СОЛО  ДЛЯ  ГУБНОЙ  ГАРМОШКИ СОЛО ДЛЯ ГУБНОЙ ГАРМОШКИ Все стало на места: и сад, и город... И скучно, и грустно, и что-то из скверного фильма... К рассвету боль становится острее... СОЛО  ДЛЯ  ГУБНОЙ  ГАРМОШКИ 1. Символом времени стало отсутствие символов чести и чистой любви, поскольку, не ведая страха, что-то напела к утру заграничная птаха против родного, каурого, черного, сивого в пользу лошадника Боба и черта в сковороде - вип-знатоков в буржуазном питье и еде. Первые в мире по части балета и гласности, в стольных конюшнях разводим двуногих мустангов, чем-то похожих на помесь кентавра и танка с боекомплектом и прочим. Но все это частности. Важно другое: мы живы себе на уме, с фигой в кармане, пока не очнемся в тюрьме. Что нам страна и ее одиозные винтики! Нам до любви не дожить, а до счастья - скачок и полшага. Если браткам не изменят расчет и отвага, а на верху что-то скажут в поддержку политики, (к черту символику!) дайте нам шифр и код - и мы двинем вперед. Так и живем под раскрутку заморского шлягера Легкая жизнь - при деньгах, без проблем и вопросов. Жаль только снится ночами, как в бричке, с доносом, спешно помчался к царю шут Ивашка Балакирев. Страшные сны - в них другого порядка игра: ссылки, остроги ет сеттера. Все по старинке: вакантные нары Лефортово лихо тасуют с альковами первых красавиц, золото с медью, славу с позорным бесславьем, ангельский локон иконный с личиною чертовой. "Крали, да меры не знали", - так барин сказал, выслав воров и мздоимцев на лесоповал. Всем воздается, и это не в целом и в частности, а от судьбы - за разгадкой ее криптограммы, где, как на сцене, играют комедии, фарсы и драмы под небесами, где нету ни толку, ни ясности. Плачет мой сивый: ну, что у нас в нищей суме? Крошечный гном, заводной и себе на уме. 2. Крошечный гном - заводной и сам себе шут и король, сам себе патриарх и дьячок, послушник и архиерей. В каждой фразе его - не из этой сонаты бемоль, и слова ни о чем - то ли спич, то ли мертвый хорей. И среди нищеброда и знати, от белых до черных морей, в главной роли, как прежде, пройдоха и мот Рокамболь, а у рампы на сцене свиту играет король. А о чем он сыграл на гармошке с резиновых губ? Что застало врасплох даже тертый московский бомонд? Что напел между вздохами, сплюнув на трон и амвон, тем, кто страха не знает и внешне не очень-то люб? Есть еще года три потрепаться с народом за жизнь и тирана сыграть, как шарманщик каприс. 3 Мы пошли по воде, обнесенной березовым шумом, с горсткой веры в ладонях и думой о белой стране, где богатым быть страшно, а бедным страшнее вдвойне, где ни тем, ни другим не уйти от цинизма и глума, где и рослый, и взрослый облапили трон и, как дети, играют в глухой телефон. Нас цепляет за горло отвратная бесовщина - архетип, воплощенный в отснятый давно матерьял. Где играли любовь, там сейчас воровская малина на подкормке у тех, кто себя по частям разобрал, как бревенчатый дом, как конструкторский бред, чтобы егерь с легавой не вышли на след. Брось коня - по болотам куда безопаснее пешим. Кочки. Омут. Осока и лотос цветут. Полумертвая гать. Заблудившись, легавая брешет. И зеленые ели полнеба на шпилях несут. Там, где бог изнемог, нет резона бороться с судьбой, но зато есть резон что-то сделать с собой. Где дозволено все, ни к чему этот дерзкий побег. Ни к чему и любовь, даже если, как ангел, чиста. Все равно он придет за тобой - человек, целый век он ходил по пятам, и друзьям для поверки свистал, чтоб не спали, чтоб с глаз не спускали с коня и готовили плаху для судного дня. _^_ * * * Все стало на места: и сад, и город, и годы, пролетевшие эскортом, и звезды, отгоревшие во мгле, и первый снег, и лампа на столе, где в пепельнице черной, как смола, сгорела наша молодость дотла. Все в мире, как мычанье, просто. Я знаю, где-то есть зеленый остров, а в нем есть дом с высоким потолком, оранжерея и бассейн с водой, где мочится серебряной струей атлант с упругим бицепсом и лбом. А в доме том супруг твой корчит принца и шлепает тебя по ягодицам, как лошадь, чтоб сноровистей была. Дом как дворец - балкон, террасы, залы, по метражу, как наши Три вокзала, но ты и здесь, увы, не весела, поскольку нету своего угла. _^_ * * * И скучно, и грустно, и что-то из скверного фильма есть в этой участи жить одному в темной хрущобе-коморке, когда ты уходишь развеять дневные печали в черный город, где воздух, притихший, как в морге, огрызнется звездой, индевеющей над колокольней, а над желтым крестом пролетит то ли гриф, то ли голубь и растает в ночи, как цветок в антрацитовой штольне. А ведь можно было сказать всего лишь: "Я скоро", и ладонь, словно бинт, приложить к распаленному лбу, и еще - улыбнуться с порога, как будто и не было ссоры, и спросить: "Может, взять тебе минералки?" И кончилась бы клоунада. И к сердцу пробился б свет. Как грустно, что так мало нам надо. Как жаль, что и этого нет. _^_ * * * К рассвету боль становится острее, поскольку надо встать и что-то делать, не думая о стянутой на шее веревке на крюке в простенке белом. Мы отстрадали и само страданье, нам даже хуже быть уже не может, а жизни суть все в той же воле божьей, как порицанье или назиданье. С утра начнут звонить псаломщики и черти с угрозами, хулой и злостью молодой. В окне озябший тополь шепнет о скорой смерти и ангел пролетит бок о бок со звездой. _^_

© Вадим Андреев, 2013-2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2013-2026.