чтение, выкурил сигарету и уснул.
"Так и жизнь пройдёт, как пройдут Азорские острова..." - помнится это маяковское не потому ли, что здесь слышится и щемящее и тщедушное, как "...а роза упала на лапу Азора", и - целая! - жизнь; и такое, для чего бывают крылья - острова. Они, крылья - не метафора. Потому что на островах очутиться можно либо на крыльях, либо на пароходе. Шансы на крылья я потерял, когда пращуры мои пошли в крокодилы, а не в птицы. Поэтому и зато я на пароходе.
Капитан, как подобает, на капитанском мостике. Он курит трубку, слушает транзистор на шее, и в снежном кителе. Только такого капитана можно увидеть во сне, когда не ломаешь голову и карандаши над образами, а улыбаешься.
Давно, мальчиком, капитан выпрастывал ноги из-под одеяла, шевелил пальцами и шептал "Как провожают пароходы". Большие пальцы были солисты, а прочие - хор: "вода, вода... кругом вода..." Может быть, он страдал энурезом. Хотя несмышлёныши не страдают от этого. А однажды на больших пальцах (фалангах) завелись "пауки" - пучки чёрных волос. И капитан отправился в мореходку, где его вразумляли, что корабли не плавают, а ходят.
- Где плавали? - донимали коперанга, начальника уч. части.
- Дерьмо плавает! А моряки - ходят.
"Под себя?" - резонно возражал капитан, но мысленно.
А после подумал, что "ходить по морю" - это тоже резонно, это как Христос по воде - но это надо заслужить. И служил, служил, служил. Пересёк сто семьдесят девять широт, включая экватор - столько повидал, столько раз перевернул калейдоскоп земли, которая круглая, что цветные камушки смешались и окатались; если за что и зацепиться памяти, то это - голые детские пальцы из-под одеяла. На самой её (памяти) глубине. И правда, якоря бросают на дно - даже те, кто научился ходить по морю...
А на корме двое. Она маленькая и смешная, как чайка, которой задувает против пера. Он - тоже маленький, но гордый, что она держится за его плечи, и потому - большой. У него такое лицо, будто бы его зовут Эдуард. А на самом деле он, скажем, Андрей Иванович и немолод, а она - не жена.
Их лица близко, как у всех маленьких людей рядом, и кажется, что они шепчут друг другу - а они кричат, потому что в корабельном чреве стучат машины, а за кормой рубят воду лопасти.
Наверное, сейчас она спрашивает:
- Скажи об этом, о страшной глубине под нами? О царстве Нептуна морского!
Значит, минуту назад он глянул на часы, на карту-схему рейса, что-то вычислил, шевеля губами (тогда он инженер) и сообщил ей, что пароход, по видимому, пересекает одну из донных впадин-желобов и что глубина здесь - страшно сказать, а уж представить! - более 7800 м. Женщина и дома никогда не задумается, натирая паркет, что под ней - десятки метров пустоты, армированной бетоном.
А теперь она спрашивает.
И я думаю:
"Скажет он ей, приподняв бровь:
- На дне желобов всегда мрак и безмолвный снегопад дерьма с верхних, обитаемых этажей океана!..
Или обнимет, прижмёт?"
Двое сойдут в порту назначения; он возьмёт такси, она - со шпильками в зубах разберёт причёску в купе. В океане слишком безлюдно, чтобы убежать друг от друга - в городе слишком людно, чтобы не затеряться.
Капитан отправится дальше - он стар и корабль спишут вместе с ним. На пенсии он не будет покупать валидол, но оснастит парусом рыбацкую лодку.
А я проснусь.
© Анатолий Яковлев, 2003-2026.
© Сетевая Словесность, 2003-2026.
