ПЕТЕРБУРГСКОЮ НОЧЬЮ
Петербургскою ночью, где ульями спят
Не дома, но созданья такие,
По лепнине сквозит, где унынье скрепят,
Да латынью слетит летаргия.
Приоткрытые губы, дрожа на мосту,
Затяжную прохладцу вбирают –
И до боли опасно любить красоту,
Но убежища не выбирают.
Непомерное марево млеет вдали,
Потакая отринутым песням, –
И несносная сила туманной земли
Залегает невидимым перстнем.
Лишь лицо увидать, да ладонь протянуть,
Да поклон передать – потому ли,
Что в нетронутом иле устали тонуть
Беспокойства хромые ходули.
Да случайное счастье смущает подчас,
Да клубится Нева, понимая,
Что раздор не про нас и простор не приказ,
Понемногу глаза поднимая.
И тогда-то сложил я в уме про себя
Благодарности первую фразу
И беспошлинный город воспринял, скорбя,
Обручив его с верностью сразу.
Словно что-то подспудное тело знобит,
Чтобы славе не следовать строже, –
И душа не болит, и волна не рябит,
И ребристая мера дороже.
Пробуждая гаданье и дань не собрав,
Опровергнутый кров окрутили,
И дрожат провода, и попутчик мой прав,
И отвергнутый строй меркантилен.
Я и сам распоясаться часто бы рад,
Да не время мгновения тратить –
Мы и так наугад натворили утрат,
Но на всех и с избытком не хватит.
Никогда не хватало мне глуби ночной –
И покуда покров не распорот,
Ты шагаешь со мной, собеседник земной,
Приподняв огорчения ворот.
Предрассветную глушь мы в тиши сохраним –
Ан развеется здесь, понадеясь
На биенье в крови, на стремленье за ним,
На большую, как обморок, ересь.
Преуспевшие шорохи тронем багром,
И ведром нам не вычерпать сыри –
Сколько влаги в округе ни чую нутром,
А она только шире и шире.
Начинают отлынивать лень да полынь,
Чтоб не следовать слову простому, –
Оттого-то и холят в июле теплынь,
Что влекут ей молвы аксиому.
И за всё, что ни жжет, и за лист, что не жёлт,
И за жест беспокойного права
Не поставишь на вид, не возьмешь на учёт,
Не устроишь из чести забаву.
А пока опекай да пылись на виду,
Предрешённое наше кочевье!
Я и сам на беду утешенья не жду,
И участие тоже ученье.
Но в июле внемли мне, вниманье моё,
Рассуди, что ушло, что кошмарно, –
И Афины копьё, и кручины шитьё
Были гласу судьбы благодарны.
О предсказанном нам не судить второпях
И в подсказке нельзя разобраться –
Лучше розы в шипах или грозы в степях
Или за руки попросту взяться.
Из количества тучных, как тысяча туч,
Измерений чудных землемера
Разыграйся, горяч, и управься, могуч,
И во власти двойного примера.
Проповедуя то, что поведала даль,
Принимая как должное вычет,
Ты труды сохранил и бродить не устал,
И в груди восклицание кличет.
И бесчисленный перечень, чары вобрав
В сочетанье твоих соучастниц,
Вопреки очертаниям рек и дубрав,
Воздвигает, как лестницу, частность.
И наследуя чувства обрывистый брег
Да искусства искус непомерный,
Затянувшийся век да чужой человек
Стерегут над рекою, наверно.
Задремать бы сейчас, да покой не припас
И уют не без нас ли украшен –
Безуспешно как раз продлевается час
И, кичась, совершенно не страшен.
Уследить ли красу, распустить ли власы,
Неизведанной грустью владея,
Разбудить ли азы, подвести ли часы,
Чтоб запомнилась хлада Халдея?
Это гладь помогла, да игла не зажгла,
Что играло любым побужденьем,
Да мелодия зла и со мною пришла
Да с неведомым сопровожденьем.
Этот пламень ещё про запас не угас,
Заживут огорченья до свадьбы,
И сомненья бессмысленно смотрят на нас,
Словно статуи в старой усадьбе.
Чтобы речи беспечной не дать прозябать,
Обладающий тьмою сокровищ,
Ты шутить позабудь и умей сознавать,
Что её сохранишь и укроешь.
Неприступнее крепи придут, вопия,
Да услышится где-то тирада –
А согражданам скажем: простите, друзья!
Не напрасно вниманию рады.
По-цыгански дурманит братанье меня
С беспредельностью были беззвездной –
И шумят зеленя, ничего не храня,
Разбазарив дозор повсеместный.
Может, спрятано счастье не дальше ресниц
И темницу смутит прекословье –
Потому и страница не знает границ,
И денница стоит в изголовье.
Потому и томителен ток высоты,
Что незримо его продолженье –
Принимай же и ты золотые черты,
Возрождая помалу движенье.
И за всё, что ни есть, что слепило, как весть,
Изумлённей бравады бурлеска,
Воскрешается песнь, пробуждается днесь,
Неизменнее невского всплеска.
Не шелохнется лад, не услышит рулад
Обезличенный улей пчелиный –
Безразличие врат, да величья обряд,
Да надменная близость Челлини.
Да белёсый, как леска, висит голосок –
То ли ангел слетел ненароком,
То ли некая тайна сдавила висок,
Первородным сменилась оброком.
Да флажок, помутнев от полдневной жары,
Изменяет окраску невольно,
И повальную спячку воспримут дворы,
Продлевая её произвольно.
Всё, что было вчера, что шептало: пора!
Оглянись-ка вокруг беспристрастно! –
И деревьев кора, и реформы Петра,
И парадные – так же опасно.
И как лезвие смутное где-то на дне,
Ожидая, что скажут другие,
Шевельнётся во мне от людей в стороне
Петербургских красот ностальгия.
|
