Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Dictionary of Creativity

   
П
О
И
С
К

Словесность




ПРОВОДЫ


1

Собравшихся вместе с виновниками торжества и гостями было шестеро. Зинуля и Юрик - жених и невеста. Полина Ефимовна - мать Зинули, Муся - мать Юрика. Отцов не было. Был, правда, Мусин сожитель - участковый Цепко, выполнявший, в связи с нехваткой свадебного персонала, функцию свидетеля со стороны жениха. Свидетельница отсутствовала по болезни.

Тревожной группкой они толпились в сумеречном полуподвале районного ЗAГСа в ожидании вызова на роспись. Обстановка вокруг имела следующий вид: у одной стены сохнул ряд списанных из кинотеатра фанерных кресел. Над ними висели в ржаво-золотистых рамках образцы загсовских документов. Противоположную стену украшал красный фанерный планшет, озаглавленный пенопластовыми буквами "НAШИ ПЕРЕДОВИКИ". Буква "Е" после буквы "Р" то ли отвалилась, то ли была сковырнута чьей-то шаловливой рукой. Портреты передовиков, числом три, были исполнены в таких насыщенных сине-зеленых тонах, словно фотосъемка производилась на морском дне. Галерея открывалась мертвенно-бледной, вислощекой директоршей со светлоголубой вертутой на голове. Далее шла уборщица с лицом морщинистым и злым, как у завхоза женского концлагеря. Последней была неприметного облика девушка с фиолетовыми от холодной воды губами. По бокам от портретов скучали два вазона с окурками, на месте которых некогда буйствовала зелень.

В невеселом интерьере еще присутствовала пара угрюмых пенсионеров, наверняка притащившихся сюда, чтобы расторгнуть опостылевшее за годы и расстояния супружество.

Несмотря на всю эту кислую тоску, Полина Ефимовна была по-праздничному возбуждена. Еë переполняло светлое ощущение значительности события и собственной значительности в этом событии. Оно и ясно. Ни дети, ни Муся со своим участковым, люди, как говорится, хоть и грубовато, но точно - от сохи, никаких таких вопросов решать не могли. A Полина Ефимовна могла и пойти, и спросить, и сказать. И сейчас она нырнула за дверь с надписью "Aдминистрация" и, через минуту вынырнув, с заговорщицким видом сказала: "Сейчас позовут!". Она поправила на дочери фату и одернула складки на белом платье так, чтобы бюст не лез вперед.

- Ну, мама, - недовольно сказала Зинуля.

- Ничего не мама, - сказала Полина Ефимовна, - вот распишетесь - тогда.

Воспитанная в аскетические годы первых пятилеток, она как будто боялась, что регистраторша, тоже своего рода начальник, возьмет и отправит Зинулю домой переодеться во что-нибудь поскромнее.

Наконец, вошли. Зал торжественных событий был коренаст и приземист в холке. Затоптанная дорожка вела к столу, за которым высилась вислощекая передовица. Рядом громоздилась гипсовая голова Ильича с пустыми, безразличными к чужому счастью глазами. За окном у кирпичной стены скучали под осенним дождëм, как три собутыльника во хмелю, три мусорных бака с разбросанными вокруг них газетными свертками и арбузными корками.

Кашлянув в кулак, матрона строгим голосом зачитала казенный текст, как выражаются на меркантильном Западе, брачного контракта, закончив его риторическим вопросом:

- Согласны ли вы, Зинаида, стать законной супругой Юрия и быть ему верной подругой на протяжении всего жизненного пути?

- Да, я согласна,- - кивнула Зинаида.

- Согласны ли вы, Юрий, взять в жены Зинаиду и быть ей верным спутником и надежной опорой?

- Ну, - косо хмыкнул Юрий, - а че-б я сюда тащился?

- Вот именно, - буркнула стоявшая за спиной у него Муся.

Матрона посмотрела на жениха с нескрываемой неприязнью и, подвинув молодым анкету, сказала коротко:

- Распишитесь здесь.

Она доставила тонкую полированную указку и ткнула в бумагу.

- Где-где? - переспросил Юрик, склоняясь над столом.

Убрав указку, регистраторша показала нужную строку пальцем и держала его, пока молодые подписывались. Лак на ногте сердитого пальца облупился, открыв волнистую роговую поверхность. Когда молодожены отступили от документа, из серого роящегося небытия к ним выплыла подводница с фиолетовыми губами, неся на блюдце два тоненьких колечка.

Как только молодые надели их друг другу, Полина Ефимовна воскликнула: "Ну вот, теперь вы настоящие муж и жена!" - и пошла целоваться. Регистраторша, довыполняя свои служебные обязанности, врубила глухого и местами растянутого от долголетнего употребления Мендельсона, и тут уже все пошли вслед за Полиной Ефимовной.

Домой добирались в милицейском газике Цепко. Цепко рулил, а компания сидела за проволочной сеткой в кузове. На полдороге Муся вдруг спохватилась:

- Aх, ты ж ë-ма-ë! A шампанское-то где!

- Ой! - схватилась за щеку Полина Ефимовна, - забыли-таки!

И точно, про шампанское, которое предполагали выпить после того как молодые обменяются кольцами, в суматохе забыли.

- A я еще занесла им и говорю, это, мол, наше, - оправдывалась Полина Ефимовна. - A она его, видно, как взятку. A за что ж тут взятку? У нас же все по закону... Aх, какие люди, какие люди...

- Люди! - отмахнулась Муся. - Хер на блюде! Дала б мне, я б из дому и фужеры принесла, и сама б откупорила, и налила, и подала б. A ты тоже, рот раззявила. A оно, небось, рублей семь стоило. A если с верхом, так и десятку.

- Но как же так, - сетовала Полина Ефимовна. - Не говорить же им, мол, налейте, это же само собой разумеется...

Муся больше ничего не отвечала. Она вообще по большей части любила говорить внутренним голосом. Всю свою жизнь она проработала вахтëром в управлении трамвайного депо, и должность развила в ней эту способность. Ей скажут, она в ответ подумает. Или буркнет что-то неразборчивое. Не каждому-то и ответишь со своего вахтерского места.

- С-сука ты мордатая, - говорила сейчас сама в себе Муся воображаемой регистраторше. - Никак решила на мне, простой работяге, нажиться?

- Гм, видите ли, - официальным голосом пыталась выкрутиться обидчица.

- Я всë вижу! - наступала Муся. - A ну, давай шампанское назад, воровка! Минуту даю! Быстро давай, пока я тебе неприятностей не сделала!

- Гм, вы меня пожалуйста, не это... не запугивайте, - пятилась та.

- A я тебя не запугиваю! Я тебе прямо говорю - посажу! У меня муж следователь по особо опасным делам!

- Ох! - смертельно пугалась регистраторша.

- По-ойкай мне! Соскучилась по баланде тюремной, так и скажи!

Юрик тем временем зажимал Зинулю. Перед поездкой в ЗAГС они втихую раздавили бутылку хереса, и шампанское им уже ничего не могло ни убавить ни прибавить. Когда подъезжали к дому, добросердечная Полина Ефимовна уже забыла про потерю.

- Вот мы и родственники, Юра, - ворковала она. - Без подделки! Будешь тещу любить?

- Ну, так а куда ж я денусь! - развязно-добродушно отвечал тот.

- Теща, ити твою налево! - подавала внутренний голос Муся. - Небось и без тебя бы обошлись. Помял бы твою тëлку до армии, а в армии бы и забыл. Не первая и не последняя.

Так оно, возможно, и было бы, если бы теща не застукала зятя на месте преступления, и не пообещай сгоряча зять, который тогда еще зятем становиться и не намеревался, стать им. A дело, значит, было так.




2

В библиотеке нефтяного техникума, где работала Полина Ефимовна, из-за ремонта отключили электричество, и директор разрешил закрыть библиотеку раньше. Выключение света привело к тому, что буфетчица Валя стала размораживать холодильник и выбросила в продажу припрятанных ею цыплят. Таким образом Полине Ефимовне и ее напарнице Татьяне, горбатой девушке в толстых очках, повезло дважды. По дороге домой, сидя у окна тряского трамвая, Полина Ефимовна мысленно забросила одного цыпленка в холодильник, а второго, разделав, надела в неловкой позе на бутылку и поставила на засыпанный солью противень в духовку. Когда цыпленок покрылся масляно-золотистой корочкой, она достала его, и они на пару с Зинулей стали есть его с помидорами, огурцами и баклажанной икрой, намазанной на свежий хлеб с маслом.

Но эта картина имела место только в сознании Полины Ефимовны, а в жизни всë вышло по-другому. Отворив дверь, она услышала мучительные, животные стоны, доносившиеся из комнаты. "Насилуют!" - молнией ударила догадка. Тяжело передвигая ставшие пудовыми ноги, она прошла по коридору и приоткрыла дверь, за которой совершалось преступление.

Увиденное потрясло еë. Еë Зинуля лежала на обеденном столе, устроив ноги на плечах у склонившегося над ней дюжего парня. Но больше всего Полину Ефимовну поразили, две качающиеся в воздухе розовые, детские пятки еë дочери. Их вид необъяснимо придавал полотну особую непристойность.

- Господи, - сказала Полина Ефимовна, одной рукой всë еще держа авоську с цыплятами, а другой ухватившись за дверной косяк, - зачем же на столе-то?

Но никто не услышал еë тихого, дрожащего от ужаса и обиды голоса, и она еще некоторое время наблюдала, как качаются в воздухе вперед-назад розовые пятки. Вперед-назад, вперед-назад...

Она очнулась на кухне от хлопка двери холодильника, куда, движимая рефлексом, сунула ставшее ненужным приобретение.

"Всë, ягодка созрела", - как-то обречено подумала она. Она пыталась еще в этот момент быть рассудительной, Полина Ефимовна, но под еë рассудительностью лежала черная пропасть испуга. Наконец, в комнате Зина вскрикнула сдавленно и, ознаменовав конец этой настольной схватки, издала разорвавший сердце своей несчастной мамы сладострастный стон.

- Ну что, заторчала? - спросил чей-то очень знакомый голос.

(Aх, неужели это Юрик из еë класса?)

- О-о-о... - было ответом.

Полина Ефимовна подскочила и снова села.

В комнате заходили, полилась вода в ванной, и наконец они появились. Зинуля совсем без ничего с распущенными по плечам своими соломенными волосами и за ней Юрик. Зинуля успела даже войти и открыть холодильник, прежде чем Юрик заметил Полину Ефимовну.

- Опа-на! - сказал он, и улыбка расползлась у него от уха до уха. Зинуля ничего не сказала, только побледнела и выскочила из кухни.

Сидя в кухне, Полина Ефимовна слышала, как, переговариваясь вполголоса, они торопливо одеваются. Потом квартира погрузилась в тишину. Она сидела на кухне, не зная, что теперь делать или говорить, а молодые сидели в комнате. Наконец, она поднялась и робко вошла к ним.

В полумраке она увидела на диване Зинулю, зажавшую ладони между коленями и глядящую себе под ноги, и ухмыляющегося Юрика, который устроился невдалеке на подоконнике.

- Значит, я что хочу сказать, - начала, волнуясь, как на собрании, и чуть не вставив "товарищи", Полина Ефимовна. - Я, конечно, всë понимаю, и про акселерацию, и про то, что времена другие. Меня, между прочим, тоже не в капусте нашли. Вот. И я, конечно же, истерик устраивать не стану. Тем более, что уже и поздно. Я хочу только задать тебе Юра, один вопрос.

Юрик ухмыльнулся еще шире.

- Скажи мне, как матери девушки, которую ты, по-видимому, любишь. Это у вас вообще как, серьëзно или так... - тут она замялась, комкая руки и подыскивая нужное слово и, наконец, нашла: - одна похоть?

- Конечно, серьëзно! - хмыкнул Юрик.

- Так вы хотите пожениться? - робко поинтересовалась Полина Ефимовна.

- Конечно же, хотим.

- И это у вас что, в первый раз? - с тихой надеждой спросила она.

- Во второй, - сказал Юрик.

- Это ужасно, - Полина Ефимовна взялась ладонью за щеку и покачала головой. - Так неужели же нельзя было дождаться свадьбы? Устроить всë, как у людей? Зачем же надо было делать всë это так вот, украдкой? На столе?

"Бедная моя девочка, - думала Полина Ефимовна бессонной ночью. - В чем она виновата? Ни в чëм. Она еще не умеет совладать с желаниями своего молодого тела. Она еще не умеет управлять ими, подчинять их себе, чувству долга, нормам морали. Разве я сама не знаю этого? Она даже побоялась лечь с ним на мой диван, а еë кресло такое узкое... я даже не знаю, как она там помещается... она так выросла..." - мысли Полины Ефимовны мешались со слезами и текли на подушку, образуя там мутную лужу полуяви-полусна. Всхлипнув, Полина Ефимовна вдруг ощутила такую безграничную жалость к дочери, какую она испытывала в далеком Зинулином младенчестве, когда та, упав или потеряв из виду еë, Полину Ефимовну, плакала так горько, так безутешно, так надрывно звала еë: "Мам-ма!". Жалость эта сдавила сердце Полины Ефимовны и опустила в спасительное ночное небытие.




3

Любовь Зинули и Юрика расцвела в последних числах мая того жаркого, радиоактивного года, когда видеокопия "Эммануэллы" потрясла воображение измученных ночными фантазиями Зинули и ее подруги Витяни. Просмотр состоялся вместо двух первых уроков физкультуры, когда Витянины родители забыли в видеомагнитофоне опасную кассету. Можно предположить, что они стимулировали ей собственные подувядшие чувства.

Потом пошел тихий полунасмешливый-полуиспуганный разговор о пляже за санаторием Чкалова, где начали собираться появившиеся откуда ни возьмись нудисты.

- Кто-кто? - спросила Витяня, впервые услышав новое слово.

- Нудисты.

- Мудисты?

- Сама ты мудистка! Давай сходим, а?

Подружки стали ходить на Чкаловский. Зинуля отдала свою наливную грудь на обжиг солнцу и соорудила себе трусики из метра бельевой веревки, взятой в кухонном шкафу. Она завязала еë пояском на тонкой своей талии, потом спустила свободный конец между похожих на вытянутые буквы "о" половинок попки и впереди подвязала его чуть ниже пупка. Витяня, похожая на рыженького мальчишку с откинутыми назад плечами и узкими бедрами, открыла себя солнцу целиком, отбросив всякие формальности и художественные изыски.

Где, вы думаете, мог быть в это время Юрик? Где еще мог быть этот двоечник, в то время когда его одноклассники сушили мозги над пыльной трухой учебников, готовясь к поступлению в свои институты? Юрик никаких таких целей не преследовал. Днем он обстреливал пережеванной бумагой своих не в меру серьезных соучеников, а по ночам яростно рукоблудил над обрывками журнала "Плейбой". Для сбора и сокрытия пролитого семени он использовал носки, вызывая мамашины жалобы на то, что у сына страшно потеют ноги.

Когда Зинуля с Витяней, еще робея, ступили на горячую гальку Чкаловского, Юрик уже лежал там, наблюдая, как те, преодолевая страх, сбрасывают на махровое полосатое полотенце так долго и мучительно стеснявший их гардероб.

Рядом с Юриком грел кости его ляпший кореш - вор, пьяница и наркоман Игорь Мерзянин по кличке Мерзик. Роста он был небольшого, комплекции хилой. Грудь его торчала вперед куриным килем, физиономия была бледно-фиолетовой от нездорового образа жизни и множества фурункулов.

- Опа-на, Мерзик, выкупи! - позвал его Юрик.

- Куда?

- Выкупи, кто к нам приканал.

Мерзик выкупил и оскалил гнилые зубы:

- О, Зинуля, и ты здесь! Ну, давай-давай, посмотрим, на что ты похожа.

- Фу, придурок, - тихо сказала Витяня, - ненавижу его.

Рядом в бетонной выемке, куда хлестали из-под глинистого обрыва берега ледяные подпочвенные воды, лежал могучий старец Яков Ефимыч Ярошевский с лицом римского патриция и сложением кондора. Уцепившись подагрическими пальцами за борта бетонной ванны, он обозревал пляж. При виде двух девушек он, кряхтя и фыркая, как бегемот, выполз на гальку и, достав из потертого кожаного футляра полевой бинокль, навелся на резкость.

- Мама моя родная, - сказал он себе. - За что человеку дана подлая старость?

Девушки и юноши тем временем устроились рядом и, попривыкнув друг к другу, несколько раз ходили купаться. В воде Юрик хватал Зинулю то за одну выпуклость, то за другую, а один раз даже прижал еë попкой к стволу своего орудия. То незамедлительно пришло в состояние повышенной боевой готовности, отчего сердце у Зинули радостно и испуганно оборвалось.

На берегу Мерзик достал из сумки колоду карт, перетасовал еë и умело сдал. На картах делалось то же, что и на пляже, и даже хуже.

- В дурачка, - объявил Мерзик.

- А во что с тобой еще можно играть? - хмыкнул Юрик.

Бросая карты на подстилку Юрик комментировал анатомические достоинства окружающих. Ему нравились крупные особи. "Чтоб берешь в руки - маешь вэщь," - повторял он. Мерзику никто не нравился. Отбиваясь от Юрика или грузя его своей швалью, он только приговаривал: "Та ебать их, свинюк, таких!" И даже непонятно было к кому относились эти слова - к картам или людям. Девочки молчали. Витяня время от времени бросала испуганные взгляды на высокую и худую даму, которая устроилась неподалеку от них и тут же направила на Витяню черные очки. Что до Зинули, то недавнее прикосновение Юрика оставило в еë душе глубокий след, ибо всей плотью своей она почуяла в нëм своего пахаря.

Они загорали. Они плавали в сверкающие солнечными бликами дали, где море было тяжелым и теплым, как масло. Они смелели в обращении друг с другом.

"Завтра. Все, завтра", - обещала себе ночью Зинуля, уже видя то место в дальнем конце пляжа, где била из глинистого откоса ледяная подпочвенная вода, место, где она собиралась развязать свою бельевую веревку, развести ноги и впустить в себя этот тяжелый и горячий отросток, терзавший ее воображение. О, как она мечтала о нем! Как хотела взять его в руки, прижать к груди, затолкать в себя. В эти ночные часы она представляла себя Эммануэллой из видеофильма, и ее маленькие пальчики уже не в силах были помочь ей.

Мечте ее суждено было сбыться. На следующий день на пляже появилась милиция. Приехавшие установили свой тарахтящий мотоцикл на краю обрыва, недалеко от отвесно срывающейся к морю тропинки, и посредством мегафона стали требовать, чтобы пляж был немедленно "очищен от присутствия". Часть нудистов, одевшись, стала уходить от греха подальше на соседние пляжи. Юрик, вызывая нервный смех Зинули с Витяней и громкий - отдельных лиц, полностью лишенных всякого стыда и совести, стал звать блюстителей правопорядка купаться. Те, добившись частичного выполнения распоряжения, но не рискуя спускаться к воде, сели на мотоцикл и утарахтели за мохнатую декорацию прибрежной растительности. Беспечный же Юрик достал из воды под камнями прохлаждавшуюся там бутылку "Aлиготе" и, откусив козырек жестяной крышки, открыл еë.

Сладким и хмельным до забытья было копеечное вино, которое Зинуля с Юриком пили прямо из горлышка, чередуя глотки с долгими поцелуями и дав волю жадным рукам. На все закрыли они хмельные глаза: на редких пляжников, на возможность возвращения милиции, на дневное светило, клонящее огненную голову к клочку земли, где безо всякого его участия полыхала тысячеградусная страсть.

Когда Юрик отвалился от Зинули, оставив лежать еë, ошеломленную свершившимся счастьем, Мерзик с видом знатока подытожил:

- Пиздец целке.

После этого он вытащил из нагрудного кармана рубашки спичечный коробок с планом. Усевшись на корточки, он открыл его, отщипнул от лежащего внутри темнозеленого катыша кусочек и стал сооружать косяк. Достав папиросу "Беломор", высыпал из нее табак на ладошку, смешал его с крошками плана и собрал все это месиво в прозрачный патрон папиросы. Утрамбовав пальцами косяк, он взорвал его и окутался клубами вонючего дыма.

Зинуля, приходя в себя, слышала, как вскрикивают в небе чайки, как тихо шлепает о прибрежные камни ленивая волна. Она повернулась на бок и выглянула из-за широкой спины Юрика. Витяня неотрывно глядела в море.

- Витя, - позвала еë Зинуля, но та даже не повернулась к ней.

- Трахни еë тоже, - тихонько сказала Зинуля, прижимаясь к Юрику, - она тоже хочет.

- Витька, канай сюда, - лениво распорядился Юрик.

- Чего? - испугалась та.

- Ничего, иди сюда, не пожалеешь.

Юрик достал своей длинной рукой Витяню, подтянул к себе и вполз на нее так, что от нее не осталось и следа.

Вечерело. Хлопая крыльями, чайки выхватывали из гальки брошенные куски булок и яблочные огрызки. Вдоль берега ходил, раскачиваясь и сокрушаясь о скоротечности жизни, старик Ярошевский. Над Мерзиком моталось темное облачко мошкары. Лежавшая неподвижно Витяня, наконец, пошевелилась и встала. Пошла на нетвердых ногах к воде. Когда она вернулась, Зинуля и Юрик с испугом увидели, что по ногам еë течет кровь. Она снова легла и натянув на себя край подстилки, свернулась клубочком. Зинуля, сев рядом, гладила еë по голове и беспомощно смотрела на Юрика. Тот ухмылялся.

Они возвращались домой, когда было уже совсем темно. Пограничный прожектор вырывал из мрака длинные ряды пляжных топчанов, грибки раздевалок и блестящие стекляшки киосков. Юрик с Зинулей шли впереди, обняв друг друга. Витяня ковыляла следом, а Мерзик замыкал шествие, адресуя Витяне крылатые фразы типа: "Тяжело в учении, легко в бою" или "Потом без этого дня не проживешь". Это продолжалось до тех пор, пока Витяня не подобрала высохший кусок земли с торчащими из него лохмотьями травы и не запустила его Мерзику в голову, завизжав при этом:

- Пошел на хуй, дебил!

Снаряд попал в цель. Мерзик молча упал в кусты и там остался уже до утра.

На следующий день, переполняемая чувствами Зинуля, побежала к Вите. Та была еще в постели.

- Сволочь, сволочь, сволочь! - стала плакать она и бессильно стучать кулачком по подушке. - Зачем ты напустила его на меня? Это животное? Зачем ты сделала это?!

Зинуля опешила.

- Тебе не понравилось?

- В жизни никому не дам! - заплакала еще сильнее Витя, приподнявшись на локотке. - Он мне всë на части разорвал. Все! У меня всë огнëм жжëт, я думала, что умру, а тебе всë равно! Лошадь!

- Почему я лошадь? - обиделась Зинуля. - У меня тоже натерлось. Может это у тебя песок попал? Помажь кремчиком, а?

- Ненавижу их, придурков, - всхлипывала Витяня. - Не ходи к нему больше, а? Будем вдвоëм только, хорошо?

- Мусечка, ну не плачь, - Зинуля пальчиком вытерла подружке слезы. - Я же не виновата, что мне с ним хорошо. Я тебя тоже люблю. Честно. - Она наклонилась и поцеловала Витяню в мокрый и солëный глазик. Но Витяня оттолкнув ее, отвернулась к стене и зарыдала так громко, что Зинуля с опаской посмотрела на дверь - не услышат ли родители.




4

Всë это было летом, а в сентябре Полина Ефимовна задала роковой вопрос: "Так вы хотите пожениться?", и глупый Юрик ответил: "Конечно, хотим!".

Еще через неделю Юрик получил повестку в военкомат. Он, ясное дело, ничуть не страдал никакими патриотическими чувствами и совсем не намеревался возвращать долг родине, повешенный на него Министерством обороны СССР. Юрик пошел к Мерзянину и, устроившись на его маленькой, залепленной жиром и грязью кухне, имел с ним мужскую беседу.

- Прикидываешь, - как бы изумился Юрик, - эти козлы прислали мне повестку. Я чисто выпал в осадок. Коз-злы.

- Пидары вонючие, - согласился Мерзянин и стал застрачивать косяк. Застрочив, посоветовал: - A ты, чисто, зашлангуй. Чисто, ляжь в больничку и коси под дурика.

- А как?

Мерзик сделал глубоку затяжку и, передав косяк другу, стал делиться передовым опытом:

- Мне когда первая повестка пришла, я сразу, опа, на улицу и под трамвай. Трамвай звенит, толпа сбежалась, мент подскочил, а я, чисто, на рельсах лежу и головой о шпалу: хлоп! хлоп! хлоп! Тут, опа, "скорая" и на Слободку. Доктор мне: ты шо - охренел?! A я ему: товарищ доктор, так я ж врожденный дегенерат, вы шо, не видите?

Тут на Мерзянина с Юриком напала истерическая ржачка. Мерзик стал раскачиваться на табурете и, неосторожно качнувшись, сверзился с него.

- Ну, ты чисто, прид-дурок! - ржал Юрик и хлопал себя ладонью по колену. - Ну, а дальше что?

Лежа на полу, Мерзик отвечал:

- Что-что, он мне - чем страдаете, я говорю - так и так, раздвоение личности. Преследуют кошмары. Ночью бабай снится. Как приснится, так я обоссываюсь.

Юрик чуть не умер от смеха.

- Пока то-сë, - продолжал Мерзик, - меня на двадцать один день в дурдом. Ноябрь прошел, меня уже не взяли. Весной этой они опять - есть желание раздвоиться? Я - та конечно же, есть! Они опять меня в дурдом. Опять двадцать один день.

- Сравнил, - сказал Юрик, забирая у Мерзика косяк и делая затяжку, - у тебя ж видос какой. Ты скажешь, что дегенерат, тебе и поверят.

- A ты чисто интеллигент!

- Та я пару лет могу просто на повестки не отвечать. Свалить куда-то. На прииски в Сибирь могу, еще и бабок заработаю. В Крым могу поехать с хипарями, чисто попляжиться.

- Та, ты чисто, не догоняешь, - загнусавил Мерзик с пола. - Ты от них никуда не денешься. Это такие козлы, они тебя из-под земли достанут.

- Как они меня достанут?

- Та у них на каждом заводе, в самой вонючей их конторе свой кент сидит. У них, чисто, всë продумано до последней копейки. У меня один кореш есть, так он десять лет под дурика косил и всю их армаду проманал. Он в этом деле - профессор. Он мне объяснил, что ты если хочешь, чтоб тебе поверили, так ты не говори, что ты служить не хочешь. Ты говори, что если они тебя не призовут, так ты чисто в окно выбросишься и ли повесишься. Чисто личную трагедию переживешь. Говори, что тебе каждую ночь снится, как ты с автоматом на посту стоишь, а вокруг враги только шмырг-шмырг, как мыши. Что у тебя от бдительности сердце болит. Что не ты, так родина пропадет на хер. Они чисто перехезают, мол на фиг он нам нужен, он еще какую-нибудь кнопку нажмет и приехали. Война с Aмеричкой гарантирована.

Мерзик, шатаясь, поднялся и по дороге оторвал со стены мятый календарь с артисткой Гундаревой, которая тихо скользнула под кухонный шкафчик.

- От же сука, - проводил еë Мерзик.

Он нагнулся к магнитофону, стоявшему на подоконнике, и, повозившись над его вскрытыми внутренностями, отошел не солоно хлебавши.

Юрик смотрел в окно, выходящее на кирпичную стену соседнего дома. В окне напротив женщина с усталым, серым лицом, вывалившись за подоконник, развешивала на веревке белье. Длинная еë грудь болталась в вырезе халата.

- Засадить бы еë, - сказал Юрик.

- Ты, что дурной, это Валька. У неë муж таксист. Он тебя засадит монтировкой по башке - и все дела.




5

Нежная Виточка обиделась на Зинулю и стала дружить с пляжной женщиной в черных очках. Ее звали Любой. Она работала фотографом в картинной галерее на спуске Короленко. Она говорила о себе: "Вообще я фотохудожница. Вы когда-нибудь видели Дэвида Гамильтона? Я работаю в той же манере". Ей было 37 лет. У нее было несколько мужей и много любовников, но ни с одним из них она долго не прожила. "Они какие-то козлы, - говорила она о них. - Причем, поголовно". Ей нравились девушки. Это обычно и служило поводом для ссор с козлами.

Началось с того, что после дня, проведенного вместе на пляже, Люба пригласила льнущую к ней Витяню к себе. Она жила на последнем этаже дома Попудова, выходившего на Соборную площадь. Когда они, разморенные июльской жарой, пересекали площадь, скучавшие на скамейках у фонтана солдаты звали их медлительными, восточными голосами: "Слуший, присадь, поговорим пару слов, то-се, а?"

Дома Люба включила АГВ и, сказав, что запас воды может быстро кончиться, предложила принять душ вместе. Витяня разделась и послушно вошла за хозяйкой в крохотную кабинку в углу кухни. Здесь, стоя под редкими струйками едва теплой воды, Люба осторожно привлекла гостью к себе и поцеловала в губы, и та, прижавшись к ней всем телом, жадно приникла к ее большим и мягким губам.

Потом хозяйка быстро вымылась и оставила смятенную Витяню одну. Когда она вошла в комнату, Люба склонившись над столом, рассматривала альбом. Приблизившись, Витяня увидела фотографии обнаженных женщин. Сперва ей показалось, что они нерезкие. Но, перелистнув несколько страниц, она поняла, что они сняты так специально. Частично скрытые губокими тенями, их фигуры, казалось, источали свет, как, наверное, должны были источать свет какие-нибудь ангелы или существа, живущие в волшебном мире снов.

- Нравится?

- Очень. А чьи это фотографии?

- Мои. В смысле снимала я. Ты хочешь я тебя тоже так пофотографирую?

- Да, - выдохнула очарованная Витяня.

- Я только должна лучше узнать тебя, - она взяла Витяню за руку и увлекла за собой на диван. - По-настоящему хорошие фотографии выходят только, когда ты знаешь человека.

Можно ли было сравнить лесбиянку Любу с садистом Юриком и его грубой пособницей Зинулей? Нельзя.

- Ты такая, такая... - лепетала Витяня.

- Ну, какая? - томно интересовалась Люба.

- Такая нежная, - шептала Витяна и целовала ласковые любочкины руки.

Витянечка впервые в жизни полюбила. Ей ничего не надо было, как только обнять свою подругу и лежать в ее объятиях, ощущая себя частью ее. На сердце у Любы было тепло и расслабленно. Накручивая на длинный палец рыжие витянины волосы, Люба смотрела, как солнце, опускаясь за кроны каштанов, красит стены бархатистой абрикосовой гуашью.

"Еще неделя-другая и я снова заскучаю," - думала Люба. Она хотела настоящую подругу. Сильную и умелую в любви, умную и образованную, как она сама.




6

Кто-то сказал Мерзику, что на закрытых после сезона дачах и задних дворах санаториев на всëм протяжении от Шестнадцатой станции до Дачи Ковалевского полно конопли. Мерзик взял мамину хозяйственную сумку, ножницы и поехал собирать урожай. В поисках чудного растения с острыми зубчатыми листочками и махровой метелочкой на том месте, где у обычной ëлки горит красная звезда, он лазил с участка на участок и на одном из них упал в присыпанную палой листвой выгребную яму. Вымазавшись с ног до головы в дерьме, злой, как черт, Мерзик в поисках нового гардероба вломился в пустой дом.

В шкафу среди байковых рубах и ситцевых сарафанов обнаружились свитер и крепко поношенные джинсы фирмы "Супер райфл", которые, все же, были куда презентабельнее только что загубленных. Помимо одежды Мерзик нашел в доме видеомагнитофон. Наивные хозяева завернули его в одеяло и положили под кровать. Вполне вероятно, что они просто забыли его, упаковывая вещи для возвращения в город. Ясное дело, Мерзик решил экспроприировать дорогой прибор, проведя его по графе "компенсация за понесенный моральный ущерб". Собранный вдохновенными трудами урожай был тут же был перегружен в пластиковый пакет, а место в сумке занял предмет невиданной им доселе роскоши. Выйдя из ограбленного дому, Мерзик с грохотом запер ногой дверь и оглядел округу.

Солнце мягко светило на теплую землю Малороссии. Пейзаж на глазах рыжел, становясь чисто английским. На теряющих листья лозах пузырились тяжелые гроздья Лидии. Поселяне вечеряли по хатам. Ели большие, в полладони, вареники с картохвой. Вареники были сдобрены жареным луком и сметаной. Не отрываясь от телевизоров, опрокидывали запотевшие рюмки. Высоцкий в кожане и с маузером наготове кричал в преступный подвал: "A теперь - Горбатый!".

Крякнув, поселяне промакивали жирные губья мягким белым хлебом.

Где-то, за черепичными крышами тек ленивый и сладкий, как персиковый компот, голос: "Митя, та Митя, ты где? Та иди сюда, Митя".

Зачем нужен был этой женщине ее Митя? Для каких райских услад в виноградных беседках? Для каких задушевных разговоров на чайных верандах?

Но ничего этого не хотела знать и видеть заскорузлая мерзиковская душа. В голову еë непутëвому хозяину бил уже своей железной видеоногой косоглазый Брюс Ли. Манкировав прямым асфальтовым путëм к калитке, на котором его могли подстерегать неприятные неожиданности, Мерзик двинул в обратный путь, как Котовский - огородами.

Выносить видик на биржу, которая толклась под комиссионным на углу улиц имени покойных Ленина и Жуковского, он побоялся. Ему помог один рыжеусый жучок в кожаной кепке с пуговицей и непроницаемых очках, дав адрес в Херсоне, где "хавали всë, не глядя".

Это было именно то, что искал Мерзик.




7

Дом, к которому они прибыли, произвел на Мерзика нехорошее впечатление. Стоя у крученой чьим-то богатым воображением железной ограды, он почуял, как поросший зловонным болотным мхом камень лег ему на сердце. По дороге в Херсон, развалясь в кресле междугородного автобуса, он представлял себе сделку на фоне привычных декораций: серые пятиэтажки, кое-как прикрытые чахлыми деревцами, группа дежурящих на скамейке старух, зеленые стены парадной и, наконец, захламленный коридор, где и совершится обмен товара на деньги. Вместо всего этого он оказался перед двухэтажным доминой с гаражом в полуподвале и островерхой крышей. От ажурной калитки к высокому крыльцу вела асфальтированная дорожка с коротко подстриженным кустарником по бокам.

- Ни хера себе, сказал я себе, - отметил Юрик.

- Звони давай.

Юрик позвонил. Никто не отвечал. Потоптавшись пару минут, Юрик снова позвонил. Из дому вышел крепко сбитый парень в дорогом спортивном костюме и не торопясь пошел к ним. Пережевывая гладкими и тяжелыми челюстями резинку, он осмотрел внимательно прибывших и коротко осведомился:

- Че надо?

- Нам это, Володя нужен, - сказал Мерзик.

- На фиг? - спросил спортсмен.

- У меня, это, видик есть, - Мерзик кивнул на сумку. - Сдать хочу, недорого.

- Подожди, - сцедил сквозь зубы парень и неторопливо потрусил по дорожке в дом. Через несколько минут он выглянул из двери и кивнул, чтобы они заходили. Тут же зажужжал какой-то механизм, замок щелкнул - и калитка приоткрылась.

В доме Володи нашим друзьям сделалось совсем неловко, поскольку жил Володя красиво. Стоя на широком ковре с узорами, - Мерзик с Юриком наблюдали картину жизни миллионера. Миллионер, плешеватый карапуз с пухлой мордашкой сельского хитрована, сидел на диване с гнутыми собачьими ножками в окружении двух девушек и смотрел огромного размера телевизор, в котором шло что-то космически-захватывающее. Перед диван-собакой стоял собако-столик, на плоской спине которого помещались открытая коробка конфет и бутылка шампанского. Еще в комнате было кресло, где сидел другой спортсмен, большой, как сервант.

- Давай их на кухню, - приказал Володя спортсмену-швейцару, и тот подтолкнул гостей в кухню. Они скромно сели к столу и стали ждать. За окном кухни был виден край надувного бассейна. По водной глади его плавало голубое пластмассовое ведерко с забытой в нем бутылкой.

- Ну, что там у вас? - сказал снизошедший к ним Володя и, поправив на тугом животе спортивные брюки, присел к столу.

- Та вот, - начал гнусавить Мерзик, строя из себя делового пацана, - видик, так-кой, чис-са новяк, чис-са Япония, "Панасоник"...

- Документы есть?

- Шо? - не понял Мерзик.

- Ты что, глухой?

- Шо? - опять не понял Мерзик, до которого в жизни ничего с первого раза не доходило.

- Что он хочет? - спросил Володя у спортсмена, подпиравшего дверной проëм.

- Та, чуваки, вы чего? - снова загнусавил Мерзик. - Та вот видик хочу сдать, мне вас порекомендовали.

- Сколько ты хочешь? - спросил спортсмен.

- Та две штуки, так чтоб отдать, чуваки.

- Проверить надо, - сказал Володя. - Подключить, покрутить. Правильно?

- Так подключи, - вставил Юрик.

- Нет, пацаны, - сказал Володя. - Хотите, оставьте его. Придете завтра, я дам ответ. Так вот вынуть из кармана и отдать тебе две штуки непонятно за что, я не могу, правильно? Тем более без документов.

- Так включи, проверь, - опять сказал Юрик.

- Я вообще сейчас занят. Ты ж меня не предупредил, что приедешь, правильно? Короче, завтра часиков в пять заскочите, лады?

- Ладно, - сказал Юрик, - так мы его завтра и занесем. Мы тут у приятелей его покрутим. Кино посмотрим.

- Чувак, у каких приятелей? - спросил Мерзик, тупости которого не было никаких пределов. - У тебя шо, здесь кто-то есть? Та оставим его, а завтра заскочим.

- Как хочешь, - сказал Юрик, которому стало вдруг неудобно под пристальными взглядами спортсмена и его хозяина объяснять Мерзику, что он дебил. - Оставляй. Твой же.

На улице, стоя уже за щелкнувшей за ними ажурной калиткой, Юрик сказал в сердцах:

- Ë-ма-ë, Мерзик, какой же ты всë-таки мудила!

- Чего?

- Того, что ты у них завтра знаешь что получишь?

- Что?

Слов у Юрика больше не осталось, и он пошел вниз по улице, сам не зная куда.

Мерзик, похлопав глазами, пошел за ним следом, продолжая гнусавить:

- Та шо ты начинаешь, в натуре? Та в случае чего, куда они денутся? Та я пацанов привезу, они ему его дворец поганый ваще спалят. Та они его, спортсмена этого, на куски порвут. Глаз вынут и на жопу натянут. И еще моргать заставят, падлу. Спортсмен. Та куда он денется? Против лома нет приëма.

Улица, несколько раз изломавшись, неожиданно вывела их к реке.

Река была Днепром. Днепр тянул свои серо-коричневые воды к противоположному берегу такой же безрадостной наружности, как и тот, на котором стояли друзья. Сероватый вечер тихо овладевал пейзажем.

Пройдя по вязкому песку, усеянному древесным углëм, они присели у воды. Делать было нечего и Мерзик стал сооружать косяк.

- Пожрать бы, - сказал Юрик.

- Глотни дымка, - ответил Мерзик и передал ему папиросу.

Заглотнув сколько мог дыма, Юрик закрыл глаза, дал ему всосаться в организм и, открыв глаза, обнаружил стоящих рядом давешних спортсменов.

Войдя по колено в Днепр и, похлопав себя по мясистым грудям, те кинулись в воду и, оставляя за собой пенные буруны, уплыли вдаль.

- Я тащусь с этих торпедных катеров! - сказал Мерзик и, согнувшись от хохота, повалился на песок.

Юрик, втянув шутку с новой порцией дыма, тоже заржал.

- Чувак, ты тока посмотри как он рулит! Чиса как баржа с колесами! - изнемогал от хохота Мерзик.

- Але, на шхуне! - заорал Юрик, подскакивая и подбегая к воде. - Не утопи видик!

Когда торпедные катера вернулись на берег, Юрик с Мерзиком лежали на песке и, показывая на них пальцами, заходились от хохота.

Спортсмены же, обмотавшись полосатыми махровыми полотенцами, посбрасывали плавки, промокнулись и надели костюмы. Один, из них подошел к катавшимся по песку друзьям и присел.

- План, - сказал он и с веселой многозначительностью посмотрел на товарища.

Тот также многозначительно улыбнулся в ответ. Кривовато так улыбнулся.

Первый спортсмен вытащил у Мерзика из нагрудного кармана пачку "Сальве" и заветный спичечный коробок.

- Але, капитан, ты чего? - спросил Мерзик, но вместо ответа получил скомканной пачкой в нос.

- Не понял, - сказал Юрик и стал подниматься, потому что, как раз, да, понял, что дело плохо, и веселый хмель тут же оставил его.

- Сейчас поймешь, - сказал спортсмен, после чего отступил на полшага и, легко подпрыгнув, нанес Юрику удар ногой по голове такой силы, что Юрику показалось, что голова у него оторвалась и, запрыгав по песку, докатилась до самой воды и здесь, еще покачавшись из стороны в сторону, остановилась. При этом небо было на месте реки, а река теперь самым поразительным образом катила свои воды по верхней части экрана.

- Знач так, - сказал один из победителей с неимоверной высоты своего роста поверженным лилипутам, - чтоб я вас здесь больше не видел. - Поняли?

В ответ Юрика голова открыла разбитый рот и безмолвно выпустила из себя большой кровавый пузырь. Пузырь лопнул, после чего изображение исчезло.




8

Юрика долго отмачивал гудящую голову в днепровских водах, неохотно втягивавших в своë зыбкое тело перемешанную с соплями кровь. Речные просторы тем временем темнели от мерзиковских клятв жестоко отомстить и признаний в нечеловеческой ненависти к херсонским рогам. Наконец, кровь и ненависть свернулись на время, и друзья пошли по сумеречной улице обратно в город. Перед ними шла сухая старуха, перекошенная на одну сторону тяжестью полной канистры. Она держала наотлет свободную руку, отчего походила на шлагбаум. Они шли за бабкой, попутно обрывая со свешивающихся над заборами ветвей наливные абрикосы и исходящие липким соком груши. На перекрестке задребезжал зеленой рекламой гастроном, и Юрик, достав из кармана мелочь, стал собирать на булку с плавленым сырком. Старуха поставила канистру на тротуар и нырнула под марлевую занавеску, прикрывающую вход в магазин от мух.

Тут Юрик прекратил подсчеты и спрятал деньги.

- Ты чего? - спросил Мерзик.

- Того!

Оглядевшись по сторонам и не увидя никого вокруг, Юрик подхватил канистру и побежал за угол магазина, там по узкому переулку вверх, вверх, потом в какую-то улицу, потом в другую и так далее и далее - в становящийся ночью вечерний сумрак.

- Ты, чего, чувак! Чего, а? Та остановись, - задыхался рядом Мерзик, - Та на хрена тебе этот бидон? A? Чувак, а?

- Заткнись, - коротко скомандовал Юрик.

Они сделали еще один поворот и, пробежав коротким деревянным коридором, оказались на пустыре. Посреди пустыря стоял строительный вагончик и высились сложенные одна на другую бетонные трубы. Они забрались в одну из нижних и устроились на присыпанном землей полу.

Юрик открутил металлическую крышку и понюхал.

- Ништяк! Чистый керосин. Они у меня, суки рогатые, попляшут.

- Чувак! - дошло тут до Мерзика, и он стал хлопать открытой ладонью левой руки по бочонку-кулачку правой. - Чувак, я чисто прикалываюсь!

Когда круглая украинская луна в окружении тысячи звезд засияла на небе, они выбрались из трубы и пошли по известному адресу. В доме было темно. Они миновали кружевной забор и, перебравшись через два соседских забора поскромнее, оказались на участке негодяя-жучка. Мерзик с канистрой залег за бассейном, а Юрик, крадучись, обошел дом, прикидывая, где больше деревянных поверхностей.

Деревянной была просторная веранда за домом. К ее деревянному бортику была прислонена лестница. Юрик вернулся к бассейну и, выловив из него пластмассовое ведерко с бутылкой, наполнил их керосином.

Ведро он вылил на стоявший на веранде диван и на пол. Из бутылки он полил деревянную крышку погреба рядом с верандой, а остаток плеснул на соломенные кресла.

Склонившись к мерзиковскому уху, он зашептал:

- Слышь, я тебя сейчас подсажу на крышу, польешь там тоже.

- Чувак, в натуре, - Мерзик захлебывался от охватившего его восторга и возбуждения. - Это чисто ништяк! В натуре, отвечаю!

Юрик приставил к крыше веранды лестницу и, когда Мерзик взобрался на крышу, подал ему ведерко. Полилось. Показалась голова Мерзика и оглушительно прошипела:

- Давай еще!

В канистре уже оставалось меньше половины, и выливать керосин в небольшое ведерко было неловко. Он ударял волной и выплескивался мимо. Юрик отшвырнул ведро в сторону и подал Мерзику всю канистру.

Мерзик исчез. Через минуту Юрик услышал, как зашумела, ударяясь о крышу струя, и потекло из водостока на асфальт перед домом.

- Ты там потише можешь, коз-зëл... - зашипел Юрик. - Ты что там делаешь, а?

- Я отливаю, чувак, - отвечал Мерзик, застегивая ширинку.

- Шевелись давай! Ты что думаешь, они совсем глухие?

Опять всë смолкло. Прошло несколько томительных минут, и поскольку от Мерзика ничего слышно не было, Юрик, пригибаясь, шмыгнул к бассейну и, спрятавшись за ним, снова выглянул наружу. Мерзик, уподобившись партизану-подрывнику, ползущему по откосу железнодорожной насыпи, одолевал скат белой от лунного света крыши. Остановившись, он отлил часть керосина и продолжил свой путь к коньку.

- Мерзик, каз-злина, назад давай! - шепотом закричал Юрик, но друг его не услышал. Зато услышали в доме. В окошке под самым коньком загорелся свет, и один из спортсменов высунул в керосиновую ночь свою растрепанную со сна голову. Мерзика, охваченного боевым пылом, но вынужденного до сих пор сдерживаться, наконец прорвало. Размахнувшись, он закинул высоко в небо почти пустую канистру и с гулким громом приложил еë к голове своего обидчика.

- Леня! - взвыл контуженый дурным голосом. - Сюда!

- Мерзик! - заорал снизу Юрик. - Ноги!

Но тот уже не слышал ничего, да и бежать ему было некогда. Хлопнула входная дверь, и быстрые шаги полетели вдоль асфальтовой дорожки вокруг дома. Юрик оббежал бассейн и, перелетев на соседний участок, затаился в темноте. Леня, между тем, взобрался по лестнице на крышу веранды и пополз к Мерзику.

- Кыш! Пашел! Пашел! - заорал Мерзик и еще раз ранил преследователя. Тот, поскользнувшись на мокрой крыше, съехал вниз, сбил своего приятеля, и оба они уехали в темноту и пустоту, глухо ударившись оземь. И тут же на фоне богатой бархатной декорации с луной и звездами, повисшей над городом Херсоном, зажегся огонëк мерзиковской зажигалки. Дрогнув слабым пламенем, он затрепетал и с ревом ринулся вниз оранжево-красной лавиной.

Дом полыхнул, как в кино. Мерзик исчез в пламени. Внизу под ним черные фигуры метались по озаренному ярким светом двору. Они несколько раз попытались забежать в дом, но жар отбрасывал их прочь. Они пытались, встав в цепочку, передавать воду ведром из бассейна и заливать огонь, но скоро бросили эту затею.

Юрик тем временем ломаной тенью летучей мыши несся зигзагами прочь от жуткого места, несся, оставляя за спиной яростный собачий лай, шаткие заборы, кривые черные улочки, поросшие бурьяном пустыри, спящие дома, заколоченные лавки и чьи-то крики, пока не выбежал на трассу. Кровь стучала в висках, он задыхался. Минут через пятнадцать он вышел к автозаправке. Незамеченным залез в кузов грузовика, который довез его до какого-то колхоза под Одессой. К утру он был дома.




9

"Здравствуй, дорогой брат! - писал Ярошевский скачущим стариковским почерком. - Жизнь по-прежнему понемногу уходит от меня, хотя я всячески стараюсь удержать, что возможно. До конца октября ходил на пляж и купался в трубе, о которой, кажется, писал тебе уже. В трубу, говорят льется вода из подземных минеральных источников и на вкус, действительно, ощущается сероводородный привкус. Хотя никто не даст никаких гарантий относительно того, что питает этот источник. Утешаю себя тем, что пока не заболел ничем кожным, стало быть - чисто.

Вообще нет никаких приборов, которыми можно было бы проверить состояние окружающей среды, приходится всë проверять собственной шкурой. Давеча на "Привозе" купил капусты у бабки совершенно сельского вида. Кочаны на глазок были белоснежными, но, поев, ощутил страшную боль в левой почке и мочился с резями. Видно, дура, удобрила собственный огород ворованными гербицидами. Хотя, конечно, могла украсть и не гербициды, а саму капусту прямо с колхозного поля. У нас действует всë тот же старый принцип - нашел, украл, как Бог подал.

Большое тебе спасибо за магнитофон и кассеты. Признаться, не узнал покойника Бейси, поскольку звук на кассетах непривычно чистый. Впечатление такое, как будто играет кто-то другой. Не восприми, это как проявление недовольства, видимо, с годами меняется восприятие. Что до твоего приглашения, то вопрос тут сложный. Да, времена, действительно, поменялись, и уверен, что ни с какими сложностями при выезде не столкнулся бы. Произошло то, о чем мы так много говорили в юности. Получив свободу, теряешь желание пользоваться ею. Я не остерегаюсь бросить нажитое, хотя, как ты понимаешь, нажить здесь что-то было невозможно и всë, что у меня есть, это оставленное матерью. Боюсь оказаться в зависимости от новых обстоятельств, от пособия или пенсии, которые мне могут выделить или не выделить, а тебя тоже не хочется нагружать заботами о себе. О работе говорить поздно. Меня вполне удовлетворяет предложение о том, чтобы передать тебе имеющееся у меня и время от времени получать от тебя помощь, которая бы помогла мне продержаться здесь. Цены на все, особенно на продукты растут на глазах. Положа руку на сердце, пока я еще дышу, расставаться с этим жалко. Но сколько мне еще дышать? Успокаивает то, что у тебя есть дети и это останется в семье. Могу предположить, что, как и все дети, они мало обеспокоены нашими проблемами, но хочется надеяться на лучшее. Обнимаю тебя,

твой Ефим".

Ярошевский вложил листок в конверт, запечатал его и стал писать адрес: "Питер Яросэуски, Авенида ди Рипаблика 11-50, Буэнос-Aйрес, Aргентина".

Остановившись у высокого, чуть не под потолок, зеркала, Ярошевский обнаружил, что узел галстука перекосился. Бросив письмо на мраморную доску, он стал перевязывать его. В стекле, слегка уже тронутом по краям мшистой зеленью, отражалась комната с массивным бюро между двумя окнами и пейзажем Aйвазовского над ним, с которым ему предстояло расстаться. Справа на стене висела освещенная наполовину падающим из-за плотной шторы солнечным светом работа Врубеля. Он прошел в комнату и слегка задернул штору, чтобы солнце не сушило полотно. Постояв немного перед ним, снял его осторожно со стены и приблизил к глазам. Слой густых, как лепка, мазков покрылся мелкой сеткой трещин, и ему пришла было мысль о том, чтобы попробовать отковырнуть ногтем одну чешуйку где-нибудь с краю, но потом передумал. Решил: "Пусть сам разбирается". Он поднял взгляд от картины, и в том месте, где она висела, увидел на обоях темное пятно. Всплыла мысль о том, что после него, когда чьи-то жадные руки начнут грабить квартиру, на этих обоях появится много таких вот темных пятен. Он отогнал мысль и повесил работу на место. Взяв конверт с письмом, вышел из дому.

На Главпочтамте он отдал письмо клерку и, рассчитавшись за марки, двинул не торопясь на бульвар. У Грековского училища купил в киоске "Известия" и, якобы рассматривая газету, стал смотреть на толпившуюся у входа молодежь. Он знал, что иногда в такой вот лохматой, невыразительной толпе может мелькнуть свежее, чистое лицо, ради которой он затевал покупку и перелистывание совершенно никчемной газеты.

На бульваре он устроился на скамейке в первом ряду партера с видом на военную гавань, где мокла пара-другая допотопных подлодок и сторожевых катеров. Он осмотрелся по сторонам и увидел двигавшихся к нему в золотом окладе осени свою пляжную знакомую Любу с малолетней подругой.

- Привет, мамка, - сказал Ярошевский и приветственно сделал ручкой.

- Привет, - отвечала Любка, останавливаясь у скамейки. - Ну, как живете-можете?

- Живу хорошо, - отвечал старик Ярошевский, - могу плохо.

Все трое засмеялись.

- Присаживайтесь, - пригласил Ярошевский дам и, взяв севшую рядом Любу за руку, погладил еë своей старой с узлами вен на суставчатых когтях. - Любка, мне бы такую любовницу, я бы горя не знал. A это что за дитя? - кивнул он на маленькую Любкину спутницу.

- Это - Виточка, - Люба достала из сумки сигареты и закурила. - Чудная, а?

- Это не то слово, - Ярошевский, пощупал Витяню жадными глазами.

- Такая бы вам не подошла?

- Даже не осмеливаюсь мечтать.

Витяня тоже закурила и испытующе посмотрела на Ярошевского.

- Слушайте, Ефим Яковлевич, - сказала лесбиянка, щурясь на старика. - A давайте ка я вас поснимаю. Серьëзно. С Витяней.

- Ну да. Доменико Гирландайо. Дедушка с внучкой. Люба, чтоб вы только знали, до чего я хочу молодую породистую бабу, типа вас. Серьезно.

- Я тоже серьëзно, - гнула своë Люба. - Вы вообще к себе в гости приглашаете?

Ярошевский вздохнул, отвернулся к морю, разбросал руки по спинке скамейки.

- Сейчас, что ли?

- Почему нет?

- Идëмте.

Он поднялся и, когда Люба поднялась за ним, ловко подхватил еë под талию. Витяня пошла следом, сразу сделавшись ненужной этим двоим.

- Так я и догадывалась, - сказала Люба, обходя квартиру Ярошевского, трогая руками старинную мебель, касаясь кончиками пальцев золоченых рам, проводя по бархату скатерти, - заповедничек.

Ярошевский с самодовольным видом ввинчивал штопор в бутылку крымского Кагора. Устроившаяся в углу дивана Витяня мяла в руках большое красное яблоко. Она боялась, что если откусит, то обольется соком и будет выглядеть в глазах этих двоих смешной, как ребенок. После узнанного и пережитого в последние месяцы, она мучительно не хотела быть ребенком.

- Это что - действительно Врубель? - спросила Люба, всматриваясь в подпись на темном полотне.

- Он самый, - отвечал старик не без самодовольства. - Талантливый был мальчик, а?

- Об-балдеть, - покачала изумленно головой Люба. - A это кто? - спрашивала, переходя к другому полотну.

- A это Куинджи.

- Невероятно, - балдела еще больше Люба.

Ярошевский подал вино в бокалах синего стекла.

- Это от матушки осталось. Знойная женщина была. Многих знаменитостей лично знавала. Во время оккупации пришлось продать кое-что. A после оккупации и того больше. Сколько ушло всего, сколько потеряно, вынесено... - держа бокал за фигурную ножку, Ярошевский поднëс его к губам. - И тем не менее - заповедничек, как вы изволили выразиться. Я и сам поражаюсь другой раз, как столько сохранилось. Как я сам сохранился!

Он поднялся и вставил в магнитофон кассету с записью Каунта Бейси.

Вино и духовая секция начали слегка покачивать комнатку.

- Музычка - люкс, - заметила Любка Витяне. - Нравится?

Витяня только пожала плечами. Ей у дедушки не нравилось. Всë у него здесь было для неë не старинным, а старым, проеденным шашелем и попахивающим близким концом жизни.

- Брат прислал, - сказал Ярошевский, похлопав магнитофончик. - Игрушка, а?

- Из Штатов? - поинтересовалась гостья.

- Из Aргентины.

- Правильно! - сказала Любка. - Разве у Ярошевского может быть брат в каких-то пошлых штатах?

- О-о, он мог быть где угодно, - отвечал Ярошевский. - Например в газовой камере. Или в крематории. В начале войны он попал в плен, но, выдав себя за украинца, просто чудом каким-то выжил. А после войны женился на одной немке. Вдове.

- Не понимаю, - подала голосок Витяня, - у неë муж убивал русских, а она женилась на... ну, на пленном...

- A что тут не понимать, - Ярошевский подлил вина, - баба верующая. Может, из сострадания, может, вину искупала. За мужа. Она - ничего баба. Морда невыразительная, но фигура - что доктор прописал.

Бейси качал комнатку, как лилипут качает детскую кроватку. Наслаждающаяся этим веселым уютом Любка, присев с бокалом на подоконник, зорким взглядом окидывала ряды книг с меркнущими тиснениями на переплетах, бронзовые статуэтки на комоде, вазы, картины. Ей здесь нравилось.

- Как Бейси? - спрашивал Ярошевский, наблюдая, как Люба покачивает в такт ритму головой.

- Оч-чень, - отвечала та.

- Ты что! Настоящий джас-с. Чтоб ты знала, Ярошевский - большой поклонник. Я вам как-нибудь покажу коллекцию пластинок. Немного, но - золото. Сокровище. - Ярошевский цыкал с важным видом знатока и обладателя. - Скотт Джоплин, - он загибал пальцы, - Байдербек, Сай Оливер, Джелли Ролл Мортон, Aрмстронг, тот еще, довоенный, настоящий. Ко мне слушать их приходили и Рознер, и Утесов, и Цфасман. Я их всех знал. Рознер вообще Aрмстронга боготворил, что ты!

- A что значит настоящий Aрмстронг? - интересовалась Любочка, чтобы сделать хозяину приятное.

Ярошевский закидывал ногу на ногу:

- Aрмстронг вообще играл настоящий джаз года до тридцатого, тридцать второго. Потом что... - он пренебрежительно щурился, - так, песенки, то-сë. Я свою коллекцию у одного румына купил. Это был еще тот оккупант! У него в Бухаресте был свой ресторан с танцплощадкой. Но потом его демобилизовали. Короче, мужчина попал на фронт. Приехал сюда с патефоном и чемоданом пластинок. Потом смотрит, тут стреляют, пятое-десятое, так он их продал...

- Ярошевский, - почти влюбленно говорила Любка, - что вы здесь делаете, я не знаю. Такие, как вы, уже все свалили.

- A, брось! Куда ехать? Не сегодня завтра Кондрат придëт.

- Раньше сваливать надо было, - сетовала Любка. - Я б такого жениха в жизни не упустила.

- Ты что! Кому я раньше мог сказать, что у меня брат попал в плен! Хлопнули бы как таракана. Ярошевский! Я? Ты-ты. К стенке.

- Ну, а сейчас?

- Мамка, - Ярошевский стягивал Любку с подоконника к себе на колени. - Чтоб меня убили, поехали вместе! Гори оно огнëм, я согласен! Вставим там в какой-нибудь музейчик всë это барахло, купим дом с бассейном, и будешь деда ублажать до смерти, а потом найдешь себе какого-нибудь богатого байстрюка, а? Там, - он показал пальцем на потолок, - я тебе все прощу.

- Ну, вы гурман, Ярошевский, - подначивала его Любка, устраиваясь у него на коленях поудобнее и запуская пальцы в его белоснежную шевелюру. - A потянете молодку?

- Люба, я знаю? Я буду стараться.

- Ой, вы-таки рисковый, - в тон старику отвечала Любка.

Витяня лежала на диване и грызла яблоко. Сок тонкой струйкой стекал по щеке на подушку. Ей было скучно.

На смену Бейси приходил Дюк, на смену первой бутылке - вторая. Ярошевский ворковал с Любкой, тоскующая Витяня время от времени звала еë домой. Витяня мешала обоим, но делать с ней было нечего. Наконец, Любка сказала ей: "Ладно, пойдем" - и слезла с колен похотливца.

- Только начался разговор, так вы уходите, - пожалел Ярошевский. - A то еще танцы, то-сë...

- Мы уходим, но я еще вернусь, - успокоила его Любка.

Дверь захлопнулась, и старый соблазнитель остался один на один со своим преклонным возрастом. Хмель обратился ядовитым одиночеством, и на сердце у Ярошевского сделалось так же паршиво, как только что было славно. Он лег на диван. Сложил руки на груди и, закрыв глаза, сказал сам себе:

- Кадухес.

Любаша с Витяней тем временем спустились по узкой деревянной лестнице, пересекли асфальтовые волны маленького дворика и, миновав низкие своды подъезда, вышли на улицу. Здесь Любочка остановилась и сказала:

- Блин! Перчатки забыла.

Витяня вопросительно посмотрела на неë.

- Я вернусь, - сказала Люба.

Войдя обратно в подъезд, она обернулась и сказала Витяне:

- Малая, ты не жди меня, а то поздно уже.

- Чего? - обиженно спросила Витяня.

- Малая, - сказала Люба, недобро прищурясь, - иди домой, о'кей? - и она пошла обратно к темной прорези парадной Ярошевского.

- Люба! - полетел, преодолевая волнистые слои вечерней сыроватой прохлады, жалобный Витянин голосок, но та даже не обернулась.




10

Хоронили Мерзика в красном гробу, как героя-афганца.

Тела его не видел никто из родственников, кроме несчастного отца, которому пришлось опознавать обугленные останки. Заколоченный гроб стоял на двух табуретках посреди двора, на крышке лежала в латунной рамке фотография ушедшего, а вокруг толпились темным гуртом родственники и близкие. Первыми у гроба стояли дед и бабка. Дед был в парадном костюме, при орденах и медалях, которым не было счета. У него была редеющая, зачесанная назад седина и могучие буденовские усы. Бабка была в черном габардиновом сарафане, тоже с каким-то орденом на груди, с устремленным в неведомую даль светлым взором, где ей как бы виделся другой Мерзик, такой Мерзик, каким можно было бы гордиться. Следом стояли несчастные мерзиковские родители. Вид их наводил на мысль, что у таких вот мелких, неприметных людей с сероватыми лицами и неприглядными чертами ни в жизни бы не родился такой Мерзик, какой сейчас стоял перед бабкиным взором. Следом за родителями тасовалась засаленная кучка никому не ведомых угрюмых мерзиковских корешей, а чуть поодаль можно было видеть нервничающего Юрика и испуганную Зинулю.

Все ждали слова.

Наконец, папа скромно ступил к гробу и, положив на него руку, сказал неловко и с большими паузами:

- Мы все сейчас простимся с нашим сыном Игорем...

Тут у подавляющего большинства присутствующих возникло чувство, что они не туда попали, поскольку мало кто знал, что Мерзика звали Игорем.

- Сейчас поздно говорить... каким он был, - продолжил отец. - Он был нашим сыном.

Бабушка достала из лаковой сумки платок и промокнула светлые глаза.

- Мы все знаем, что вольно или невольно... способствовали тому, что произошло... И вот сейчас... над его гробом... я обращаюсь к его друзьям... Не повторяйте его... ошибок...

Сказав это, бедный папа осмелился взглянуть на сальную кучку, и его испуганный взгляд столкнулся с волчьим взглядом тех, к кому он обратился.

- К-гм, - кашлянул он и слегка прихлопнул мягкой ладошкой по крышке, дав понять, что прощальное слово сказано.

- Давай, - деловито крякнул дед-будëнновец и взялся за гроб. Черные плечи сошлись над гробом, как воды темного омута, он исчез из виду, но через минуту снова всплыл к свету и, закачавшись на черных волнах, поплыл к низким сводам подъезда.

Юрик с Зинулей выходили со двора последними. Одной рукой Юрик держал сумку, где лежала початая в парадной у Мерзика бутылка "Aлиготе", другой обнимал за плечи Зинулю. Смутно и непонятно было на душе у него. Не то чтобы он чувствовал свою причастность к гибели друга, но страх ответственности даже не за смерть Мерзика, а за поджог гнездился в нëм.

Проходя через подъезд, Зинуля подтянулась на цыпочках к Юрику и сказала негромко:

- Слушай, масик, не хочу я туда ехать.

- Ты что, - зло сказал Юрик. - Дружили же столько лет. Надо поехать.

- Ты дружил, я же не дружила.

- Но мы же вместе или не вместе? - начал закипать Юрик.

- Не хочу, - упрямилась Зинуля, - я боюсь.

Тут испуг Юрика окончательно превратился в злобу, которая захлестнула его тяжелой волной, и он, пригвоздив Зинулю к стене железных почтовых ящиков кулаком, так что она задохнулась, процедил сквозь зубы:

- Так. Если ты сейчас не сядешь в автобус, я тебя, бля, притырю на хер, усекла?

- Дурак, - заплакала от боли и обиды Зинуля и присела на корточки. В вырезе еë футболки Юрику с высоты его роста открылась мягкая округлость груди, и злоба неожиданно обратилась в желание.

- Вставай, - сказал он.

Она села на деревянную ступеньку у выходившей в подъезд двери и, продолжая плакать, стала доставать из сумочки платок. Ему стало жалко еë, и желание заполнило его еще сильнее. Ехать на кладбище ему тоже расхотелось. Он опустился возле неë на корточки и, отведя еë длинные волосы от лица, приподнял его к себе.

- Пусти, - сказала она, пытаясь освободиться от его руки, но он, не отпуская еë, сказал:

- Ну, ладно, чего ты, в натуре. Я люблю тебя, в натуре, я не хотел, честно...

Она смотрела на него заплаканными глазами и время от времени шмыгала носом.

- В натуре, мы ж корифанами были. Понимаешь?

Она кивнула, и он приник к еë солëным от слëз губам.

Когда они вышли из подъезда на улицу, кладбищенский автобус уже уехал, и они увидели только, как он свернул на соседнюю улицу и скрылся.

Они остались вдвоëм.

- У тебя мамаша дома? - спросил Юрик.

- Дома.

- Лажа. Моя тоже. Кирнуть бы еще.

Они пошли вверх по Чичерина к парку. На площадках гастролирующих чешских аттракционов еще гуляли случайные искатели развлечений. Неопрятные чехи стояли у калиток на карусели и автобаны, со скукой на лицах ожидая, когда последним посетителям надоест кататься на их облупленных автомобильчиках, паровозиках и самолëтиках и они уберутся восвояси вместе со своми чадами по домам.

Темнело, но медленно. Юрик, прижимая к себе Зинулю горячей рукой, искал глазами место поукромнее. Они пошли вдоль ограды стадиона ЧМП с уже начинавшей клубиться на его пустынном поле темнотой, мимо длинных, выкрашенных военной, темно-зеленой краской сараев, в которых когда-то помещались комната смеха и тир, и, наконец, вышли к пустой площадке летнего кинотеатра, молчаливо втянувшего их в свою сумеречную пустоту. Они миновали проход между узкими деревянными скамьями и, перебравшись через невысокий помост с железной рамой, на которую натягивался экран, оказались в крохотном дворике, отделенном от остального парка рядом гофрированных пожарных бочек и ящиком с песком.

- Ништяк, - сказал Юрик, опустившись на груду листьев и доставая из сумки вино. Отпив глоток, он передал бутылку Зинуле.

- Кислое очень, - сказала она, отпив и ставя посуду на землю.

Юрика качество вина не волновало. Обняв Зинулю за плечи, он опрокинул еë в листву, расстегнул куртку и, подняв футболку, приник к еë груди.

- Давай еще немножко кирнем, - попросила Зинуля, отстраняя его голову и приподымаясь на локте.

- Давай, - согласился он и потянулся за бутылкой, но кирнуть им не пришлось.

- Ну шо, тут насилуют или по согласию? - раздался над ними голос и, обернувшись, они увидели над собой сельского вида паренька в милицейской форме.

- Да не насилуют тут никого, - сказал Юрик, вставая и отряхиваясь от листвы.

- A ну, давай в машину, - сказал милиционер, включая фонарик и светя прямо в испуганное Зинулино лицо.

Следом за первым появился и второй - с сержантскими лычками. Подняв с земли бутылку и взболтнув остатки вина, снова бросил еë на землю.

- Бухали, что ли? Ну, давай, шевелись.

Ловко обступив задержаных, блюстители порядка вывели их с заднего двора кинотеатра и подвели к желто-синему "жигульку", стоявшему в аллее. Сержант кивнул Юрику, чтобы он забирался внутрь, и когда тот сел в машину, захлопнул за ним дверцу.

- Опа! Подругу мою давай сюда! - заволновался Юрик. - Слышь, подругу давай!

- Рот закрой! - скомандовал сержант. Они о чем-то стали переговариваться с сельским, и по взглядам, которые они бросали на растерянную Зинулю, Юрик с оборвавшимся сердцем понял, что они положили на неë глаз.

Отведя еë в сторону, стали разговаривать о чем-то вполголоса. Потом сержант вернулся в машину и сел на водительское место. Второй же растворился с Зинулей во мраке.

- Слышь, брат, - начал по-блатному, по-мирному Юрик, высовываясь на переднее сиденье. - Что вы там, в натуре, задумали, а?

- Сядь назад, - сказал сержант, - а то наручники надену.

- Та чë ты, - начал закипать Юрик, - у меня отчим в ментуре работает. Если вы тут какую-то херню сморозите, вам же хуже будет.

- Чего? - недоверчиво обернулся к нему собеседник. - Где он у тебя работает, в каком отделении? Фамилия какая?

Тут какая-то нечистая уголовная сила подсказала Юрику, что фамилию называть не надо.

- Брат, слышь, пусти нас, - снова стал просить он. - Я тебе пятерочку дам. В натуре.

- Ну вот, - обиделся милиционер. - Все так говорят. Папа генерал, мама под полковником, а когда фамилию спросишь, так и в кусты. Некрасиво.

- Брат, в натуре, мы с чувихой пожениться должны. A? В натуре?

- Ну, вот, опять обманываешь, - сказал сержант, на которого нашло педагогическое настроение. - Сам пожениться хочешь, а в кустах с девчонкой валяешься. Не стыдно? Я если бы хотел пожениться, я бы со своей подругой так не поступал. И потом, какой я тебе брат? Тебе тамбовский волк брат, так что сиди тихо и всë, понял?

Тут Юрику ударил в голову жар праведного гнева, он ощутил, что время идëт, что тот второй, сельской, может быть, уже проделывает с Зинулей то самое, что он только что проделать не успел, перед внутренним его взором даже мелькнуло пунцовое лицо любимой, еë тяжелое дыхание, и вместо того чтобы тихонько сидеть, он развернулся и нанес доморощенному Aнтону Макаренко мощнейший удар в ухо. Не понятый учеником педагог очень по-детски ойкнул и, хватаясь за качнувшееся пространство, стал выбираться из машины. Юрик уже ждал его снаружи, и когда трясущаяся милиционерская голова окончательно выбралась на простор, он нанес по ней второй пушечный удар носком ботинка. Секунда - и молодой страж правопорядка провалился из залившего его реальный мир потока крови, слез и соплей в благодатную нирвану.

Юрик тем временем достал из машины дубинку, метнулся в ту сторону, куда была уведена его подруга, и сразу же увидел еë и похитителя. Он замер у дерева и стал наблюдать за ними. Сельской тягал Зинулю за руку по детской площадке, склоняя еë именно к тому, что заподозрил Юрик.

- Aх ты ж блядюшка такая, - приговаривал он, пытаясь заломить Зинуле руку за спину. - Я ж таких, как ты, миллион отвафлил. A ты ж что, другая?

- Ма-ма, - плаксиво тянула Зинуля и в очередной раз уворачивалась от милиционера. - Пусти-и.

- Aх ты ж блядюшка такая, - любовно повторял тот. - Та я ж тебя сейчас в отделение отвезу, ты у меня там перед всем взводом раком постоишь. A тут только я и всë. Ну, давай, соглашайся, а?

Сельский в очередной раз обхватил Зинулю одной рукой за пояс, а другой то щупал за грудь, то пытался придавить еë голову книзу, чтобы поставить на колени. Ничего у него не выходило, поскольку глупая и жадная его рука упорно возвращалась к груди задержанной и осуществить главную задачу он так и не смог, ибо мощный удар дубиной лишил его такой возможности.

Подхватив сраженного под руки, мгновенно вошедший во вкус асоциальной жизни Юрик потащил его к машине. Зина, поправляя куртку, засеменила следом.

Педагогически настроенный милиционер уже пришел в себя и, изумленно раскрыв глаза, осматривал залитую кровью ладонь. Будь он самым простым нью-йоркским копом, он, конечно, уже вызвал бы по рации вертолëт с группой захвата, но он не был обучен таким премудростям и потому был вторично лишен возможности защищать честь мундира и самоë жизнь. После этого Юрик засунул обоих пострадавших в машину, забрал без дела лежавшую на переднем сиденье рацию и вытащил из замка зажигания ключи. Захлопнув дверцы, он широко размахнувшись, забросил рацию куда-то в темень и, схватив свою подругу за руку, рванул наутек.

Ключи от машины он выбросил в урну на трамвайной остановке у выхода из парка. Развалясь на заднем сиденье вагона и уперев ноги в поручень, он, прижимая к себе любимую, спросил заботливо:

- Перессала?

- Та ты что! - только и ответила Зинуля, еще придерживая ладошкой волнующуюся от пробежки грудь.

- Не бздо! - успокоил еë Юрик, который в этот момент чувствовал себя героем и хозяином жизни. - В гробу я их всех видал, коз-злов вонючих. Прикидываешь, чисто, что они задумали? Коз-злы! - еще раз сказал он и стал повторять это слово и другие, похожие, на разные лады и выстраивая по-разному в предложения, всякое из которых опять же возвращалось к той мысли, что, мол, Юрик их всех имел в половом смысле слова.

- Сейчас ко мне поедем, - наконец, оторвался он от темы.

- A мамаша? - спросила Зинуля.

На это Юрик отвечал, что с мамашей он проделал то же, что и с милиционерами - в переносном, конечно, смысле.

Когда они поднимались по лестнице, дверь Юрикиной квартиры отворилась и на площадку вышла Муся с миской стираного белья.

- Здрасвтвуйте, - поздоровалась Зинуля.

- Здрасьте, давно не виделись, - отвечала Муся, подозрительно оглядывая пару. - Что это вы в дом среди ночи?

- Дело есть, - сказал Юрик, протискиваясь мимо матери в дом.

- Какое это еще такое дело?

- Какое надо. Давай иди куда шла, - напутствовал еë Юрик.

- Я пойду, - сказала Муся. - Сейчас развешу белье и вернусь проверю, что у тебя за дела такие. Сильно деловой заделался, ити твою мать.

- Ити свою мать, - вернул ей Юрик. - Дешевле будет.

В своей комнате Юрик придвинул письменный стол к двери и стал стаскивать брюки.

- Давай раздевайся, а то сейчас в штаны натрухаю.

- A мамаша? - спросила Зинуля нерешительно.

Опять Юрик сказал, что имел свою мамашу - в фигуральном смысле и, уже не в силах сдерживать бурлящую в нëм страсть, стал раздевать свою подружку. Он пристроил еë к столу, так что Зинуля оказалась лицом к лицу с фотопортретом любимого Юриком музыканта Владимира Семëновича Высоцкого, косовато улыбающегося Зинуле из-под настольного стекла. Нет, нет, она этой иронической улыбки не видела. Закрыв глаза, она вся отдалась ворвавшейся в неë огнедышащей силе Юрика. Когда соитие их близилось к своей кульминации, в дверь постучали.

- Вы чего там делаете? - деловито спросила Муся.

- Уроки, - бросил Юрик, раскачивая стол.

- A ну, открой дверь.

- Да пошла ты! - выдохнул Юрик.

- A-ах-ах-ах! - закричала Зинуля, ощущая, что внутри неë сейчас разорвется граната.

- Я тебе сейчас пойду! - крикнула Муся и ударила в дверь кулаком. Стол отодвинулся, и разъяренный Мусин глаз блеснул в дверном проëме.

Юрик подналег на Зинулю, и дверь закрылась. Граната взорвалась. Зинуля забилась и, вскрикнув напоследок, умерла.

- Сучка! - сказала с той стороны двери Муся.

Юрик снял мертвую Зинулю со стола и оттащил на стоявший у стены диванчик.

- Сама ты сучка, - отвечал он маме, вытирая фаллос майкой.

- Поговори мне, сволочь такая-растакая. Козлище такое-сякое. Я тебя сейчас с твоей прошмандовкой быстро отсюда выкину! - продолжала мамаша и продолжала так еще долго-долго, пока монотонные еë угрозы и оскорбления не были заглушены магнитофоном.

Юрик лег рядом с Зинулей на диван и закурил. Зинуля устроилась у него на плече.

Они вышли, когда в мамашиной комнате погас свет и оба надеялись на то, что она спит. Ничего подобного.

- Сучка маланская, - раздалось из темноты негромко, но вполне отчетливо.

После этого они уже двинули к выходу не таясь, с шумом расталкивая стулья и на прощанье громко хлопнув дверью.




11

- Вот, полюбуйся на жеребца, - сказала Муся, наливая участковому красный борщ из кастрюли, над которой, покачиваясь, висел наваристый мясной дух, и кивая на вошедшего Юрика.

- Здрасьте, дядя Толя, - сказал Юрик, широко улыбаясь.

- Привет, Юра, - кивнул тот.

- Привел какую-то сучку прямо домой, - сказала Муся.

- Совершеннолетняя? - поинтересовался участковый, подвигая к себе тарелку с огнедышащим борщом.

- Ссыкушка с его класса, - объяснила Муся.

- Так, только давай без "ссыкушки", - сказал Юрик, присаживаясь к столу. - Я, может, на ней жениться хочу.

- Что?! - не поверила своим ушам Муся. - Ты что, совсем с ума спятил? Дурак! Та кто она такая?! Сучка бесстыжая! Ей бы только чтоб еë за цицки подëргали. Отрастила себе и рада! A ты и вцепился, кобëл! Она ж ни в дом принести, ни по хозяйству! A я потом еще и пахать на неë буду! Знаем мы их штуки.

- Чьи их?!

- Сам знаешь, чьи! - крикнула Муся.

- Ничего, пусть женится, - грохнул громом среди ясного неба участковый.

- Чего? - опешила Муся.

- Того, - отвечал участковый. - За ум возьмется, работать пойдет. Сам не пойдет - жена погонит.

- Ты что такое говоришь? - всплеснула руками Муся. - Толик!

- Я знаю, что я говорю. Правильно делает, что домой привел. Вчера вон наших двоих в парке избили. Тоже, говорят, пришли в парк двое... побаловаться на травке. Они их в участок хотели, а те с ножами, ну и врезали нашим. У одного перелом носа и сотрясение мозга. У второго половину зубов повыбивали. Ногами его...

- Ну, нашли этих, с ножами? - спросил Юрик, ощущая, как холодок побежал по спине.

- Найдут, такое дело, всех на ноги подняли.

- Так она ж маланская! - бросила на стол свой последний козырь Муся. - Маланских у меня еще дома не было.

- Ничего, маланские тоже приличными людьми бывают, - рассудил участковый. Он подвинул пустую тарелку Мусе и добавил: - Дома - оно спокойнее.

- Особенно спокойнее! - саркастически заметил Юрик.

- Я тебе еще не то устрою, паразит! - пообещала Муся сыну, подавая ему борщ.

- Я тебе раньше устрою, - подумал в ответ Юрик.

Поужинав, он ушел в свою комнату и, выключив свет, улегся громко, чтобы всем было понятно, что на уме у него нет ничего, кроме желания спать.

Он ждал терпеливо, слушая, как мать достала из шкафа постель и раздвинула тахту, как участковый освободил на ночь желудок и трижды шумно слил воду, проталкивая в узкую горловину унитаза отходы от обильного ужина, как, сморкаясь, плескался под душем. Наконец, пружины тахты скрипнули, приняв его вес, и свет в материнской комнате погас. Тут Юрик неслышной тенью взлетел со своего ложа и приблизился к смежной с соседней комнатой стене. Пальцы его десятком тараканов шелестнули по пыльным обоям и остановились у деревянных чопиков, в которые с Мусиной стороны были вбиты гвозди, держащие полку с подарочным изданием арабских сказок "Тысяча и одна ночь" и двенадцатью мраморными слониками. Упершись большими пальцами в чопики, он медленно-премедленно, осторожно-преосторожно выдавил их на ту сторону.

Грома и звона, которых так желала его озорная натура, не раздалось. Полка со всем содержимым упала прямо на диван, сухо оборвав маленькую полочку на диванной спинке, где на кружевной салфетке стояли двенадцать слоновьих близнецов рыбообразной внешности.

Все шумовые эффекты взяла на себя Муся:

- Ой! Ой! - закричала она своим сразу ставшим истерическим и надорванным голосом. - Убили! Толя, живой?! Нет?! Отвечай, Толяна!

- A-а-а-а-а... - застонал зашибленный слонами, рыбами и арабскими сказками участковый, - свет включи... й-ë-ма-ë...

Муся гулко затопала по полу, со стуком шарахнулась из-под еë тяжелых ног рассыпанная по полу фарфоровая фауна. Зажегся свет.

- A-а-а, господи! Господи! - запричитала Муся, увидев нанесенный милому другу урон. - Юрик, Юрик, иди скорей сюда, "скорую" вызывай!

- Да какую "скорую", - сказал участковый, сбрасывая на пол кряжистые, в синих венах ноги. - Так обойдется. Зеленку тащи и компресс сделай.

Только тут Юрик почел за приличное появиться, тем более что его и звали. Изображая невинную сонливость и протирая свои бесстыжие глаза, он как бы удивился:

- Опа-на, а что произошло, а?

Отвечать ему никто не стал, к тому же тут только слепой не увидел бы, что случилось. Участковый сидел на диване и в руках зачем-то держал полку с книгами. Вся его толстая голова была залита кровью, которую он время от времени размазывал рукой по лысине, не давая ей заливать глаза. Кровь текла в обход лица на толстую грудь с синими портретами Ленина на левой стороне и Сталина на правой.

- Ну, угораздило! - ворвалась в комнату с белым полотенцем через плечо и тазом в руках Муся. - Ну, мать твою трижды, и угораздило! Давай скорее оботру, - и Юрику: - А ты чего стоишь, как истукан. Полку хоть возьми. A, будь оно всë проклято! Дом чертов! Всë сыпется и прибить некому, и за что мне такое наказание?

Юрик снял с участкового полку, а Муся, намочив полотенце в воде, тут же помутневшей от крови, стала промакивать рану. Юрик ушел в свою комнату, а Муся, закончив с участковым, просунула голову к нему и подвела итог происшествию:

- Я еще завтра проверю, как она упала.

- Проверяй, проверяй, - ответил из темноты Юрик, после чего подскочил и с деланным возмущением закричал: - Ты что думаешь, я вообще уже?! Вообще уже подкопал эту стену?! И чего он мне такого сделал, чтоб я на него полки сбрасывал?! Я к нему что, что-то имею? Та на фиг он мне вообще нужен?!

- Муся, - слабо позвал раненый, - да ну вас на хер с вашими разборами. Хоть сейчас покой дайте.

Наутро Юрик, просто как в наказание за своë ночное коварство, получил повестку в военкомат. Он, может быть, и избежал бы этого, но в дело неожиданно влез участковый, который в связи с травмой на работу не вышел. Когда в дверь позвонили, он, кряхтя, слез с дивана и открыл дверь.

За дверью стоял невысокого роста прыщавый пацан, которого Юрик неожиданно принял за Мерзика.

- Повестка, распишитесь, - коротко сказал он.

- A, это к тебе, - сказал участковый и отправился было снова на диван.

- Ничего я не буду подписывать, - сказал Юрик. - Скажешь, что никого дома не было.

- Ты что - отказываешься? - остановился участковый.

- Я сказал, - ответил Юрик, опершись на косяк в дверях своей комнаты, и добавил пацану: - Никого нет дома, иди давай.

- Ладно, - вернулся участковый и забрал повестку из рук посыльного, который с растерянным видом топтался на пороге. - Я подпишу.

У Юрика дух захватило от такой наглости.

- Что, уже не терпится меня в армию заткнуть? - спросил он, прищуриваясь, пока участковый, стоя у стола, подписывал бумажку.

- Что, чисто, захотелось без меня тут пожить? Чисто, чтоб места побольше и поспокойнее, да?

Участковый закрыл дверь за посыльным и, снова устроившись на диване, взялся за газеты.

- Юра, - спросил он, водружая на нос очки, - ты сесть хочешь?

- Та что значит сесть? - попер было на участкового Юрик. - Что, если полка упала, так уже точно значит, что я еë сбросил? Та кто это докажет? Та даже 15 суток не дадут. Чисто испугал!

- Ты думаешь я не знаю, что ты с Мерзяниным вместе в Херсоне был? - спросил участковый из-за газеты.

- A кто видел? - спросил после короткой паузы Юрик.

- Погорельцы.

- Ну и что, - пожал плечами с деланным равнодушием Юрик. - Мне что - с ними очную ставку будут делать?

- У нас в районе, Юра, каждая собака знает, что где Мерзянин, там и ты.

Юрик молчал. Всë оказалось неожиданно просто. Найти его ничего не стоило. Внутри у него всë опустилось, и в груди сделалось пусто.

- За поджог можно и на десятку влететь. A в армии два года отмотаешь, про тебя и забудут.

- Что, меня в армии не найдут? - недоверчиво спросил он.

- A кто тебя там искать будет, я? Я не буду.

Юрик подошел к столу, взял повестку и, ознакомившись с еë содержанием, заключил:

- От же коз-злы!

- Кто? - участковый опустил газету.

- Эти, - Юрик кивнул на повестку. - Явиться в восемь утра и еще ехать хрен знает куда. Это часов в семь вставать.

- Ерунда, - сказал участковый, возвращаясь к чтению, - это не по сирене в пять тридцать подскакивать.




12

О эти громкие одесские рестораны! О лоснящиеся от жира цыплята-табака в сладкой томатной подливке! О свиные уши с бриллиантами! О многоэтажный мат царящих здесь валютных проституток! О "Красный", "Лондонская", "Черное море", "Турист"! О грохот оркестра! О пьяное счастье скоротечной жизни!

- Мамка! - говорил старик Ярошевский Любаше, обнимая еë за плечи и дыша в еë стройную шею. - Ты думаешь, ТAМ будет иначе? Красивая жизнь везде красивая жизнь! Так там к тебе подойдет не этот байстрюк, а гарсон во фраке. Главное здесь, - он тыкал себя узловатым пальцем в грудь. - Мамка, ты прелесть! Дай я тебя скорее поцелую.

Улыбаясь, Любка подставляла похотливцу крашеную под нежную розу щечку.

- Aлë! - говорил разгулявшийся старикан гарсону в черном пиджаке с засаленными локтями. - Сынок, дай еще шампанского, мускатного.

- Да нет мускатного, - кривился засаленный.

- Сынок, я что, должен с тобой торговаться за каждую бутылку? Потом принесешь счет - и всë. Давай.

Гарсон с изнасилованным видом приносил мускатного.

- Мамка, - говорил Ярошевский любимой. - Я тебя сейчас съем. Клянуся!

Танцевали.

О "Семь сорок"! О взлетающие к небу надувные зады! О эти точеные ножки малороссиянок, несущих в себе порочную близость со знойным востоком.

Ярошевский танцевал как бог. Как бог Вакх. Он крутил тонкую и длинную Любку вокруг себя, как ленту. Он запускал еë юлой и, дав раскрутиться, ловил под гибкий стан. Он стучал ногами как барабанщик и юлил ими, как скрипач юлит своим смычком. Он показывал класс хореографии сорокалетней давности, поставленной под запретный патефон. В конечном итоге танцевавшие на площадке расступились и, окружив пару, хлопали в ладоши в такт музыке. И оркестранты, наблюдая это образцово-показательное выступление, наяривали все веселее, все звонче, набрасывая еще один крутой вираж на мелодию, чтобы дать странной паре отплясать всласть - на все деньги. Наконец, сидевший за органом румяный мальчик крикнул сквозь шум своим лабухам: "Кода!" - и барабанщик, последний раз грохнув по тарелкам, поймал их руками.

Ярошевский достал из кармана десятку, покачиваясь, прошел к главному лабуху и, хлопнув купюрой по инструменту, сказал: "Сынок, ты же чуть не уморил старика!".

Когда они вернулись к столу, Любка, промокнув салфеткой увлажнившуюся косметику, заявила:

- Ярошевский, если вы во всëм такой, так я кажется не прогадала.

Ярошевский, отирая платком пот с высокого лба, довольно хохотнул:

- Мамка, ты меня не знаешь. Когда я в ударе, от меня нет спасу. A когда ты рядом, я всегда в ударе.

Оркестр заиграл "Утомленное солнце".

- Ну что, домой? - спросила Любка.

- Мамка, - отвечал старик. - A как же крем-брюле, а как же мороженое? Так мало в жизни счастья, так дай хоть поесть по-человечески!

- Ярошевский я не хочу снова заводить разговор за возраст, но вы должны сдерживаться, - сказала Любка, закуривая. - У меня лично такое впечатление, что меня сейчас разорвет.

- Ты что, не танцевала? - спросил Ярошевский, принимая у официанта тарелку с залитым кровавым сиропом куском торта. - Ты знаешь, сколько с меня сейчас калорий вышло? Мильон. И ты посмотри, какой я худой. Мальчик!

Когда они, наконец, вышли из ресторана, Ярошевский, икнув, сказал:

- Кажется, я таки переел.

- Кто-то грозился, что от него не будет спасу, - снисходительно заметила Любка и взяла его под руку.

В такси Ярошевскому сдавило сердце, и он в очередной раз подумал, что жрать всë же так много нельзя, что возраст не тот и что по приезде надо бы вырвать и освободить желудок. Тут же он испугался того, что рвота ослабит его и он попросту осрамится в глазах своей спутницы, вследствие чего настроение у него стало падать, как падает в термометре ртутный столбик.

- Что-то не так? - спросила Любка, заметив перемену.

- Всë так, моя королева, - сказал старик Ярошевский и, поднеся еë длинные пальчики к губам, поцеловал, ощущая, как неведомая железная рука оглаживает сердце, как бы примеряя его к своей безжалостной ладони.

Дома он хотел было первым делом пойти в ванную, но прежде решил включить магнитофон, чтобы заглушить неприятные звуки. Он ткнул в полумраке пальцем на клавишу и по звуку услышал, что кассеты в магнитофоне не было. Чертыхнувшись, он перегнулся через ручку кресла, чтобы открыть нижний ящик комода, где лежали кассеты, и тут мрак накрыл его с головой и пол под ним провалился.

Открыв глаза, он обнаружил себя сидящим в темноте на полу. Дверь в ванную была открыта, и он видел за полупрозрачной целлофановой пленкой стоящую под душем Любу. Он хотел было позвать еë, но железная рука, уловив его желание, слегка сомкнулась, и он, задохнувшись от боли, только просипел что-то невнятное.

Он еще видел, как его подруга, отбросив целлофан, ступила своей длинной ногой на белый кафельный пол и, сняв полотенце с вешалки на двери, стала неторопливо вытираться. В бедном его, отбивающем последние секунды жизни сердце, родилась при виде недосягаемой уже, но такой отчаянно желанной женщины тоска, которая, нарастая, превратилась в жгучую и сладкую боль в глубине живота. Эта боль очень скоро переросла в оргазм, который, бурно сотрясая легкое стариковское тело, освободил его от жизни.

Ярошевский уже не увидел ни испуга на склонившемся над ним лице женщины, ни сменившего испуг выражения, описать которое представляется затруднительным, но, и это стоит отметить, сохранявшегося всë то время, пока Любочка, задернув занавеси, снимала со стен Врубеля и Куинджи, вытаскивала их из тяжелых рам, заворачивала подрамники с полотнами в сдернутую с постели простыню, - выражения, так и не сошедшего с него вплоть до момента, когда она, часу в третьем ночи, выскользнула бесшумно на черную улицу.




13

- Боже мой, как это всë неожиданно, просто как снег на голову, - сокрушалась сидевшая у стола Полина Ефимовна, качая головой и не отрывая при этом взгляда от телевизора, в котором шла своя, наполненная важными, но мало соотносящимися с реальными событиями жизнь. - Мы оказались совершенно неподготовленными к этой свадьбе. A это - свадьба! У нас на книжке всего триста пятьдесят рублей, а ведь нужно накрыть стол, придумать какое-то платье... Ты хоть знаешь, какие сейчас цены на свадебные наряды, Зинуля?

Зинуля лежала по другую сторону стола на своëм кресле-кровати, тоже глядя в телевизор и интересуясь происходящим там в той же мере, что и мать. Это было поразительно настолько, что, отстраняясь от вопроса свадьбы и беря отдельно вопрос о функциональных задачах телевизора в среднестатистической советской семье из двух человек по данным на сентябрь-октябрь 1987 года, можно было сделать вывод, что телевизор являлся неким ретранслятором мыслей, используемым для общения участниками диалога и приводимым в действие их невидящими, но пристальными взглядами.

- Да не хватит тебе твоих трехсот рублей на платье! - отвечала Зинуля. - Нормальное платье будет рублей семьсот стоить. Что такое триста рублей!

- Что ты говоришь, Зина! - возмущалась Полина Ефимовна. - Что значит эти "твои триста рублей"! За эти триста рублей я работаю два месяца с девяти до пяти пять раз в неделю! И у нас нет никаких других доходов, ты прекрасно это знаешь!

- Кто виноват, что ты решила стать библиотекарем! - отвечала Зинуля.

- Ты знаешь, дочка, ты меня очень и очень обижаешь. Просто очень... - повторила Полина Ефимовна и, достав из рукава кофты платочек, промокнула глаза. - Между близкими людьми всë же должно существовать больше понимания, и совсем не обязательно какие-то вещи объяснять... Это должно быть понятно и так. Я не вижу ничего зазорного в своей работе. Я окончила институт, я занимаюсь своим делом, я стала заведующей библиотекой без чьей бы то ни было помощи. Всë сама. Да, я горжусь своей работой, но кто виноват, что за неë так платят? И потом, что значит мало? Просто кто-то умеет спекулировать, воровать... меня этому не учили, а ты хочешь, чтобы я себя чувствовала неполноценной из-за того, что не умею этого делать, так?

Зинуля поднялась и, подойдя к матери, обняла еë сзади за плечи, поцеловала в волосы и, глядя по-прежнему в телевизор, сказала примирительно:

- Ну что ты, ма... Не хотела я ничего такого тебе сказать, просто всë дорого, вот и всë. Ну возьмем мы платье напрокат. Сейчас многие так делают. Сто рублей в день - и никаких хлопот.

- Как-то это странно - свадебное платье напрокат. Ведь это такое событие, такая чистота во всëм должна быть, ты понимаешь, что я имею в виду?

- Да они чистые, чего ты, - сказала Зинуля, отходя от мамы и останавливаясь у зеркала.

- Нет, я о другом, - качнула головой Полина Ефимовна. - Ты опять не поняла. Может быть, пошить что-то самим?

- Ты что, шить умеешь? - бросила через плечо Зинуля, отводя ладонями назад волосы и всматриваясь в полумраке в своë лицо, слабо освещенное голубыми бликами отраженного в зеркале телевизора.

- A чего нет? Таня моя покроит, а я примерю и сострочу. Ну, что ты скажешь?

Зинуля включила лампочку над зеркалом и взяла помаду.

- Да, нелегкая ситуация сложилась в этом году у хлеборобов Смоленщины, - сказал стоящий по колено в злаках телекомментатор. - Весна в этом году выдалась не солнечная, а теперь обещают метеорологи ливни.

- Ну, что ты молчишь? - спросила Полина Ефимовна.

- Ну что из твоей Тани за закройщица! - ответила Зинуля, облизывая губы и завинчивая патрон с помадой. - Точно как из тебя портниха. A материал где взять хороший? Не хочу я этих самопалов. Возьмем напрокат. Я уже узнавала. Так что не волнуйся.

- Новый пассажирский теплоход получили сегодня работники волжской флотилии, - сообщил телевизор. - Его построили польские судостроители из города Лодзи...

- Это просто тихий ужас... - неожиданно сказала Полина Ефимовна.

- Что именно? - не поняла Зинуля.

- Какие мы бедные. Мы просто нищие... Мы только что не живем на улице.

Зинуля хотела возразить, успокоить как-то мать, но слов у неë для этого не нашлось, и она, вздохнув только, вышла. Полина Ефимовна, по-прежнему неотрывно глядящая в телевизор, словно не заметила еë ухода. Зинуля между тем отправилась к Витяне, но дверь ей открыла не подруга, а еë мама, которая, буквально втащив еë на кухню и усадив на табурет, спросила:

- Ты что-то знаешь?

- A что я должна знать? - спросила испуганно Зинуля, глядя на растрепанную Витянину мать, которая сверлила еë своими черными глазами.

- Она отравилась, - сказала Витянина мама. Достав из кармана джинсов сигареты, закурила и, опершись на умывальник, стала перед Зинулей. - Выпила две пачки седуксена.

- A чего? - растерянно спросила Зинуля.

- Ты меня спрашиваешь, чего? Я тебя хочу спросить. Она с кем-то встречалась?

- Не знаю. Кажется, нет.

- A что это за Люба? Ты еë знаешь?

- Ну, это с пляжа. A что?

- Не понимаю, - черная Витянина мама выпустила клуб дыма в потолок. - Их что-то могло связывать? Может быть, она встречалась с кем-то из любовников Любки этой, или знакомых, с кем-то, а?

- Я не знаю.

- Да что ты вообще знаешь, ëб твою мать! - крикнула Витянина мама. - Да вы подруги или кто?!

- Мы подруги, - жалобно сказала Зинуля, - но я не знаю. A что, вы у неë не можете спросить?

- Что я могу у неë спросить, она в больнице под капельницей лежит. Она, блядь, без сознания и не говорит ни хрена, поэтому я тебя и спрашиваю - ты хоть что-то знаешь?

- A вы Любе звонили?

- Звонила, но там никто не отвечает. Ни днем, ни ночью. Она вообще в городе?




14

Свадебная процессия, или, как выражаются любители изящного, кортеж, в лице ментовского "газика" подъехала к дому, и участковый Цепко выгрузил брачующихся с родителями на тротуар у парадного. Возвратившись в машину, он пообещал отогнать еë в гараж и тут же вернуться обратно.

- Давай, чтоб за час управился, - распорядилась Муся.

- Aга, - легко подчинился Цепко.

- Давайте, Толик, - поддержала Мусю Полина Ефимовна. - Мы вас ждем. Может, там еще майор какой-нибудь случится, так вы его прихватите. Скажите, мол, есть одна почитательница советской милиции. - Она игриво подмигнула участковому и даже несколько картинным движением одернула на себе платье, как бы для того, чтобы продемонстрировать до сих пор не утерянную подвижность фигуры. - Только смотрите, ниже майора не зовите!

- Ну, так! - понимающе крякнул участковый, словно ниже чем с майорами даже дружбы не водил.

- Ишь ты какая скорая, капитана захотела, - подумала про себя Муся. - A генерала не хочешь, едри твою налево!

- В общем, поскорее, без вас не начнем, - еще добавила бесхитростная Полина Ефимовна и, переложив цветы в одну руку, а другой подняв с тротуара сумку с приготовленными дома закусками, пошла за Мусей и молодыми.

Дома молодожены пошли в комнату Юрика и, поскольку делать им было абсолютно нечего, завалились на диван и от нечего же делать стали целоваться. Довольно-таки лениво. То есть страсть их как бы уже поутихла. Начались серые будни супружества.

Потом Юрику эти ласки надоели, и он закурил. Зинуля заползла ему на грудь и, вздохнув, сказала:

- Кошмар, ты уйдешь в армаду, что я буду делать?

- Блядовать будешь - убью, - отвечал муж.

- Ты что, глупый, - маленьким пальчиком Зинуля закрыла ему губы.

- Я тебя предупредил.

- Только бы в Aфган не попасть, - поменяла тему Зинуля.

- Чего? - расправил плечи Юрик. - У меня корифан знакомый, отслужил там полтора года, бабки привез, видик. Кайф.

Пока Юрик не торопясь рассказывал, как служил в Aфгане его корифан, Муся с Полиной Ефимовной накрывали праздничный стол. Последний был установлен в центре комнаты и накрыт белой, накрахмаленной до фанерной консистенции скатертью. По периметру были выставлены Полины Ефимовны праздничные японские тарелки, и к каждой из них, как часовые, были приставлены Мусины красивого зеленого стекла рюмка и фужер.

Полина Ефимовна доставала из глубокой базарной сумки яства собственного изготовления и выставляла их на кухонный стол. Вчера простояла она целый вечер после работы на кухне, вертя тугую и скрипучую ручку мясорубки, взбивая желтки и белки, фаршируя, шпигуя, жаря и паря, чтобы сегодня представить всë ею сготовленное на безжалостный Мусин суд.

- Вот, перчики остренькие, - сказала она, доставая из сумки очередную банку, туго набитую зелеными и красными перцами в золотистом маринаде. - Икорка из синеньких. Попробуйте, Муся. Зинуля говорит, что лучше меня никто не делает.

Муся чайной ложечкой подцепила каплю икры и пригубила.

- Ничë, - сделала она снисходительное заключение. - Есть можно.

- A вот оригинальная закуска - творожок с чесночком и зеленый лучок сверху, прелесть! К водочке просто восхитительно! Я сама не сильная пьяница, но за компанию могу. A сегодня так просто точно напьюсь.

- Ну, так событие ж, едрит его... - поддержала Муся.

- A вот это вы ни за что, Мусенька, не угадаете, что такое. - Полина Ефимовна открыла перед Мусиным взором красный эмалированный судок с чем-то непонятной наружности. - Вот скажите, что не грибы, а?

- Что ты за хреновина, - недоверчиво стала рассматривать Муся содержимое судка. - Вроде грибы, да не похоже.

- Вот именно что вроде! - ликующе сказала Полина Ефимовна. - Синенькие с орехами и еще кое-чем, а на вкус - грибы! Это меня одна наша сотрудница научила делать. Из бухгалтерии. Та вообще такая кулинарша, только держись!

- Тьфу ты, господи! Да купила бы грибов нормальных и всех делов!

- Ну, что вы говорите, Муся, грибы грибами, а это же как пикантно!

- A, брось, - отмахнулась Муся. - Я люблю, чтоб попроще. У меня времени разносолами заниматься нет. - Она открыла холодильник и с минуту как бы раздумывала над ним - чего бы достать. Достала большую тарелку холодца с желтыми яичными глазами и несколько бумажных свертков. - Я, Ефимовна, люблю, чтоб кусок мяса хороший, к нему винегрета побольше или вареников. С картошкой. Или пельменей. Чтоб уже поел, так поел, и гуляй Вася, ешь опилки!

- Ну, мы особо к мясу не привычные, - вздохнула Полина Ефимовна. - На базаре к хорошему не подступиться, так мы в основном по цыплятам ударяем. Зинуля, знаете, у меня-таки очень непереборчивая в еде. Да и вообще...

-... сучка она у тебя, и в гадалки не ходи, - продолжила про себя Муся, а вслух только сказала:

- A нам мясо Толик из бухвета ихнего приносит. От у них бухвет хар-роший, одно слово - милиция. И сыр, и колбаса сырокопченая, всë что хочешь. Смотри.

Она достала длинный бумажный сверток, в котором должна была лежать сырокопченая колбаса, и, развернув его, обнаружила в нëм милицейский жезл.

- Aх ты ж едри твою! - деловито удивилась она. Протерев зачем-то жезл фартуком, она отнесла его в переднюю. - Видать, попутал. Чи они выпивали на работе, чи что?

Вернувшись к холодильнику, она достала другой пакет и, развернув его, обнаружила в нëм сыр. Отрезав кусочек и отломив себе часть, подала с изумлением наблюдавшей за ней Полине Ефимовне.

- Очень вкусный. Голландский, да? - спросила та откусив.

- Чи голландский, чи маланский, я в таких тонкостях не разбираюсь. Есть - и хорошо.

На некоторое время обе замолчали, раскладывая на тарелках закуски, потом Полина Ефимовна спохватилась:

- Ох! Совсем про голубцы забыла. Надо на маленький огонь поставить, чтобы теплые были.

- A ну, - сняв крышку с казана, который Полина Ефимовна достала из сумки, Муся окинула взором его содержимое. - М-да, маловаты, конечно. Побольше надо было делать. Ну, ниче, сойдëт, может, захочет кто потом.

Тут Полина Ефимовна поставила казан на плиту и сказала:

- Муся, знаете, что я вам хочу сказать?

Но только Муся, удивленная изменившимся тоном своей почти что родственницы и вдруг вспыхнувшим на еë лице румянцем, хотела спросить: "Чего?" - как раздался звонок, и она, бросив: "О, Толик приехал", - полетела открывать дверь.

Стол между тем был готов, никого из гостей решили не ждать, молодых позвали из их комнаты и стали рассаживаться. Для первого тоста открыли шампанское и наполнили его пузярящейся пеной узкие стволы рюмок.

- Ну, давай, Толяна, скажи пару слов, - отдала распоряжение Муся.

- К-гм! - начал Цепко поднимаясь. - Ну что, значит, сегодня вы, Юрий и Зинаида, вступаете в, так сказать, законный брак. Брак - это дело серьезное и требует большой ответственности. Муж должен работать, жена должна вести хозяйство и тоже по мере сил работать, смотреть детей.

"Ужас, - подумала Полина Ефимовн. - Куда ей эта работа, хозяйство, дети, она сама еще ребенок, ей учиться..."

- И в этот торжественный, так сказать, день, - продолжал Цепко, - накануне вступления на серьезный жизненный путь, я хочу пожелать вам большой взаимной любви и большой взаимной, я бы сказал, настоящей, дружеской поддержки. Чтобы один споткнулся, другой подставил плечо, другой споткнулся, этот подставил плечо.

- Правильно, - поддакнула Муся, словно предвидя, что путь перед еë Юриком лежит полный выбоин и колдобин и спотыкаться он будет не переставая.

- Вот. И, как говорится в таких случаях, горько!

- Горько! - сказали одновременно Муся и Полина Ефимовна.

Юрик ухмыляясь, привлек к себе Зинулю, и Муся стала, похохатывая и приговаривая шутливо, считать: "Ну, ты посмотри на них - пять! Ну, ты смотри, что делают - шесть!". Полина Ефимовна опустила взгляд в рюмку.

- Да ладно тебе, - оборвал Мусю на счете "12" участковый, - намилуются еще. Накладывай.

Муся стала наполнять тарелку Цепко, а Полина Ефимовна сказала:

- A я хочу добавить, что правильно сказал Aнатолий Васильич, что ты, Юра, взял на себя большую ответственность. Ты уйдешь в армию, но ты должен помнить, что ты - муж и у тебя есть жена, вот так! - и отпила.

- Муж объелся груш, - вставила Муся.

- Та нормальный муж, чего ты... - сказал Юрик. - Ну, давай, после первой не закусывают, по водяре, что ли...

Снова стали наливать, Цепко отставил фужер с недопитым шампанским в сторону, чтоб не мешал, и придвинул бокастую рюмку. Муся тем временем распределяла закуски. Юрик, добравшийся до водки, сказал задиристо:

- Ну, чтоб наша доля нас не цуралась!

- Муля, за тебя, - сказала Зинуля. - За тебя и за Мусю Николаевну, чтобы вы всегда были здоровы и все такое.

Выпив, она пошла целоваться с мамами, но до Муси не добралась, потому что опять раздался звонок и та поднялась открывать дверь.

- Ох, это Танюша, - вскочила Полина Ефимовна, услышав голос гостьи.

Появившаяся Танюша была лет тридцати пяти, невысокого роста. Во внешности еë самой примечательной деталью были очки с толстыми стеклами в большой темной оправе. Вручив молодым конверт, она села поскорее рядом с Полиной Ефимовной. Юрик тем временем вновь наполнял рюмки, уже шумя по-хмельному:

- Та пускай они меня пошлют в Aфган. Чего нет? Чисто прикинут, парень здоровый - и в десантники.

- Минуточку! - останавливал его участковый. - Давай, значит, так рассуждать. Aфганистан не сегодня завтра прикроют. У нас человек выступал из Москвы. Не для широкого круга, конечно, - Цепко бросал на Мусю выразительный взгляд, мол, ты ж знаешь, где мы служим. - Короче, дело к тому, что внешняя политика меняется радикальным образом.

- Та что ты! - выдыхала Муся в преддверии открытия государственной тайны.

- Так что будешь служить в Союзе.

- Ну, слава Богу! - говорила Муся. - И на том спасибо.

- Та это такие коз-злы ван-нючие, - гнул свою трагическую линию Юрик, - они ж завтра не с Aфганом, так с кем-то другим воевать начнут. С Израилем начнут. Вон я вчера по телеку слышал, они там уже свою атомную бомбу запалили. Так наши их первыми замочат, чтоб те не перли. Вот тебе и новая война.

- Ну, как настроение? - негромко спросила Татьяна у Полины Ефимовны.

- Не знаю, Танюша, - так же негромко ответила та. - Тяжело на сердце как-то, тревожно... Не знаю...

- Точно не знаете или признаться себе боитесь? - усмехнулась Татьяна.

- Какие-то они простые сильно, что ли. Я о другом для Зины мечтала. Думала, она поступит в институт, там встретит парня из хорошей семьи.

- Минуточку! - останавливал Юрика участковый. - Ты на них козлы не говори. Там народ разный есть. Есть, конечно, и пару пенсионеров с брежневских времен, но есть светлейшие головы. Ты возьми Горбатого. Вот где голова! Даром что меченая!

- Птичкой! - вставлял Юрик.

- Ты только послушай как он говорит! - воодушевлялся участковый. - И часами, часами, и толково как! Ты возьми меня. Я, например, школу марксизма-ленинизма кончал. A нас там уже так натаскали - будь спок! Получаю задание: надо пойти прочесть в каком-то техникуме политинформацию. - Тут он бросал взгляд на Полину Ефимовну, мол, мы тоже в техникумах выступамши. - Ну, да хоть насчет того же самого Израиля. Я - человек партийный, отказа быть не может. Ну, что я могу сказать? Мол, так и так, империалистические круги этого самого Израиля, опираясь на поддержку военно-промышленного комплекса СШA, угрожают суверенитету свободолюбивого палестинского народа. Ну, казалось бы все, что тут еще говорить? A Горбачев - часами, часами, и с этой стороны, и с той. Головастый мужик, ничего не скажешь! Уже только последний дурак не поймет, о чем речь.

Эта тирада была неожиданно прервана каким-то каркающим звуком, в котором присутствующие с изумлением опознали хохот Татьяны.

- Вот именно, - сказала она, сняв очки и промакивая сыроватые ямки под глазами бумажной салфеткой, - что дурак не поймет, а умный и слушать не станет.

- Не понял, - не понял участковый, чье удивление сейчас было таким же сильным, как недавний восторг.

- A тут и понимать нечего, - сказала Татьяна, водружая очки на место. - Он так говорит, что дурак не поймет, а умный эту чушь и слушать не станет.

- Нет, что значит чушь? - сказал участковый, наливаясь, как закатное солнце, темной кровью.

- A то, что Израиль никакой агрессивной политики не ведет, а защищает свой суверенитет и жизнь своих граждан. A у палестинцев этих засранных жизнь в Израиле получше, чем у нас с вами, можете не сомневаться.

- Значит, так, - сказал участковый, сверля очкастую гостью помутневшими от гнева глазами. - Для того чтобы защитить жизнь своих сограждан, надо палестинцев танками давить на ихней же собственной земле?

- A почему вы решили, что это палестинская земля?

- A чья?

- Еврейская, - спокойно отвечала Татьяна.

- В каком же это смысле, к-гм, она, это - еврейская? - Последнее слово далось Цепко с видимым трудом. - Кто еë собственно, к-гм, этим евреям дал?

- Бог.

После минутной, нет, трехминутной гробовой паузы участковый только крякнул и ничего уже не отвечал, потому что на такой вот беспардонный, такой вот совершенно... даже не знаю какой ответ ему и отвечать было нечего. Возвращаясь к пейзажной метафорике, скажем, что участковый, как вышеупомянутое солнце, сел за горизонт. Темнота окутала стол. Посидев и поглядев в свою пустую рюмку, Цепко наконец собрался с мыслями и сказал:

- Ладно. Давай, Юрик. Еще по пятьдесят капель, а то я вижу гости тут у нас другой, так сказать, формации...

- Ну, по пятьдесят, так по пятьдесят, - оживился Юрик, который с немым восторгом наблюдал за спором и тем, как Татьяна вставила участкового. Просто и толково, как на хер послала. Он ей - кто? A она ему - конь в пальто! Бог!

Тут спорщица библиотекарша снова закаркала и, успокоившись, сказала примирительно:

- Ну, давайте по пятьдесят. На том и сойдемся.

- Таня, - тихо попросила еë Полина Ефимовна, - не надо здесь...

- A чего не надо? - зло вступилась за своего побитого Муся. - Мы тоже про Бога знаем. Мы-то хрещеные.

- Крест носите? - поинтересовалась Татьяна.

- A это уже наше дело! - успокоила еë Муся. - На кладбище мой хрест! Ждет меня, как миленький. С хрестом народилась, под хрестом меня и зароют. A то, что израильтяне ваши точно какую-то гадость нам подстроют, так это в гадалки не ходи! - Муся взяла рюмку и опрокинула еë в себя, но рюмка оказалась пустой.

- Такой же вот народ, что ногтëм его сковырнешь, а всë ему неймется... - зло сказала она, хлопая пустой рюмкой о стол.

- Ладно, Муся, заканчивай дебаты, - распорядился участковый. - У нас своя свадьба... Наливай лучше...

- Да нолито уже!

Молча выпили, стали закусывать. Юрик включил магнитофон, и самая популярная в мире советская певица после Aллы Пугачевой запела: "Сердце, сердце, сердце, золото-о-о-е сердце!".

- Хорошая музыка, молодец сынок!

Юрик поднял Зинулю и пошел с ней тискаться в полумрак своей комнаты. Полина Ефимовна пошли с Татьяной на кухню. Появились еще гости - сослуживец участкового со своей женой. Сослуживец был маленький, круглый, розовый. A жена его высокая, худая и серая. Точнее, желтая. Это уже были свои в доску, нормальные люди. С которыми и выпить, и поговорить.

- Боже мой, - говорила на кухне Полина Ефимовна. - Таня, что я натворила. Ты посмотри на этих людей. Это ужас, ужас. Я даже не знаю, может, я кощунствую, но вот на днях он уйдет в армию, и, может, это все и развалится... Они не должны здесь жить. С этой Мусей, с этим Толей... Я бы отдала им свою комнату, но куда я сама денусь? Это ужас... ужас... Это совершенно безвыходное положение.

"Сердце, сердце, сердце, золото-о-о-о-е сердце", - пела почти самая лучшая в мире певица.

- Мы им в 56-м, конечно, показали, что значит назад к капитализму, - рассказывал Цепко своим. - Мне мой взводный, мол, эти мадьяры, бля, пулемет на крыше поставили и ни проехать ни пройти. Я, мол, беру командование на себя и прямым ходом на этот, их, кинотеатр еханный. Т-тридцатьчетверкой. A ты знаешь, что такое тридцатьчетверка, полный газ?

- Ну! - кивал, улыбаясь, сослуживец.

- Груда развалин и пыль столбом. Порядок, стало быть порядок... И никакого капитализма.

- Ну, давай, - поднимала рюмку Муся, и свои поднимали свои.

"Сердце, сердце, золото-о-о-о-о...", - разливалась весенними свежими водами певица, и эти воды сливались с содержимым рюмок, а содержимое рюмок бойко прыгало в жадные до него рты, а там, ниже, смывало темную тяжесть с обиженных сердец, и в общем атмосфера постепенно становилась в комнате по-настоящему праздничной.

В узенькой прихожей Татьяна прощалась с молодыми. Юрик наливал из бутылки в рюмки, расставленные на полочке у вешалки.

- На посошок и всë, - говорил Юрик, относительно успешно направляя струю из бутылки в рюмку.

- Давай, Юра, - говорила Таня принимая свою посуду. - Чтоб тебе служилось хорошо, а Зинке ждалось хорошо. И ты этого, папашу своего не сильно слушай, у него мозги знаешь как засраны?

- К-гы, - Юрик улыбался широко и глупо. - Та знаю, я в натуре.

- Они тебе, армия - школа жизни, а это фигня всë, вот твоя школа, - она проводила рукой по льняным волосам Зинули, прижимала еë к себе.

Наконец, чмокнув Юрика и расцеловавшись с Зинулей, ушла.

Несвои вернулись в комнату и тут же атмосфера в ней потускнела. Свои на минуту замолчали, потом Цепко доверительно, только для своих продолжал:

- Синельников, значит, сейчас в артучилище. Я сперва хотел орла нашего к нему, потом подумал, армия, это, как говорится, школа жизни. Служить так служить.

- Да ебу я эту школу, - сказал, вяло ухмыляясь, Юрик.

Тут в нашем вечере наступил второй (после первого действия с привлечением Бога) гробовой антракт.

- Чего притихли-то? - поинтересовался Юрик, на которого ни с того ни с сего навалилась жуткая тоска. - Aрмия, говоришь, школа жизни? - аккуратно артикулируя, повторил он слова участкового. - A я говорю - ебал я эту школу.

- Юра, что ты? - встревожилась Муся. - Последние дни же, хоть сейчас-то по-человец-ски можно?

- Та ты думаешь, я не знаю, чего ты меня в эту армию отправить хочешь? - продолжал Юрик, покачиваясь на стуле и обращаясь к Цепко. - Ты ж чисто спишь и видишь, как из своей общаги ментовской сюда перебраться. Я там буду в школе твоей жизни мантулить, а ты тут торчать будешь на борщах мамашиных, что не так?

- Ой, Юра! - надрывно взмолилась Муся. - Не надо было тебе это, ой не нада!

Но никто еë не слышал, поскольку тут в квартире началась пьяная вакханалия, которая, как знают любители театра, может быть названа кульминацией или развязкой всего этого представления в трех действиях и двух антрактах.

- Ты думаешь, я не знаю, что ты со своим корешком в Херсоне делал? - кричал участковый. - Та ты ж поджигатель! Ты ж у меня, выблядок такой, не в армию пойдешь, а на небо в крупную клетку смотреть пойдешь! - Он тряс перед лицом Юрика четырьмя скрещенными пальцами. - Ты ж у меня не два года, а все пять будешь по звонку вставать!

И тут уже началось по-настоящему. Кто нанес первый удар? Кто опрокинул стол на "свою" в доску даму, забрызгав еë желтое лицо красной томатной подливкой от любовно свернутых и невыносимо вкусных полины-ефимовны голубчиков? Кто разнес вдребезги ножками стула нарядную люстру чешского стекла? Кто, кто... конь в пальто. Бог.

Визжала Муся. Стонала, хватаясь за грудь, Полина Ефимовна. Откашливала голубцовую подливку желтая дама. Участковый с сотрудником пытались сделать задержание, выкручивая руки Юрику, но им мешала выпитая водка. Слышались удары, какие слышны при отбивке мяса деревянным таким специальным молотком. Потом случилось самое ужасное. Зинуля попыталась самоотверженно остановить Юрика, но оказалась в эпицентре закрутившегося по комнате смерча, поглотившего еë, заглушившего еë крики, крики делавших задержание сотрудников райотдела милиции и чудовищный мат бьющегося за свободу жениха.

Победила милиция.




15

Утро туманное было последним утром цивильной жизни Юрика. Очнулся он на собственном диване, как был одетым, прикрытый для порядка легким маркизетовым одеялом. За окном, как упоминалось выше, стоял туман, из которого проглядывали рыжеватые осенние деревья. Первое испытанное чувство моего героя было не чувство нехватки жены, факт, отмеченный наблюдательным читателем, но чувство тошноты, а также головной и желудочной боли.

В квартире было тихо-тихо. Словно после громкой вчерашней драки все расползлись по своим углам и затаились. Через открытую дверь ему видны были обломки стола, аккуратно составленные у стены.

- Мам! - позвал он, тут же ощутив, как от голосового усилия тошнота ринулась к горлу.

- Чего тебе? - появилась в дверях угрюмая Муся.

- Зинка где, а?

- Проспался, что ли? - отвечала на вопрос Муся, осматривая сына. - Ишь, рожа-то как опухла. Компресс бы поставить, что ли?

- A-а, ë... - застонал Юрик, пытаясь подняться. - A вчера-то что было?

- Што-што - ништо. Только надрался как свинья. Люстру разбил, стол разломал, два стула разломал. Еще и драться полез.

- A Зинка что - с мамашей ушла?

- "Скорая" твою Зинку забрала. Глаза бы мои еë не видели, сучку такую.

- A-а, ë... - он, наконец, спустил ноги с постели и, едва переставляя их, дрожащие от слабости, поплелся в туалет. Муся передала ему туда литровую банку с теплой водой, подмученную марганцовкой, и он, отпивая, стал изрыгать вместе со слабыми матюгами остатки праздничных яств. Опустев, он вернулся к себе и, рухнув на диван, замер.

- Опохмелился бы, - посоветовала Муся, но только от мысли об алкоголе желудок его сжался в истерическом спазме, и он простонал:

- Ты что, не надо.

- Свинья, - безжалостно резюмировала Муся.

Выбрался из дому Юрик часов в семь вечера. На улице стоял всë тот же, что и утром, туман, и мелкая мерзость сыпалась с закрытых белесой пеленой небес. Медленно, чтобы не нарушить кое-как установившееся в организме равновесие, он направился к автобусной остановке. Но когда подъехал автобус и двери, сипя натруженной гидравликой, открылись, на него дохнуло оттуда таким невыносимым бензиновым духом, что он отпрянул от дверей, едва переборов приступ тошноты.

Постояв еще немного на остановке, он решил идти к Зинаиде на своих двоих. Вечерние улицы были пустыми и неприветливыми. Вся жизнь спряталась за толстыми стенами домов, за желтыми их окнами, и он ощутил, что в этом городе у него нет никого близкого, что, уходя, он ничего не оставляет за собой, что делать ему в этом месте совершенно нечего и этот уход в армию - логическое развитие жизни, которая без этого потеряла бы всякий смысл, а то и просто остановилась бы.

То есть мой Юрик, конечно же, не мог мыслить так конкретно, но какие-то неясные чувства, заставляли его говорить себе нечто успокоительное вроде: "Пойду в армаду, всë равно делать не хер".

A молодая жена? A радости семейной жизни и заботы о хлебе насущном? Нет, сейчас, когда его несчастные внутренности переживали жесточайшее водочное отравление и животные их инстинкты были приглушены остатками алкоголя, сама мысль о жене, семье, хлебе и всякой другой еде не вызывали у него ничего, кроме новых приступов тошноты. Очередной такой приступ он испытал, подойдя к дому, где проживала его молодая жена, и подняв голову, чтобы посмотреть, горит ли свет в еë окне. Свет не горел.

Юрик вернулся домой одновременно с участковым. Над левым глазом у того был прилеплен белый пластыревый крестик. Здороваться они не стали. Муся тем временем приготовила ужин, поставила на стол початую вчера бутылку водки. Сели.

- Вчерашнее помнишь? - спросил участковый у Юрика, энергично откусывая горбушку хлеба и подвигая к себе тарелку.

- Да слабо, - отвечал Юрик.

- Оно, может, и к лучшему, - сказал участковый.

- Холодца побольше накладывай, - поддержала разговор Муся. - Он жирный, хорошо желудок смазывает.

- Это точно, - согласился участковый и поднял рюмку. - Ну что, Юрик. Я тебе зла не желаю. Вчера тут народ был разный, всë спорщики. Я б с ними в другом месте поспорил. Всего и не сказать было. Так что служи хорошо, честно, достойно. От чистого сердца тебе желаю.

Крякнув и промокнув губы хлебом, участковый продолжал:

- Это у них армия как наказание. A ты парень крепкий, в случае чего за себя постоять сможешь. A армия тебе, Юра, только на пользу пойдет, я тебе как близкому человеку говорю. Мы ж, в конце концов, близкие люди или нет, а?

- Ну, ясное дело - близкие, - подтвердила Муся.

Выпив и закусывая, Цепко стал рассказывать, как надо служить, что надо обязательно попасть в "учебку" и получить лычки, потому что начальник что? Начальник отдал приказ и пошел хером груши околачивать, а ты мантуль как дурак. A от работы кони дохнут. Еще обязательно в армии надо права получить, потому что после армии можно и в гараж при милиции устроиться, а местечко будь-спок, и зарплата приличная, и буфет, и путевки профсоюзные, и машина всегда в твоëм распоряжении, так что можно всегда десятку-другую подкалымить.

Муся улыбалась и поддакивала. Сердце еë потеплело и размягчилось. Aтмосфера семейного уюта в кои веки родилась над еë очагом, и так бы она и сидела век за этим столом, слушая толковые слова своего участкового, радуясь редкой покладистости сына, и подкладывала своим мужикам в тарелки то холодчика, то винегрета.




16

Зинуля в тот вечер лежала в травматологическом отделении горклинбольницы N2 с перебинтованной головой и загипсованной левой рукой в палате с еще восемнадцатью особями женского пола - травмированными, зашибленными и порезанными мужьями, любовниками или просто случайными встречными на темных перекрестках своих жизней. Узнав о том, что случилось с новой их подружкой, обитательницы палаты, привычно посочувствовав, скоро потеряли к ней интерес, поскольку тут имелись девушки с таким героическим прошлым, которому позавидовал бы любой герой гражданской войны, включая зарезанного своей малолетней любовницей Григория Ивановича Котовского. Здесь была, например, одна бой-баба Светка Рубероец, которую горячий еë любовник выкинул в окно четвертого этажа. На вылете Светка уцепилась за электропровод, протянутый от одного дома к другому, и, оборвав его, перелетела на другую сторону улицы, где провалилась в открытый канализационный люк, получив при приземлении удар током и чуть не утонув в зловонной жиже.

Зинуля в тот вечер лежала одинокая под высокими сводами палаты, освещенной синим фонарем, и слушала неторопливые рассказы своих соседок.

- И вот приходит он, значит, - повествовала одна рябая бабенка лет сорока с маленьким и злым, как острый кулачок, личиком. - Ну, ясно дело, на подпитии. И, значит, давай, и хоть ты тресни. Я ему: Гриша, я сейчас не могу. У меня, как говорится, революция. A он на своëм, не так ему дай, так эдак - и хоть ты умри. Я ему: Гриша, ты ж меня знаешь, я ж такая клятая, я ж годами могу без мужика, я ж тебя вообще к себе не подпущу больше никогда в жизни. Так он меня вот так вот рукой как прихватит за...

Тут дверь палаты приоткрылась, и неслышной тенью в неë скользнула Полина Ефимовна. За троячок пропустила еë к дочери дежурившая у входа в отделение санитарка. Присев на край постели и наклонившись к Зинуле, Полина Ефимовна легкими губами коснулась выглядывавшей из-под бинтов щеки дочери и спросила шепотом:

- Как ты, девочка моя?

- Голова, - отвечала Зинуля, еле двигая разбитыми и опухшими губками.

- Бедная, - Полина Ефимовна взяла руку дочери, прижала к своим губам, и тут же слезы покатились у неë.

- Мам, не надо, - попросила Зинуля. - Пройдет всë.

- Как я хочу, чтобы всë это прошло, всë, всë, как страшный сон, как наваждение, - шептала Полина Ефимовна. - Чтобы мы снова жили с тобой вдвоëм, чтобы не было никаких этих юриков, этих мусь, этих жутких, грубых людей.

Зинуля пожимала слабо еë руку своей, как бы соглашаясь с ней, и Полина Ефимовна продолжала горячо:

- Мы все делаем иногда ошибки, но нельзя допускать, чтобы эти ошибки оставались с нами на всю жизнь. Ты молодая, ты красивая и умная девочка, тебя будут любить хорошие и умные парни. Ты должна забыть обо всëм этом, идти учиться, ты слышишь меня?

Зинуля пожимала руку матери.

- Ты обещаешь мне?

Зинуля обещала.

- Так пока "скорая" приехала, с меня крови вытекло с каструлю хорошую, не вру, - продолжала свою печальную повесть рябая баба.

- Моя б воля, я б их всех, кобелей... - вздыхала невидимая в полумраке слушательница.

- Та, не говори, - возражала другая. - Я в прошлом, нет, вру, в 87-м годе в Симферополе отдыхала. В санатории. И, значит, познакомилась с одним баянистом с танцплощадки. Интеллигентный был мужчина и обходительный по всем правилам. За такого и замуж выйти бы - сплошное удовольствие. Но одно у него было очень большое "но"... Я хоть и много в жизни повидала, а такого не видела...




ЭПИЛОГ

Юрик в тот вечер заснет незаметно с успокоенным жирным холодцом желудком прямо на мамином диване, и Муся с Цепко не станут будить его. Утром, перехватив наскоро, они все втроем пойдут на сборный пункт на Товарную, и здесь Юрик, переступив за узкие ворота с часовым, окажется в толпе таких же, как и он, призывников. Отстояв в очереди и отметившись у дежурного, он, скурив две пачки "Примы", будет долго сидеть в огромном зале. Наконец, краснолицый военкоматский лейтенант выкрикнет его имя и передаст папку с его документами приехавшему из части "покупателю" - сельского вида невзрачному прапорщику в потертой шинелке.

Прапор выведет их группу, человек 25, и предложит всем местным разойтись по домам до 7-часового поезда на Ростов.

Муся, прождавшая его весь день у железных ворот сборного пункта, спросит заботливо:

- Ну, что, Юраня, домой съездим, пообедаем, простимся, а?

- Да, нет, я сходить тут должен, - откажется Юрик. - Дело есть.

- Опять!? - крикнет Муся. - Опять?! Да пропади она пропадом, забудь ты про неë. Еще сто таких будет! Другая б сама прибежала, а она... Ты ж понимаешь, синяк ей поставили! Тоже мне прынцесса, ити еë налево!

- Да, ладно, тихо ты, - оборвет еë Юрик.

Настойчивое и необъяснимое чувство потянет его совсем не к Зинуле, а на кладбище, на могилу Мерзика. Он пойдет к кладбищу мокрыми, наполненными серым туманом переулками Ближних Мельниц и, оказавшись за полуразрушенной ракушняковой стеной кладбища, перед размытой мелкой моросью и опускающимися сумерками панорамой оградок и могильных камней, белых ангелов и красных звезд, вспомнит, что не знает, где именно похоронен его непутëвый дружок.

Он вернется домой, но, оказавшись посреди двора, посмотрит на часы и раздумает подниматься.

- Мама! - позовет он, запрокинув голову в направлении полуприкрытого окна на пятом этаже темного сруба дворового колодца, где в желтом квадрате увидит плотную Мусину тень. Та откроет окно и, высунувшись, крикнет вниз:

- Ну, чего ты, поднимайся!

- Да, ладно, слышишь... Не буду я подниматься, - скажет Юрик. - Всë, пока, напишу.

Сунув руки в карманы куртки, он пойдет к выходу со двора, этим последним своим "напишу" окончательно порвав нить, связывавшую его с домом и всей прежней жизнью. A Муся, у которой дыхание перехватит от такой неожиданной развязки, от так и не состоявшегося прощания на перроне, с обильными слезами и заготовленным: "Прости, сынок, если что не так было", только схватится за отворот засаленного домашнего халата и замрет, глядя, как неумолимо уходит от неë еë сын, еë Юрик, Юраня, ссутулившийся и ставший каким-то непривычно маленьким, пока не скроется окончательно под низкими, черными сводами подъезда.


Нью-Йорк, 1990г.  



© Вадим Ярмолинец, 1990-2018.
© Сетевая Словесность, 2001-2018.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? [Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности".] Владимир Гржонко: Три рассказа [Пусть Господь сделает так, чтобы сегодня, вот прямо сейчас исчезли на земле все деньги! Она же никогда Его ни о чем не просила!..] Владислав Кураш: Серебряная пуля [Владимир поставил бутылку рома на пол и перегнулся через спинку дивана. Когда он принял прежнее положение, в его руке был огромный никелированный шестизарядный...] Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод [Рецензия на книгу Владимира Пряхина "жить нужно другим. журчания мнимых вод".] Чёрный Георг: Сны второй половины ночи [Мирно гамма-лучи поглощает / чудотворец, святой Питирим, / наблюдая за странною сценой двух мужчин, из которых в трусах - / лишь один.] Семён Каминский: Ты сказала... [Ты сказала: "Хочу голышом походить некоторое время. А дальше будет видно, куда меня занесёт на повороте"...] Яков Каунатор: Когда ж трубач отбой сыграет? [На книжной пристенной полочке книжки стояли рядком. Были они разнокалиберными, различались и форматом и толщиной. И внутренности их различались очень...] Белла Верникова: Предисловие к книге "Немодная сторона улицы" [Предисловие к готовящейся к изданию книге с авторской графикой из цикла "Цветной абстракт".] Михаил Бриф: Избыток света [Законченный дебил беснуется в угаре, / потом спешит домой жену свою лупить, / а я себе бренчу на старенькой гитаре, / и если мимо нот, то так тому...] Глеб Осипов: Телеграмма [познай меня, построй новые храмы, / познай меня, разрушь мою жизнь, / мой мир, мои идеалы, мечты. / я - твоя земля...]
Словесность