Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность


Жизнь и приключения
провинциальной души



Толпа

Происходит великая путаница понятий, смыcлов: вавилонское столпотворение, и мы в процессе... Так, должно быть, бывает всегда, когда рушатся безумные супербашни. Сколько замечательных домов могли построить на берегах Тигра и Евфрата в плодоносящей долине. С верандами и красными черепичными крышами, утопающими в садах и ленивом плеске равнинных рек, в долине самодостаточности, где было всë для счастливого человеческого детства: добрая зеленоватая река, песочные острова, в окружении серебристых ив, лунных даже под блеском полуденного солнца. Можно было украшать дома пëстрым перламутром, расписывать глиняные таблички простодушными буквами: Д - дом, О - солнце. Буквы - птицы, буквы - лодки, деревья. Буквы - впечатления, из которых возникали слова, наполненные ясным смыслом и тексты материализующегося в письменах сознания. Должно быть, когда рушились стены Башни и дождь хлестал по щекам, мешая забыться, люди кричали друг другу что-то очень важное и думали, что это вой ветра мешает им услышать и понять друг друга. Но потом, когда буря улеглась и успокоилось небо, настала полуденная тишина, и в ней возникли знакомые голоса. В начале это был плач и причитания из стонущих гласных, но потом все горячо заговорили, и воздух наполнился криками птичьей стаи. Испуганные люди трясли друг друга за плечи, впивались глазами в глаза и кричали, не понимая друг друга, одно и то же: "Господи, неужели это случилось со мной?!" Наступили времена катастрофы - забвения слова, которое было в начале.



На свадьбе было двести человек. Правда, очень уж шумно, но, знаете ли, это даже хорошо - заводит и выключаешься. Вела опытная тëтка с железной глоткой - организованно - никому опомниться не давала: ла-ла-ла... без умолку. Голова лопается, ничего не соображаешь - хорошо гуляли. Напрыгались кто как хотел. Там, одна, кило на двести, такое выдавала... Короче, расслабились, а то, знаете, где ещë почувствуешь себя людьми? - А кто женился? - Молодые, лет по двадцать. Хорошенькие такие. Невеста - куколка. И этот был, в кипе - ну... как его - ну... это, как там... делал. Очень красиво. Конечно, родители в долги влезли (вкалывают по-чëрному), - но что поделаешь, такое событие. - А зачем они женились? - А?... Так, по любви - как все... "Не надо печалиться, вся жизнь впереди - надейся и жди" - поют и скачут двести кило оптимистичной плоти.

Бедный Хомо, это случилось с тобой. Именно с тобой, а не со всеми. Нету "мы" - давным-давно рухнуло - и в Вавилоне, и в Энске, а ты и не заметил, что живëшь среди обломков: один-одинëшенек... Раньше случалось с ними - там, в предалëкой Месопотамии, а теперь - с тобой, говорящем на беспечальном языке перепутанных понятий, смыслов, когда слово может быть никогда не услышано в суете выживания.

Со мной, со мной... происходит со мной. Странные бессмысленные шоу чьих-то супербашен: "Позвольте, как же это?... Меня заставляют играть в какой-то пошлой комедии, играть роль какой-то бутафорской вещи! Не... понимаю..." - Увы, Антон Павлович, я понимаю. Да, именно так - три пишем, два в уме. О-кей, всë понимаю: связала причины со следствиями - всë замечательно сходится. Полная победа ума и ясность превосходная - превосходность ясности над чем? Что дальше? Достигла высот необыкновенных - покаялась, почистила зубы, помыла полы. Что мне за это будет? - А что? - лениво шевельнулась фигура в пледе. - Да так, интересно... - Завидно, что ли? Хочешь? - Да нет, спасибо, чтоб я свои шестьдесят... сменила на двести?... свой печальный облик... свою комнату... - Вот и иди себе - в комнату, - плохо, что ли? - Нет, хорошо: правда - истинная правда...

Этот гриб в прелестной шляпке есть нельзя. Я не сказала уничтожить - он прекрасен - совершенство в своëм роде, но не ешь - ты не осилишь. Твой желудок слишком нежен и менять его не стоит из-за этого гриба. И заметь, я не сказала: "Сволочь - гриб" - я не судила: "не суди, судим не будешь."... Впрочем, если хочешь - ешь.

Всë лето я готовилась читать лекции о компьютерах и обо всëм, что с ними связано. Это была совершенно безумная затея - очередная вавилонская башня, конечно. Но, странным образом, мне дорога тогдашняя иллюзия, вернее, фантастический опыт мучительного отказа от прекрасной и благородной идеи сеять разумное, доброе, вечное… в отдельно взятом... ПТУ. Мой фильм, должно быть, вырвался на волю - на сцену, к зрителям - к свисту и топанью ногами. Что-то произошло с сообщающимися сосудами: разбилось сердце или лопнуло терпение. Может быть, моя планета вошла в область метеоритов или пережила извержение вулкана... мне пришлось надолго покинуть еë. И вот, совсем недавно стихия угомонилась... и я, после долгого мучительного марафона, в своей комнате, у окна, за которым видна сосна и дальше, у забора, на границе с пустыней, два старых эвкалипта.

Избавиться от мыслей я пытаюсь сонетом. Вернуться в сад, без знанья добра и зла - об этом все мысли. Замкнулся круг - и вечной чередой движенье лиц, рук...

Пэтэушники официально обретались на дне системы советского образования. Но в иных системах, например, в солнечной, занимали своë иное место - под солнцем - и мне каким-то мистическим образом приходилось быть относительно… Понимаете? - я в упор не видела советской иерархии, как будто и не было этой Башни вместе с еë сияющей вершиной. А люди... казались мне людьми, словно и не карабкались вверх вопреки земному притяжению. И Марк Крысобой... тоже... казался мне добрым человеком. Идея равенства тогда трансформировалась в моëм сознании буквально - на уровне "сравнительного образа". Любого случайного Хомо я сравнивала с собой и Таней Лариной, и общалась с этим среднеарифметическим - мастерила наспех сообщающиеся сосуды... бутафорские вещи для пошлых комедий.

Заметьте, каким самостоятельным смыслом наполнены слова, словно что-то подсказывают важное, забытое - своей мелодией, начертанием, неожиданными однокоренными связями напоминают, колдуют, молят об усилии осознания своих смыслов. Простых изначальных смыслов: Д - дом, О - солнце... напоминают о простоте красоты, спасающей от миражей сияющих вершин. Башни возводятся и рушатся, а слово, что было в начале, произносится и "имеющий уши слышит"...

"Школа, университет" звучат просто, легко - мол, хочешь, учись, а нет - иди себе с миром... "Училище" звучит как "чистилище" - напряженно, давяще. Оно - зона воплощëнной идеи образования Хомо всегдаготового. Теперь, спустя годы неполучения зарплаты, пэтэушники продолжают прятаться по забоям, валяться на рельсах, как прежде на партах, привычно отдаваясь произволу - до последней капли крови своих детей. Главной наукой в ПТУ было преодоление природного отвращения к насилию. Преподаватели - отличные специалисты, мастерски разделывали Пушкина и Гоголя на сравнительные образы, историю - на пятилетки, прочищали мозги, вытряхивали души.

У меня обманчивая внешность божьего одуванчика - субтильна, тихий голосок. На базаре торговки уверенно кладут мне на весы самые скверные картошки - быстро-быстро. И не сразу замечают, что и я так же - быстро-быстро - выкладываю их обратно и заменяю на хорошие. В результате этого стремительного блица уношу домой два кило вполне съедобного компромисса. Училище - то место, где набрасывают самую плохую картошку и ничья возможна лишь от взаимного неузнавания и только в темпе блиц. Спаси Бог от длительных партий - в затяжном обмороке душа гибнет, бросая своë тело на произвол чьих-то пошлых башен, и возникает Хомо неразумное - системная плоть, воспроизводящая саму себя. Училище - чистилище... Не знаю, "кому на Руси жить хорошо"… - должно быть, за еë пределами - на высылках. Так, поэт Бродский, грешным делом, попал в рай. Или, должно быть, рай был в переулках Арбата, где "взявшись за руки... не пропадали... по одиночке… больше чем поэты" - святые, должно быть, куда уж больше...

Арбат - религия, США - рай, Евангелие - от Воланда, партия - честь и совесть, социализм... с человеческим лицом? Думаю, что тот, у кого всë это укладывается в его башню, определëнно пребывает в аду. Там - на его кругах - круговая порука и вечный приют для любителей дармовой выпивки из сообщающихся сосудов. А прочие - у кого всë рушится к чëрту и нет своей комнаты, находятся в чистилище, где пропадать или спасаться приходится по-одиночке...

В училище попадали, в основном, наследственные двоечники по чистописанию - главному критерию всеобщей порядочности. Это были молодые Хомо, пребывающие в хронической, вялотекущей разрухе. Если бы каждого из них можно было вовремя прислонить к тëплой стенке на Нью-Йоркском авеню и подключить к искусственному сообщающемуся сосуду, то вышло бы вполне симпатичное Хомо-безвредное. Но в забытом Арбатом Энске пэтэушники были смертельно больны врождëнным рабством. Им нечего было терять, кроме иллюзии своих цепей и они заискивающе-угрожающе бряцали ею, напоминая о своих правах: дипломе о всеобщем, пайке в сообщающемся и пропуске в вечный приют за выслугу лет.

Всë лето я готовилась преподавать. В пять утра молилась: "Господи, спаси, Господи. Дай мне немного сил и ума, Господи, дай выбраться из шарашки, молю..." Я читала, писала, проговаривала слова, складывала из них тексты и зубрила наизусть. Мне нужно было преодолеть косноязычие и болезненный страх. Я исхудала, плохо спала. Моë семейство безропотно ело суп из горохового концентрата. За неделю до начала занятий завуч на ходу сообщил, что я буду читать ещë два курса: экономики и автоматизации производства, а также должна подготовить класс - побелить стены, покрасить парты и пол, помыть окна, написать транспарант - эдакую цитату из компьютерщика в законе. Меня познакомили с коллегой по будущей воспитательной работе - мастером Людой - бойцом с лицом и телом Чингиз-хана. Я продемонстрировала свой свеженаписанный наскальным шрифтом транспарант: "Компьютеризация поможет человеку при условии, что его этика и культура будут соответствовать сложной технике" Н. Винер." - "Кто этот Винер?" - спросили товарищи, зевнув странный текст (в том году было много странного, например, эстетика, которую должна была преподавать милиционер Капитанова). - "Отец кибернетики" - радостно сообщила я. - "А..." - сказали товарищи, оглядывая умытый моими слезами класс. - "Ну ладно" - успокоились начальники - перед ними вдохновенно светились ожившие мощи великомученицы, и беспечальное существование экономики с кибернетикой было обеспечено на ближайший учебный год практически на-шару. И откуда... ещë берутся такие... чокнутые?... Ох, и богата мать - земля русская...

Славная была охота. Пятьдесят уроков в неделю, самосуды педсоветов, линчевания воспитательной работы, набеги Чингиз-хана сотоварищи, дружеские советы старшего лейтенанта по эстетике Капитановой "размазать всех по стенке"... Славная была сеча: кто кого крушил - не понятно, но все были в процессе, и остров советской самодостаточности процветал. Но потом, через пол-года, среди дыма и визга картечи до моих оглохших ушей стал доходить невнятный, поначалу, шепот. Я потихоньку приходила в себя и оглядывалась первобытными глазами. Слава богу, в кадре проявилась не растерзанная плоть, а смертельно уставшая женщина, одиноко царапающая плохим мелом на грязной доске бессмысленные иероглифы перед вяло хулиганящим классом. Буйный период окончился и сменился лëгким помешательством с просветлениями. Я удивлëнно знакомилась со своей историей болезни. Выяснилось, что больная является крупным специалистом по информатике в масштабах Энска. Страдает языком - изъясняется на литературном русском, что затрудняет общение с коллективом. Слабосильна на предмет физического воспитания - уклоняется от рукопашных и плохо смотрится в строю: так себе - ни рыба, ни мясо - но жилы есть и пока тянет, а там, видно будет.

Близилась весна. В моëм расписании распахивались окна, и в них зовуще синела река. Появилась первая редиска. Снегурочка становилась всë печальней. Я недоверчиво вглядывалась в толпу, валяющуюся на партах, причудливо раскрашенную, дефилирующую без правил движения, невнятно жестикулирующую, издающую птичьи крики... Толпа жила скрытой от меня жизнью, и мне показалось, сдуру, что это... народ, и я... пошла в него... в чëм была - будить, сеять, пожинать.

Начались суровые будни моего подвига: листовки, сходки, заговоры, слежки, террор, аресты, ссылки и побег в так кстати подвернувшийся Израиль. Это была классная буря в стакане воды, и я, должно быть, утонула бы на этот раз, если бы не вывел меня иудейский Бог на высылки - в Ханаан, как и праотца моего Авраама. Видно и он, в своë время что-то не поделил с вавилонянами, должно быть, истину - и был сослан в чистилище Израиля. И вот, только теперь, наконец-то, одумалась - опомнилась, покаялась, связала причины со следствиями и, слава богу, у меня своя комната, и я ищу слова: сама - себе. Калачом меня не выманишь. В каждый божий день своей жизни отправляюсь в прошлое и будущее, ворошу его, пересматриваю, чтоб не пропало, чтобы не завелись там привидения и всë время нахожу что-то невероятно мне важное и думаю: "Господи, как же я жила без этого, как убога была моя планета прежде и как великолепна теперь, когда я раздобыла... была... была…" Правда, правда - истина проста. Нужно только правильно найти точку - фокус, секрет которого прост... и неуловим...

Должно быть, я азартна особым образом. Вот, недавно, знакомая художница научила меня рисовать яйцо в рюмке. Господи, сколько тайных законов в его простой, казалось мне, сути. Там есть законы света и теней - собственных и отражëнных; есть законы у принимающего его пространства... Теперь всë человечество делится для меня на тех, кто посвящëн в тайну яйца и нет, кто соблюдает закон... и нет - на добрых и нет. Закон прост, как "не убий": "Вещи имеют сути, и человек свободен познавать их, но не свободен владеть. За всë, чем владеет, всегда приходится платить, и цена неизвестна - сути вещей свободны от людского суда и только Бог знает..."

- "Чего вы тут делаете? " - спрашивала я пэтэушников. - "А Вы - чего?" - спрашивали они меня. - "А я тут... зарплату получаю, и отпуск у меня два месяца, и ещë можно между уроками в магазин сбегать и домой - детей покормить, прибрать, то-сë по хозяйству. А вы? Ведь вы всë равно тут ничему не учитесь, весело, что ли?" - "Да нет, чего там весëлого? На Вас смотреть? До смерти надоело. А что поделаешь, до восемнадцати на работу не берут и без аттестата пропадëшь. Эх жаль, что немцы нас не завоевали, жили бы теперь в Германии, жвачку бы жевали, джинсы бы носили." - "Да вы что, пэтэушники, белены объелись? Да они бы нас всех в концлагеря посадили бы." - "Сами Вы - пэтэушница, Татьяна Иосифовна, что ли, теперь не сидим? Вот, Вы у нас - надзиратель, а у Вас - завуч надзиратель, и вот скажем ему как Вы тут нам уроки - ля-ля-ля - ведëте, будет Вам и концлагерь, и какао с чаем." - "А я вам двойки сейчас поставлю " - "Не поставите - Вам не положено, а то получите от завуча... парты красить." - "Ну ладно, а чего вы хотите кроме жвачек?" - "Мы не знаем, а Вы чего?" - "Я хочу жить на необитаемом острове, чтобы был у меня дом и сад, и не торчала бы я здесь перед вами пугалом огородным." - "И мы хотим." - "Что вы повторяете - это я придумала. Я там буду детям своим сказки рассказывать, а вы чего? Небось, съедите друг друга - недаром вас на жвачку тянет." - "Нет, мы тоже хотим сказку детям." - "А вы не умеете. В пять утра не вставали, не читали, не писали, не проговаривали, Богу не молились и туда же... Да у вас уже челюсти устроены - не для сказок, а для жвачек. Вот, расскажите мне про курочку Рябу…" - "Ну, блин... значит... эта..." - "Садись, Хомо, три пишем, два в уме. Пока яичко не нарисуешь в фокусе, не видать тебе, простодушному, необитаемого острова."

Разумеется, все эти разговорчики в строю и прочие фокусы в ПТУ даром не проходили. За удовольствие говорить, что думаешь, приходилось платить. Мой блиц с системой двигался к кульминации - битью по голове. Постепенно парторганизация с директором, похожим на крепкий кукиш, обнаруживали системный вирус. Из нормальных классных комнат в коридор во время уроков доносились здоровая ругань и звон булатный, а из моего - нет. И на перемены я выходила без красных пятен на физиономии - главного признака честно выполняемого долга. Начальники не ошибались. Я смирилась с тем, что мои замечательные открытия информационных миров пока ещë преждевременны... для Хомо-пэтэушного, и с безумством храброго, стала искать искорки угасающего сознания, раздувать их, подбрасывая лучинки слов - рассказывала сказки - единственное, что могли они ещë слышать и, таким образом, была предтечей постсоветской Санта-Барбары.

Кстати, думаю, что "мыльник" - данность безнадëжно полезная, как и оскорбляющая лучшие чувства постсоветских эстетов реклама гигиенических средств. Увы, как ещë образумить народ - мутант, приученный использовать газету "Правда" для чистки задниц и женщин - для укладки шпал... Это тот самый летальный исход, когда приходится использовать высокую технику при низкой культуре, и оскоплëнная в лучших чувствах интеллигенция, вынуждена пожинать плоды своей страшной близости к народу. Кап, кап - капает собачий сок из терзаемой любознательным Павловым дворняги. Клип, клип - клипает телевизионные памперсы замученное население. "У попа была собака, он еë любил..." - страдает информатикой неспособное к здоровой информации Хомо-болезное.

В наш класс, на погребальный костерок пэтэушного сознания всë чаще наведывались начальники и терзали мне печень. Дальше становилось всë скучней - начался экшен с погонями и перестрелками, и это сто раз описано в лагерной классике. Чего-чего, а загонять и уничтожать в Энске умели не хуже, чем у людей... Так, за плохо покрашенные парты дают в лоб, а за сломанные стулья - по-лбу. Тут, главное, темп и глубокий звон: в лоб - по-лбу, в лоб - по-лбу - таким звоном и полна, матушка, земля русская...

Моя пэтэушная карьера двигалась к своему естественному завершению - аутодафе с увольнением по собственному желанию. Но напоследок состоялся прощальный бенефис, афиша которого украшает теперь мою планету. Завуч объявил мой открытый областной урок - то есть, аншлаг мне был обеспечен. Завуч был старым битым лицедеем с выразительной лепкой последнего предупреждения во всëм облике и хорошо отрепетированной невнятной бурностью. По коридору он бежал, как падает в обрыв между скал раненный в бою сокол. Про учеников говорил: "континент" и нежно любил ловить рыбку. За тридцать серебренных линьков на зорьке продал бы весь континент оптом и в розницу. Для грядущего спектакля я выбрала группу электронщиков, которым рассказывала самого Бредбери. Они ещë проявляли признаки жизни и потому были в опале, но начальники их побаивались и вели себя осторожно - не зарывались. И мастер был... вполне - с ходу пасти не рвал. Сценарий у меня был давно: пылился на полке не хуже иных. И вот, наконец, такая удача - аутодафе...

"Любите ли вы театр, как люблю его я?" - одиноким творением диалогов, света, звуков, обещаний висящего на сцене ружья и декорациями из гениальных яичных теней... Группа актëров была чудной - прирождëнные любители повыделываться. Я раздала всем бумажки со словами и велела откликаться только на свои имена в моëм исполнении. Рассадила, прорепетировала - поселяне смотрелись убедительно и трогательно в своëм стремлении к знаниям в области компьютеризации всей страны.

Народу привалило множество (манила весна, а наше училище стояло на берегу реки). Галëрка была забита, стояли в проходе. Класс был похож на пещеру дикого племени - его стены украшали мои самодельные картины со сценами охоты на информацию. Это была показуха в лучшем смысле слова - попурри на темы не пройденного. В начале мы поговорили о вечности, материи, энергии, пространстве, времени, Боге и о том, что мир несëт информацию о себе, но только человек разумный может воспринять еë, осмыслить, понять мир и себя самого. О том, что понимание и есть человеческое предназначение - смысл жизни и условие гармонии в мире: здоровья, благополучия и счастья - всего того, чего мы желаем себе. Затем мы определили, что причина всех бед, болезней и войн - в непонимании, незнании себя, окружающего мира и вечных законов - самой важной информации, необходимой для жизни. Мы объясняли, что человек живëт, пока мыслит и ощущает себя на уровне вечного: законов - для сильных и свободных духом, способных быть один на один с миром; или веры - для слабых и зависимых, нуждающихся в посреднике перед вечностью. И каждый выбирает по себе - свободно, и всякие отговорки про то, что виноват кто-то другой, не принимаются. Не мыслишь - не живëшь, и большой привет с соболезнованиями вечным жмурикам и косящим под них. Потом был короткий опрос на тему "быть или не быть", и что есть добро и зло, цивилизация, этика, культура, и почему отец Норберт Винер не завещал нашему ПТУ хотя бы один компьютер. Поговорили об отсутствии свободы информации в нашей стране и о "перестройке", как реанимации усопшего общества, не владеющего своей энергией и материей - своими взрывающимися атомными электростанциями, сгорающими травами и исчезающей колбасой. До электроники - всяких шифраторов, дешифраторов и прочего высокого пилотажа разговор не дошел из-за вечных проблем со сложением в столбик. Новый материал был опять о собаке: мол, у попа была собака, он еë любил...

Не всë ли равно кто у кого что отъел - для вечности, в безмолвии несущей слово. В собаке были все источники и составляющие бытия: материя, энергия, информация, и она ни в чëм не проигрывала в сравнении с иными зеркалами компьютеризации советского калейдоскопа. Древняя как мир трагедия съеденного мяса - преступления, влекущего наказание, позволяла бесконечно иллюстрировать слова сравнительного образа Норберта Винера и Льва Толстого о том, что невозможно противиться злу насильственной компьютеризацией пэтэушника, неспособного улучшить собою мир. "Мене, мене, текел, упарсин" - оранжево пылали над доской свежеокрашенные письмена вопиющих в пустыне отцов... Моя башня стремительно рвалась к небу. Поселяне вдохновенно читали скрижали, галëрка портилась квартирным вопросом, в царской ложе шелестело возмездие - толпа не превращалась в народ.

Затем прозвенел звонок, всë засуетилось - началось столпотворение. В столовке в честь открытого областного урока давали по полной программе. Мне достался компромисс в дюжину ванильных сырков с изюмом - на поминки по моей последней советской иллюзии.


Продолжение
Оглавление




© Татьяна Ахтман, 1997-2021.
© Сетевая Словесность, 2002-2021.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов: Казанская рапсодия [Кто жил на нашей улице в пору моего детства, их уже нет. Как несметная стая птиц, поднявшаяся от старых тополей, их имена-образы зависли над памятью,...] Алексей Сомов: "Грубей и небесней". Стенограмма презентации [В Культурном центре академика Д.С. Лихачёва 15 июня 2021 проект "Вселенная" в рамках цикла "Уйти. Остаться. Жить" представил сборник стихотворений и эссе...] Артём Козлов: Стансы на краю земли [Здесь земля не круглая, а плоская, / Что не поцелуй, то сцена Оскара. / Каждое молчание загадочно, / В книге мы - бумажные закладочки...] Татьяна Житлина (1952-1999): Школьная тетрадка [Мы жили с ливнем, как соседи. / Я довела его до слез. / Умчался на велосипеде, / Мелькая спицами колес...] Ростислав Клубков: Приживальщик. К образу помещика Максимова из романа "Братья Карамазовы" [Как воздействует (да и воздействует ли) на человека невидимое: неосознаваемое им, скрытое и ускользающее от его сознания - и что изменяет (да и изменяет...] Юрий Тубольцев: Абсурдософские рассказы [Создание безошибочных схем - это еще не творчество, творчество начинается именно с ошибки...] Евгений Орлов: Четыре стены [И поэтому - имеющий уши да развесит их, имеющий глаза - да развесит и их. Перед вами - "Четыре стены", дорогой мой читатель..] Катерина Ремина: Каждому, кто - без дна [острова собираются в стаи, ломая камни / о течение вод, отражающих бесконечность: / наклонилась и шью по ее васильковой ткани / письма иглами по...]
Словесность