ОСЕНЬ КАК ВОСЕМЬ
* * *
Я найду тебя в иконе из трав,
в клейком шепоте молоденьких кленов, сквозящих на солнце.
Так и хочется спросить у вечернего мира: ты еще здесь?
Но в ответ мягкая пахучая тишина
танцует на теплом песке босиком,
с голубой лентой ветра в прозрачных волосах.
Или это младшая сестра тишины?
С веснушчатым тонким лицом
нащелкивает песенку кузнечиков,
дразнит слух занозистым звуком далекой пилы,
вздрагивает звяком собачьей цепи...
Так я сейчас в каком мире?.. В лучшем из невозможных?
И правый берег сознания
исподволь исчезает в тумане-дурмане;
я слышу тихое мур-мур мира -
песенку кошки, только-только замурованной в стене
(еще сыры и темны швы на кирпичах),
прислушиваюсь к невечному, зыбкому, сиюминутному.
Так младенец в утробе
слышит размазанные, будто джем, звуки музыки извне
и невпопад вздрагивает ножками,
миниатюрными кулачками.
Все эти легкие чувства - шестые седьмые, восьмые -
твои, Господи, невесомые шаги.
А все мои слова - трехтонные одноразовые якоря;
я бросаю их на немыслимую глубину,
чтобы уже никогда не поднять на поверхность.
_^_
* * *
Пять часов в сонном городе.
Жжёт в брейкдансе метель.
Какой же безумный ангел сжалился
и вытащил этот уездный город из проруби?
Устроил вихрастый ледяной беспредел.
Хищная улица
держит в синих когтях вывеску "Булочная",
а ты зыблешься передо мной
лунной женщиной не вымышленной
из давным-давно облетевших садов.
И бессонница будто служанка -
о, как же прекрасно ее монгольское лицо! -
протягивает мне бокал с желчью
едкой, янтарной, сладостной.
Приносит гарнир со змеиной головой
и оставляет на столике у изголовья.
Пять часов в сонном городе. Ну, а утром вокзал
тускло заиграет всеми пластиковыми плоскостями
в горьком ореоле растворимого кофе.
Как Остап однажды сказал:
это мое аутодафе. Кто же эту память порочными
узелками на горле темной нитью связал?
И першит прошлое. Голова, как чугун, тяжела,
а метель тинейджером вертится,
семирукая пляшет Шивой...
Нет возврата в прошедшее,
в уездные городки,
где остались мои лунные женщины,
и на голые стулья небрежно наброшены
полупрозрачные, чуть шипящие,
змеевидные чулки...
_^_
РЕАЛЬНОСТЬ, ПРОЩАЙ!
Как же я оказался на чердаке?
Вот картонный ящик с грецкими орехами -
я зачерпываю пригоршню плодов
и высыпаю их обратно, словно крошечные черепки.
И смотрю сквозь окно на дождливое недружелюбное небо,
небо похоже на мрачного полицейского,
вызывающе жует зубочистки деревьев,
надвинуло козырек горизонта на самые глаза.
Что я здесь делаю?
Прислоняюсь лбом к холодному, точно стетоскоп, стеклу,
и с жадностью созерцаю
кусок еще теплого, еще не отброшенного мира
как ящерица, которая решила оглянуться на свой любимый хвостик,
прежде чем нажать на рычаг,
сократить необходимые мышцы. Реальность, прощай!
Я медленно дотрагиваюсь языком до холодного стекла -
стекло горькое на вкус,
за годы пропиталось лунным светом.
Вот так устроена волшебная лампа Аладдина.
Но что я здесь делаю?
Время снежинками отслаивается от меня,
перхоть судьбы.
Я чувствую, как превращаюсь в воспоминание,
прошедшее застывает, словно холодец.
И бабочка, не испытав свободного полета,
вновь становится беспомощной куколкой,
узор морщится на крыльях и сворачивается, подобно вееру.
Еще мгновение и ничего, ничего не останется,
кроме отпечатка прохлады на лбу.
Лунная горечь во рту и пряный запах орехов...
_^_
* * *
Кто-то ходит внутри слова "осень"
на высоких красных каблуках
этажом выше, пониманием выше.
Останавливается возле окна, отодвигает штору
и любуется исподтишка, как загорелые всадники листопада
гарцуют и становятся на расклешённые золотые дыбы.
А ива возле фонарного столба совсем потеряла себя
И горюет, свесив безалаберную голову,
пускает зелёные слюни на муравьев.
И так до самого позднего вечера, а потом
появится тонкая, что твоё веко, луна -
учительница с родимым пятном на лице -
ведёт толпу звёзд-второклашек
на экскурсию в город ночной.
_^_
* * *
Ты кошка - семь жизней растрачены на чепуху,
на стирку и готовку, на варку и уборку,
на боевую раскраску лица и тела,
на чуткий сон у колыбели.
Мне осталось тебя так мало.
Налить тебе лунного молока?
Я читаю тебя, как юношеские записки Шерлока,
как шпаргалки на девичьих коленях.
Мне от тебя осталась шагреневая кожа
и она с каждым годом все меньше и тоньше,
но я не могу не желать, не стремиться.
Мелкое перышко торчит из подушки,
будто лыжня из снежного спуска.
За окном блестит карамельная луна,
и я смотрю на тебя сквозь годы,
сквозь густой снегопад:
ты улыбаешься, и твои губы
кажутся запачканными кефиром
в наплыве падающих снежинок...
_^_
* * *
Тьма сгущалась наискосок,
будто кто-то играл каприччио Паганини на скрипке
без струн, без лакированных хрящей,
без рук и без смычка -
на одном вибрирующем сгустке теней.
И хотелось подойти к раскрытому окну
и выхватить голыми руками кусок синего неба,
ослепительного, остывающего.
Антивечер.
Антимотылёк летит на свет антисвечи,
в комнатах все вывернуто наизнанку:
вывернуты зеркала - внутренности зеркального карпа.
Шторы, будто кони,
пьют светящуюся пыль у сонного водопоя,
и так тихо, что скулящий звук телевизора этажом ниже
просачивается сквозь тишину - звуковой кровью
сквозь бетонные распаренные бинты.
_^_
* * *
Тонул в депрессии, как терминатор
в казане с расплавленным металлом,
вытягивал большой палец вверх
сквозь медленный оранжевый жар - I’ll be back,
подозревая, что уже некуда возвращаться,
что прошлое - черный шар остывающего стекла
размером с Меркурий, и вся поверхность покрыта,
точно шипами, соляными статуями любимой
и желтыми памятниками. Я, я, я...
Да что я все о мертвом
море, времени и мареве
неоседающих мгновений,
пчел, безрассудно использовавших жала,
точно последние желания перед бессмертием.
Лучше расскажи,
как ты отдохнула в долине поцелуев
среди больших морских раковин розовых
(щеки, вывернутые наизнанку),
расставленных тут и там на моем пути;
как ты вымачивала сердце в миске с шампанским
и пузырьки приклеивались к желудочкам,
точно беженцы в скафандрах.
Я порезался о тебя, когда влюбился, -
когда брился, срезал родинку у виска,
и не останавливается кровотечение
мысли...
_^_
* * *
Шел снег - так бы шел промотавшийся граф,
белым шарфом разрывая бахрому
рыхлых снежинок. Раздирая
пласты почтовых марок, сросшихся краями.
Шел снег - так бы шел пьяный седой графоман,
щедро рукописи в воздух бросая,
и листы бы кружились, как белые птицы,
не опадая.
Шел снег - вразвалочку, белой медведицей
переваливался за полночь, будто за плетень,
в царство белых гудящих ульев.
Шел ночной снег, точнее - косо валил,
словно бредущий в ночи сенбернар.
Прости, я уже говорил...
Строила рожицы ледяная весомость.
Я был заперт внутри космического корабля,
смотрел на снег за окном
и писал на наволочке плохие стихи,
вырезал длинные маски теней из потолка.
Но ее лицо, шипя, исчезало медузой в огне...
Да... Рубцы прошедшего
чешутся в зимние вечера.
Лишай памяти - до крови бы
не расчесать фотографии (их немного), где мы вместе.
Орангутанг люстры свесился с потолка,
тычет мне средние пальцы лампочек. И скалится.
Да иди ты сам... И иду на кухню, и троглодитом
ем холодный борщ прямо из кастрюли,
а синяя крылатая тьма за широким окном
ловко уворачивается от снежинок,
точно агент Смит из "Матрицы"
уклоняется от замедленных пуль.
Мышцы - спина и предплечья - приятно болят
после тренировки.
Мышцы радуются щенками,
которых покормили настоящим мясом.
И я иду в зал и тихо сажусь за компьютер,
чтобы никого не разбудить.
Никого, кроме зимних ангелов,
зарывшихся в сугробы.
_^_
* * *
зимой трудней зализывать сердечные раны.
да и весь город - компьютерная программа,
ее тоже пожирает подслеповатый вирус зимы.
синева замерзает в бумажных стаканчиках,
ватерлиния сумерек расплывается,
надвигается белая, розовая, оранжевая темнота,
борцы сумо трясут рыбьими холодными животами
на тротуарах, навесах, скамьях;
снег шелестит, шуршат завирухи,
клубятся змеи, завернутые в газеты...
а ты нашла три пары перчаток, убирая в шкафу;
ты снова одна. кому дарить эти ночи,
сиреневые треугольники любви и тепла,
легкого храпа и сонного чмоканья?
обнимает тебя только зима,
да одиночество кладет тяжелую лапу на грудь...
это не январь, а фабрика по пошиву серебристых чехлов:
Господь переезжает с этой планеты за кудыкину гору
и упаковывает свою собственность в ящики, в снега:
капризные вещи, жизни, сады, пароходы;
подкладывает поролон, заворачивает посуду в бумагу -
лишь бы не разбить вдребезги новогодний
хрупкий шарик с людьми...
_^_
* * *
Да, люблю я осень! Люблю я писать про это лисье,
трагическое, разбойничье нагромождение гениев.
Из каждой лужи сквозит зазеркалье,
как последние капли во флаконе "Poison".
Наглые белки в парках,
словно вертикальные рыжие ящерицы,
отбрасывают пушистые хвосты
и собираются в наэлектризованные стаи,
а потом набрасываются на прохожих,
не знающих "очей очарованья".
С деревьев опадают не листья, а стихи, не написанные
миллионами несостоявшихся поэтов... Кто им Гомер?
Сколько этих матовых бульк разнеслось по поверхности?
Осень как восемь,
только со сточенным клювом. Ближе к семи
над площадью и вождём сгущается рыбья стальная синева.
Вот универ, и скрипач, как снайпер с прицелом в Листа,
пересчитывает мелкие деньги в коробке из-под пиццы.
Но где же герой нашего времени?
Выйди за разум и жди. Он приедет вечером,
пропахший октябрём, кострами и псиной,
на высоком коне, состоящем из Есенина,
святой печени и пятен родимых.
Будет много музыки. Страшной музыки. Бах. Он сдирает кожу
с твоей души, как со спелого персика.
А мы поставим капельницы
с настоящим кагором и лёгкой мелкокалиберной грустью.
Или томлянку из листьев.
_^_
|
