ДУША, ИЗЛУЧАВШАЯ СВЕТ

Цикл статей

Душа, излучавшая свет "Здесь былое чудно веет..." (Тютчев – Рубцов) Николай Рубцов. Дорожное "Спасибо, скромный русский огонёк..." История шедевра и дома-музея одного стихотворения

Душа, излучавшая свет

1.

Рубцов – языковой фундаменталист: никаких практически побрякушек словесных мы у него не находим. И в лирике своей он держится исключительно корневых слов: вода, берег, земля, небо, хлеб, старик, родина, могила, ливень, древний, красота... Редки и просты сравнения, неброски эпитеты, традиционны метафоры ("купол небес"), олицетворения. То же касается и фигур речи, и поэтического синтаксиса.

Вот и с "душой" он целомудрен, сдержан: не играет он ни формой слова, ни разнообразием однокоренных слов. Лишь однажды всплывает прилагательное "душевный", да несколько раз прорывается и утверждается "воспрянувший дух". Крупно, многократно, но единственно: "душа"! Почти семьдесят раз в его сборнике "Подорожники". Вот такая душевная терапия...

С чем у нас связано понятие "душа"? С возрождением и падением, с горением и тлением, одиночеством и соборностью, светом и тьмой, памятью и беспамятством, смертью и бессмертием, чистотой и замутнённостью, отзывчивостью и глухостью, щедростью и скупостью... Конечно, все эти смыслы высвечиваются и в поэзии Рубцова. Важно – как. Какие акценты расставляет поэт. Какое своеобразие вносит в традиционное понимание излюбленного им слова.

Мне лично дорого душевное прозрение поэтом "красоты былых времён". Красивейшую мелодию радостного соприкосновения с прошлым мы переживаем во многих его стихотворениях. Сказочным сновидением чудятся поэту лесные, озёрные, болотные дебри Севера. Рубцову дано было великое умение, как сквозь "магический кристалл", прозревать прошлое. Почти полное отсутствие исторических знаков совсем не означает скудость исторического видения души поэта! Как в бурлящем колдовском котле, в поэтической медитации Рубцова проступает древнее, тайное, сокрытое. Дымы опадают и на поверхности гипнотических строк являются нам всадники-богатыри, древнерусский городок, пилигримы, "картины древнего раздора", заросший парк дворянской усадьбы, храмы, истлевшие фотографии, звучат голоса минувших поколений... Поэт обладал "душой, которая хранит всю красоту былых времён".

Здесь каждый славен – мёртвый и живой!
И оттого, в любви своей не каясь,
Душа, как лист, звенит, перекликаясь
Со всей звенящей солнечной листвой,
Перекликаясь с теми, кто прошёл,
Перекликаясь с теми, кто проходит...
Здесь русский дух в веках произошёл,
И ничего на ней не происходит.
Но этот дух пойдёт через века!

Детской чистой радостью загоралась душа поэта от "тайны древнейших строений и плит":

И вместе с чувством древности земли
Такая радость на душе струится,
Как будто вновь поёт на поле жница,
И дни рекой зеркальной потекли...

Сказочная, мифическая река, за которой читаются "кисельные берега". Вы согласны?

И как эта "скудость" погружает нас в прошлое тем не менее!

Светлояры с китежами встают за рубцовскими поэтическими погружениями в прошлое. Душа, как легендарное озеро, отражает и навсегда запечатлевает "древний этот вид". "Вместе с чувством древности земли" русской веет и святостью. Их явления преображают поэзию Николая Рубцова, придавая ей лёгкое, небесное – то, что сродни полёту свободных птиц. Это Душа его поэзии, та "центростремительная сила", которая являет нам лучшее в нём и его творчестве.

Слава тебе, поднебесный
Радостный краткий покой!

Нечастые эти полёты, преображения золотом святого праздника мерцают в поэзии Рубцова. Их не так много, оттого-то они так дороги нам, так ласкают нашу душу, так ярко проступают сквозь "дни осенних горестных дождей".

Как тут не вспомнить вслед за строчками Рубцова "... когда душе моей земная веет святость..." знаменитейшее Лермонтова: "И в небесах я вижу Бога!" Ни тени натянутости нет в таком великом сравнении: речь идёт об одном и том же: обретении удивительной гармонии через чувство сопричастности красоте родной земли, любви к ней, к её святыням. К её людям. Только через такую любовь и обретается Бог.

И из поэтического "светлояра" Николая Рубцова взрастают чудные цветы "Пушкина легендарного", выразившего "всю душу России", песни сказочного Кольцова, фрески Дионисия, "Гуляевская горка, где веселились русские князья", холмы Отчизны – "божье в земной красоте", в её истории и в её великих и простых людях: простом паромщике и Тютчеве, "грозном Иоанне" и блаженном Филе, святом Ферапонте и мальчике, несущем за гробом матери аленький цветок...

Так же нами дороги те редкие воспоминания, в которых поведано о мгновениях, минутах, часах, когда покой небес обнимал поэта и друзья видели его просветлённым, воспрянувшим духом!

"... В тот миг на песчаной косе острова он, казавшийся одиноким на людях, был весь распахнут, растворён в окружающей природе: в белых облаках, в солнечных бликах, в золотом кружении леса. Он очутился наедине с природой. Наедине – значит, слитно. Он был уже как бы не он, а рассеянный свет. Вот счастливый миг полного единения души с лесом, водой и небом – со всем мирозданием!" И ещё не удержусь, чуть выше в воспоминаниях А.Романова (такое важное здесь для меня, для вас!): "Я, раздвигая последние ветки, задержался: он стоял, раскинув руки и запрокинув лицо в небо, рубашка пузырилась облачком. И в сухой фигуре, в скуластых чертах сквозила готовая к взлёту лёгкость. Лишь огромный лоб утяжелял его, как бы пригнетая к земле. Я понял: душа его в это миг пела высотой, синевой, солнцем. И замер в шаге".

Как всё в этих бесподобных, полных любви к поэту воспоминаниях связано с тем состоянием поэта, когда его душе "земная веет святость"! "Рассеянный свет", "взлёт", "лёгкость"... Всё так.

И словно душа простая
Проносится в мире чудес,
Как птиц одиноких стая
Под куполом светлых небес, –

вторит поэт зорким, сердечным запискам друга, тоже поэта.

Освящение души красотой мира, любовью рождает свет. Свет! Он неугасимо горит во мгле для одинокого путника, как "добрая душа"; он, как свеча неугасимая, трепетно светится в его путнике-старике, "с душою светлою, как луч!"; он освящает последние минуты умирающей старухи, прижавшейся к родному человеку; тогда "надежды, скрытые в душе, светло восходят в день цветущий", тогда "души не трогает беда..."

2.

Сама фамилия – Рубцов – отзывает нас к словам рубец, рана, изрубцованный... И тема врачевания души, возможно, одна из самых глубинных тем его лирики. В последнее время всё чаще встречаю в размышлениях об изрубцованности его жизни, судьбы осудительные нотки: не пил бы, не занимал, устраивал бы свою жизнь, работал бы, к семье пристал... Я слушаю, внемлю и не внемлю, и обдаюсь радостно другим: как нет совсем в его поэзии зла, отчуждения, закрытости, перенесения вины на мир. Не говорю о молодецкой браваде, когда в его стишке мелькает "ножичек", "финка"... То, да не то! Во всей его зрелой лирике не найти озлобления, ненависти. Есть "тупая бабка" и "всезнающая ветхая старуха", кто-то "злой от обиды и ревности" (не поэт же!), раздражает "глухой разговор о хлебе, о ценах..." Но и поделом им – и разжиревшей молодости, и злым сплетням, и навязчивой старухе, и "тупым" приговорам! Господи, сколько причин "полоснуть ножичком" было у поэта не на шутку. Когда читал "Воспоминания" Л.Дербиной, то ловил себя на мысли, что самые странные поступки поэта, рассказанные автором, как раз высвечивают его неиспорченность, доверие к миру и людям, наивность и простодушие, незнание азбучного, прописного, что другим даётся с семьёй, отцом и матерью, сёстрами и братьями, крышей над головой... Мне, сироте, тоже отчасти знакомо пережитое Колей Рубцовым, Николаем Рубцовым. Я ведь нахожу "родимые пятна" в своём сиротстве. Но мне повезло с сестрой и её мужем, пригревшими меня, усыновившими. Но мне есть что проецировать от смягчённого сиротства на пожизненное сиротство и бездомье Рубцова! Есть...

Совсем не буду занимать вас банальным: что и почему нужно было врачевать поэту – достаточно об этом написано. Но всё это "банальное" определяет качающийся в его стихотворениях маятник покоя-непокоя, насквозь пронизывающая его лирику бинарность – оппозиционная раздвоенность. Ничего, вроде, нового, если бы речь не шла о почти повсеместном противостоянии в стихотворениях поэта того, что врачует душу, и того, что её возбуждает, лишает покоя. А ведь в ней, в бинарности, один из главных секретов притягательности его поэзии и относительной расшифровки её пленительной тайны.

Причём узнаваемые лейтмотивы его поэзии, знаковые слова, определяющие душу его лирики, сосредоточены в "мрачной" половинке этой оппозиции. В ненастные дни, часы и минуты души поэта. Вчитываешься в хрестоматийное "Звезда полей" и не сразу открываешь зябкую, леденящую сторону шедевра. Вздрагиваешь: среди какого всё-таки мороза, неустроенности, нищеты, ненастья рождается звезда его поэзии!

И за моим окном сейчас "прозябанье, бедность, дремота". Затянулась осень. Идут дожди. Но какая "тоска любви" накрывает мою душу вслед его "было слышно, как воют над крышей ветер, ливень, труба, провода..."

3.

Врачевание души опирается в поэзии Н. Рубцова на два столпа: единение с природой и на переживание древности, святости родной земли, её скрытой от внешнего зрения истории, прозревание её. Кто-то добавит к ним обращение поэта к детству, но это, скорее всего, не врачевание, а переживание утраты лучшего в себе: "Славное время! Души моей лучшие годы". Вечная обетованная земля нашего прошлого...

Общение с людьми, эти странные тайные вечери Рубцова, как правило, не приносят облегчения страдающей душе, а лишь заостряют, подчёркивают летучесть праздника: "Повеселились с грустными глазами..." или "... Каким-то грустным таинством на свете // У тёмных волн, в фонарном тусклом свете // Пройдёт прощанье наше у реки".

Помните чуть выше: "И замер в шаге"? И столь частое упоминание о молчании и одиночестве поэта среди людей, кого-то и раздражающих? Романов, сам поэт, остро прочувствовал этот миг и... остановился. Находясь с делегациями поэтов на Вологодчине, Рубцов тоже стремится к уединению в созерцании красоты природы и исторических памятников (можно проследить на фотографиях и редких видео).

"Живую душу" выражали стихии ветра и осени, безлюдные дороги и "тайны древнейших строений и плит". Они возбуждали волнение души, они же и врачевали до состояния успокоения, благодати, "светлого покоя". Воистину Рубцов был очарованным странником родной земли! Стихия и дорога истязают, мучат, но и – врачуют ("Как облегчает, как мучит он!" – о ветре). И врачующими оказываются не обязательно "светлый покой небес", "сельская каморка", Ферапонтово, но и порой вещи странные:

Ночеваю! Глухим покоем
Сумрак душу врачует мне.

Мы поражаемся иногда, каким аскетизмом обстановки лечится душа поэта! Это, конечно, зябкий опыт человека дороги, пути. Странника. Пилигрима. Аскетизм, вырастающий едва ли не до света, заражающего и нас скудным немногим, что под рукой, что перед глазами, этот аскетизм явлен бескрайними русскими просторами, северными прежде всего. Великое спасибо поэту, что он возвращает нам первозданные, отмытые смыслы и чувствования простых, потерянных многими нами ощущений: печка, берёзовые поленья, огонь – "друг поэзии нетленной", замёрзший зрак окна, древний шум сосен, рыданье журавлей, краюха хлеба...

Да, вырастающий до света! Плоть умаляется, а душе многое нужно:

Да как же спать, когда из мрака
Мне будто слышен глас веков,
И свет соседнего барака
Ещё горит во мгле снегов.

Пусть завтра будет путь морозен,
Пусть буду, может быть, угрюм,
Я не просплю сказанье сосен,
Старинных сосен долгий шум...

Вот пронзительное, правдивое, искреннее воспоминание Александры Ивановны Романовой, деревенской женщины, матери Александра Романова. И какая же невыносимая грусть в нём...

"Только ты укатил в Вологду, а к вечеру, смотрю, какой-то паренёк запостукивал в крыльцо. Кинулась открывать. Он смутился, отступил на шаг. "Я к Саше, – поздоровался, – Рубцов я". Ведь я его не видала, а только слыхала о нём от тебя, и то, думаю, догадалась бы, что это он. Стоял на крыльце такой бесприютный, а в спину ему снег-то так и вьёт, так и вьёт. Ну, скорей в избу. Пальтишко-то, смотрю, продувное, расстроился, конечно, что не застал тебя. А я и говорю ему: "Так и ты, Коля, мне как сын. Вот, надень-ко с печи катанички да к самовару садись".

Глянула сбоку, а в глазах-то у него скорби. И признался, что матушка его давно умерла, что он уже привык скитаться по свету... И такая жалость накатила на меня, что присела на скамью, а привстать не могу. Ведь и я в сиротстве росла да во вдовстве бедствую. Как его не понять!.. А он стеснительно так подвинулся по лавке в красный угол, под иконы, обогрелся чаем да едой и стал сказывать мне стихотворения.

Про детство своё, когда они ребятёнками малыми осиротели и ехали по Сухоне в приют. Про старушку, у которой ночевал. Вот, поди-ка, как у меня. Про молчаливого пастушка, про журавлей и про церкви наши Христовые, поруганные бесами... Я вспугнуть-то его боюсь: так добро его, сердечного, слушать, а у самой в глазах слёзы, а поверх слёз – Богородица в сиянье венца. Это обручальная моя икона... А Коля троеперстием своим так и взмахивает над столом, будто крестит стихотворения... Теперь уж не забыть его...

Перед сном все карточки на стене пересмотрел да и говорит: "Родство-то у вас какое большое!" Будто бы позавидовал.

"Да, – говорю, – родство было большое, да не ко времени. Извелось оно да разъехалось". "Везде беда", – только и услышала в ответ.

Поутру он встал. Присел к печному огню да попил чаю и заторопился в Воробьёво на автобус. Уж как просила подождать горячих пирогов, а он приобнял меня, поблагодарил и пошёл в сумерки. Глянула в окошко – а он уже в белом поле покачивается. Божий человек..."

Это покачивание в белом поле, среди распутицы, грязи, дождей, мороза, одиночества, принесло русской поэзии десятки потрясающих стихотворений, где душа человеческая скорбит, плачет и радуется великому малому, что возвышает её.

Короткий день.
А вечер долгий.
И непременно перед сном
Весь ужас ночи за окном
Встаёт. Кладбищенские ёлки
Скрипят. Окно покрыто льдом.

Порой без мысли и без воли
Смотрю в оттаявший глазок.
И вдруг очнусь – как дико в поле!
Как лес и грозен и высок!

Зачем же, как сторожевые,
На эти грозные леса
В упор глядят глаза живые,
Мои полночные глаза?

Зачем? Не знаю. Сердце стынет
В такую ночь. Но всё равно
Мне хорошо в моей пустыне,
Не страшно мне, когда темно.

Я не один во всей Вселенной.
Со мною книги, и гармонь,
И друг поэзии нетленной –
В печи берёзовый огонь...

Вот он, путь от стынущего сердца до святой поэзии!

"Здесь былое чудно веет..."
(Тютчев – Рубцов)

Практически во всех зрелых творениях Рубцова мы не ощущаем ученичества, заимствований при одновременно глубинном освоении им классического наследия русской поэзии. Приметы влияния такого наследия принимаются нами в целом и безусловно. Никто из нас ни на секунду не сомневается, что поэзия Рубцова воспитана ярчайшими образцами русской лирики XIX-XX веков. Чаще всего перекличка Рубцова с поэтам-классиками происходит потаённо, не очевидно, рождаясь из самих идеалов классического наследия, его, скажем, высоконравственного содержания и строгой, и простой формы.

Это одновременно указывает на непростые поиски непосредственного, детального, штучного, что ли, касания Н.Рубцовым лирических шедевров других поэтов. Наверное, потому любое обнаружение явственного первотолчка, источника вдохновения нас радует. Здесь "звезда с звездою говорит". Тут связь времён и традиций. Братское рукопожатие поэзии нашего современника очевидно со стихотворениями Жемчужникова, Апухтина, Пушкина, Горбовского, Соколова, Лермонтова, Блока, Тютчева...

Общеизвестна любовь Н.Рубцова к поэзии Ф.Тютчева. Трогателен факт его бережного хранения томика стихотворений русского гения.

Многолетнее ношение в себе поэзии Ф.И.Тютчева сказалось на лирике Рубцова чаще всего опосредованно – в самом духе творчества его предшественника. Мы об этом обязательно поговорим. Но приятно обнаружить и содержательно близкие стихотворения у поэтов и проследить их единства и различия.

Мне думается, что стихотворение "Ива" Николая Рубцова вырастало из немого диалога, из "звёздного" разговора со следующим стихотворением Тютчева, написанным им в первую пору его поэтического взлёта – в 1836 году. Вот оно:

Что ты клонишь над водами,
Ива, мАкушку свою
И дрожащими листами,
Словно жадными устами,
Ловишь беглую струю?..

Хоть томится, хоть трепещет
Каждый лист твой над струёй...
Но струя бежит и плещет,
И, на солнце нежась, блещет
И смеётся над тобой...

Несомненно, что эти строчки Тютчева отзывают нас к рубцовскому стихотворению "Ива":

Зачем ты, ива, вырастаешь
Над судоходною рекой
И волны мутные ласкаешь,
Как будто нужен им покой?

Преград не зная и обходов,
Бездумно жизнь твою губя,
От проходящих пароходов
Несутся волны на тебя!

А есть укромный край природы,
Где под церковною горой
В тени мерцающие воды
С твоей ласкаются сестрой...

Это, конечно, не парафраз на тютчевское стихотворение. Это именно "первозданный" отклик, своеобразное творческое перевоплощение сюжета и настроения классика.

Оба стихотворения начинаются с вопроса, включающего в себя всю первую строфу. У Тютчева в строфе много одушевления, трепета, движения: "дрожащие листы", "жадные уста", "беглая струя". У Рубцова вопрошание просто и сурово, хотя и у него есть "ласкание" и отрицание покоя, что невольно отзывается в нас "Парусом" Лермонтова ("как будто в буре есть покой").

Дальше в антиномичности водной стихии и ивы, в невозможности их слияния у Тютчева "превосходство" отдаётся струе. Она как будто играет с листьями, смеётся над их желаниями, – резвое дитя! Поэт насыщением строф весёлыми, радостными глаголами, звуками, трепетом тени и света снимает жадное томление ивы напиться в водах, коснуться их устами.

У Рубцова напряжение и трагедийность возрастают во второй строфе, и поэт опять остаётся первозданен, избегая, в общем, не присущей его поэзии метафорики. Но в заключительном четверостишии он смягчает трагизм, где даже невозможность мечты, утешения всё-таки действуют успокаивающе. Каждый стих строфы включает в себя что-то колыбельное, терапевтическое: "укромный", "церковной", "мерцающие", "в тени", "ласкаются", "сестрой".

И... почему-то заключительные строчки снова отдалённо напоминают лермонтовское "На севере диком..." Я слышу его гул.

Прошлое имело особую власть над Тютчевым. Слово "былое" в контексте его поэзии одно из краеугольных. "Нет ничего более человечного в человеке, чем... потребность связывать прошлое с настоящим", – говорил он. В его поэзии "тайное свечение" прошлого касается и его личной жизни, и истории России, выдающихся личностей, мира античного, политических событий... Тютчев остро чувствовал цепь времён и как поэт, и как дипломат, политик. Если достаточно бегло перечесть его томик стихов, то его отношение к "былому" может показаться двумерным: от полного растворения, забытья в "пыли веков" до остро ощутимого присутствия его здесь и сейчас. На самом деле, конечно, чувствование Тютчевым "достославностей былых" куда многомерней, объёмней двух полюсов, сложней и глубже... Это касается и его удивительно объёмной переписки, статей, живых высказываний, записанных его современниками.

Рубцов – уверен! – пытливо вчитывался сердцем в обаяние и трагизм стихотворений Тютчева, где былое высказывало себя, где жизнь и смерть, настоящее и прошлое (да и будущее) переплавлялись одно в другое.

Может быть, именно стихотворения Тютчева, обвеянные позолотой времени, духом былого, и питали одно из самых сильных направлений лирики Рубцова. Как много, например, взято современником из такого вот тютчевского шедевра:

Тихо в озере струится
Отблеск кровель золотых,
Много в озеро глядится
Достославностей былых.

Жизнь играет, солнце греет,
Но под нею и под ним
Здесь былое чудно веет
Обаянием своим.

Солнце светит золотое,
Блещут озера струи...
Здесь великое былое
Словно дышит в забытьи;

Дремлет сладко-беззаботно,
Не смущая дивных снов
И тревогой мимолётной
Лебединых голосов...

Нельзя не увидеть со всей очевидностью в этих пленительных строчках Тютчева одну из сильнейших сторон лирики Николая Рубцова – его неустанное обращение к "достославной старине". Это чувство – стержневое в его поэзии. В книге "Тихий голос великого народа..." я писал: "Обращение поэта к "тайне древнейших строений и плит" давали его душе чувство исключительной гармонии. У меня стойкое ощущение, что прикосновение к истории родины лишало поэта состояния тревоги, смятения. Обращение к древности всегда почти высветляло его душу. Я выскажу, может быть, крамольную мысль: внутреннее, духовное житие поэта по-настоящему проходило за "дымными веками".

Сейчас мелькнуло: ведь родина Ф.Тютчева – Овстуг, в четырёх километрах от которого находился древнейший городок Древней Руси – Вщиж, стёртый весной 1238 года войсками Мамая. А Николай Рубцов, мы помним, задумывал поэму о Чингисхане.

Читал ли, не читал это тютчевское стихотворение Рубцов наизусть, я не знаю, но уверился вполне, что оно неоднократно перечитывалось поэтом и вошло в плоть и дух его лучших творений: "Старая дорога", "Ферапонтово", "Гуляевская горка", "Душа хранит", "Видения на холме", "Подорожники"...

Наверное, к таким же базовым, формирующим исподволь сам дух лирики Н.Рубцова можно отнести и этот шедевр его любимого поэта:

В небе тают облака,
И, лучистая на зное,
В искрах катится река,
Словно зеркало стальное...

Час от часу жар сильней,
Тень ушла к немым дубровам,
И с белеющих полей
Веет запахом медовым.

Чудный день! Пройдут века –
Так же будут, в вечном строе,
Течь и искриться река
И поля дышать на зное.

И опять я говорю не о формальном следовании Тютчеву, говорю о первозданности поэзии Н.Рубцова. Прочитайте вслед тютчевскому строки его "Старой дороги"!

Николай Рубцов не только блестяще знал поэзию Тютчева, цитировал её, читал наизусть, ему была в какой-то степени известна и небезразлична судьба его, биография. Кстати, в воспоминаниях современников Фёдор Иванович второй по упоминаниям у Рубцова после А.Блока. Не утверждаю такого факта окончательно, потому что сужу только по статистике, взятой из моей библиотечки о Н.Рубцове. Не прикоснувшись хоть в какой-то мере к жизни Тютчева, он не сумел бы написать стихотворения "Приезд Тютчева". Оценка поэта-классика в нём такова, что за ней не только знание обстоятельств его жизни, но – что ещё важнее – их переживание, осмысление. Конечно, с четырёх строф посвящения много не "выпытаешь", но Рубцов сумел же в стихотворении "Пушкин" сказать глубоко и кратко.

Приезд Тютчева

Он шляпу снял, чтоб поклониться
Старинным русским каланчам...
А после дамы всей столицы
О нём шептались по ночам.

И офицеры в пыльных бурках
Потом судили меж равнин
О том, как в залах Петербурга
Блистал приезжий господин.

А он блистал, как сын природы,
Играя взглядом и умом,
Блистал, как летом блещут воды,
Как месяц блещет над холмом!

И сны Венеции прекрасной,
И грустной родины привет –
Всё отражалось в слове ясном
И поражало высший свет.

В книге В.Кожинова о Ф.Тютчеве в серии "ЖЗЛ" читаем: "... Тютчев в прямом смысле слова затмил всех глубокомысленных и остроумных людей петербургского общества. Известный писатель и не менее известный "светский человек" граф Владимир Соллогуб вспоминал позднее Тютчева, окружённого "очарованными слушателями и слушательницами. Много мне случалось на своём веку разговаривать и слушать знаменитых рассказчиков, но ни один из них не производил на меня такого чарующего впечатления, как Тютчев. Остроумные, нежные, колкие, добрые слова, точно жемчужины, небрежно скатывались с его уст... Когда он начинал говорить, рассказывать, все мгновенно умолкали, и во всей комнате только и слышался голос Тютчева... было то, что... не было ничего приготовленного, выученного, придуманного".

Такое ощущение, что поэт знал это и подобные высказывания о Тютчеве! Да и совсем не удивительно: в общении с Вадимом Валериановичем Кожиновым разговор наверняка (и не раз!) заходил о любимом для того и другого поэте. Тем более, уже в те годы В.Кожинова вовсю занимали жизнь и творчество Тютчева.

Вслед В.Соллогубу в стихотворении Н.Рубцов мощно подчёркивает важнейшую черту и человека, и поэта – его естественность. И утверждает подлинность, органичность поэзии Ф.Тютчева образами природы, где играет одним из любимых и узнаваемых слов поэта – глаголом "блещет", повторяя его пять раз!

Изначальность, как мы прекрасно с вами знаем, была и для Н.Рубцова характернейшей чертой его поэзии. Может быть, главнейшей. И его стихотворения произрастали естественно – "как трава, как вода, как берёзы". И в других людях, и в поэтах он прежде всего ценил искренность, отсутствие всякой фальши. Лицемерить, притворяться он, как "сын природы", не был способен совсем.

И как хорошо, ненатужно и о слове Рубцова можно сказать: ясное!

И поклон "старинным каланчам" нельзя ни в коей мере отнести к "вольностям поэтическим" Н.Рубцова. Отправившись в Россию после двадцатилетней разлуки с ней, Тютчев первым делом кланяется святыне Московского Кремля, о чём и сообщает сразу же в письме жене, Эрнестине Фёдоровне: "Я был в Кремле. Как бы ты восхитилась и прониклась тем, что открылось моему взору в тот миг!.. Это единственное в мире зрелище..."

С годами, перечитывая Н.Рубцова, испытываешь стойкое ощущение, что ты перечитываешь классику. Не подражательную, не заимствованную, а первозданную, что от нашего современника. Открываешь томик стихотворений "Подорожники" и ловишь себя на чувстве, что классическая русская поэзия никогда уже не мыслима без шедевров "Душа хранит", "Сосен шум", "Прощальная песня", "Скачет ли свадьба...", "Русский огонёк", "Ночь на родине" и десятков других. Они гармонично в памяти нашей вливаются в золотое ожерелье таких стихотворений, как "Лесная дорожка" А.Майкова, "Эти бедные селенья..." Ф.Тютчева, "Утро" И.Никитина, "Огонёк" Л.Апухтина, "Чудная картина" А.Фета и десятков, и десятков других. Причём мы почти не найдём у Николая Рубцова строчек, которые бы прямо указывали на родство с теми или иными стихотворениями поэтов-классиков! Кроме тех, конечно, примеров, когда поэт прямо выводит своё творение из конкретного шедевра, как, скажем, из "Журавлей" К.Жемчужникова. Да, это прекрасные опыты своеобразной "реанимации", воскрешения стихотворений, бережного перенесения их в день сегодняшний. Но чаще всего классическая поступь рубцовской поэзии исходит от духовного, внутреннего единства с русским классическим наследием. Она не в конкретике – она в одном Пути с Пушкиным и Лермонтовым, Тютчевым и Фетом, Блоком и Есениным. Она – в следовании их нравственным заветам, во всеобъемлющей связи их поэзии с любовью к Родине и любовью Родины к ним.

Можем ли мы без колебаний так сказать о творчестве Е.Евтушенко или А.Вознесенского, допустим? Нет, не сможем. Не обнаружим в их творчестве такой мощной, соединяющей с классикой кровеносной системы.

Поэтому, как ни странно, перечитывая стихотворения Н.Рубцова, мы так часто и волнующе слышим гул чего-то нам знакомого, до боли и радости знакомого. И нам непременно хочется разгадать источник пленительного эха. Это хорошо, это объяснимо. Это говорит общая природа русской поэзии. Пусть будет так, хотя без субъективного притягивания тех или иных строф классики к тем или иным строчкам поэзии Н.Рубцова совсем-то никак не обойтись. Пусть только не будет в таком сшивании общего узора мертвящего, искусственного, равнодушного отношения.

Но обратимся к следующему стихотворению Ф.Тютчева:

Святая ночь на небосклон взошла,
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию тёмной.

На самого себя покинут он –
Упразднен ум, и мысль осиротела –
В душе своей, как в бездне, погружён,
И нет извне опоры, ни предела...
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь всё светлое, живое...
И в чуждом, неразгаданном, ночном
Он узнаёт наследье родовое.

Кажется, начало его никак не предвещает того, что мы обретаем к концу стихотворения: "Святая ночь на небосклон взошла..." Святая! И "день отрадный, день любезный"... И покров его расшит золотом... Однако ночь открывает нам бездну Космоса, с его "пропастию тёмной". И вот мы видим человека, потерянного перед ней, "бездомного", "немощного и голого", утратившего привычную опору. Ум робеет и гаснет перед "неразгаданным", а душа наполняется холодом всемирной ночи. Щемящее, отчаянное одиночество перед развернувшейся на глазах картиной, перед её чуждостью человеку и "зелёной и душистой" Земле. Холодное угадывание в ней "наследья родового"... Так и хочется изменить – рокового! А что, вполне по-тютчевски.

"Ночное ощущение" Николая Рубцова необыкновенно близко по мироощущению этому стихотворению Тютчева:

Когда стою во мгле,
Душе покоя нет, –
И омуты страшней,
И резче дух болотный,
Миры глядят с небес,
Свой излучая свет,
Свой открывая лик,
Прекрасный, но холодный.

И гор передо мной
Вдруг возникает цепь,
Как сумрачная цепь
Загадок и вопросов, –
С тревогою в душе,
С раздумьем на лице,
Я чуток, как поэт,
Бессилен, как философ.

Вот коростеля крик
Послышался опять...
Зачем стою во мгле?
Зачем не сплю в постели?
Скорее спать!
Ночами надо спать!
Настойчиво кричат
Об этом коростели...

Родимые пятна шедевра Тютчева прочитываются совершенно легко. Хотя при всей содержательной схожести, перекличке стихотворения одновременно настроенчески разнятся. Сиротство человека перед космосом, бездной ночи захватывает лирического героя Тютчева всего, без остатка: переживание покинутости на грани растворения в "миротворящей бездне". У Рубцова земное смягчает взгляд вверх, утишает "загадки и вопросы". Звуки земли, её запахи, картины не дают повода для окончательного отчуждения от земного перед "прекрасным, но холодным" ликом звёзд.

Было бы полезно объединить все известные нам высказывания Н. Рубцова о поэтах и поэзии в отдельную книжечку. Самое трудное – перечитать практически всю мемуарную литературу о поэте и сделать необходимые выписки. Сама же книжка получится небольшой и недорогой: к сожалению, не так много осталось ярких, значимых высказываний Рубцова об отдельных стихотворениях, поэтах – высказываний оценочных. К сожалению, воспоминания друзей – увы! – скудны такими драгоценными сведениями.

Подобная подборка облегчила бы работу рубцоведов. Есть же немало таких книг в России, касающихся других известных имён.

Как-то смотрел почти часовое интервью Сергея Багрова, друга Н. Рубцова, в музее-квартире В.И. Белова. Оно насыщено бесценными сведениями и не все из них вошли в его книгу "Россия. Родина. Рубцов". Я чрезвычайно обрадовался, когда услышал в конце передачи фрагмент об отношении Н. Рубцова к поэзии Ф. Тютчева. И опять подивился неслучайности совпадений: это было то самое, что я примерно искал в эти дни и чего мне так не хватало.

С.Багров взял эту запись у Алексея Шилова, который первым стал писать песни на стихотворения поэта. Во время встреч А.Шилов записывал практически дословно высказывания Рубцова, сохраняя их интонацию, темперамент, слова. И вот что Николай Рубцов сказал нам всем за несколько месяцев до своей гибели об отношении к поэзии Тютчева:

"Тютчев... Он прожил долгую, такую прекрасную, плодотворную жизнь. Он за 72 года своей жизни написал всего двести стихотворений и все они – шедевры, до одного. Шедевры лирические: "Есть в осени первоначальной...", "Зима недаром злится...", "Люблю грозу в начале мая...", – и несколько стихотворений политического содержания. Стихов очень сильных. У Тютчева даже политические стихи полны смысла, силы мысли, поэтического могущества. И недаром Ленин, когда ездил, брал с собой томик Тютчева. А вот один из наших современников, поэт политического момента, издал недавно книжку стихов в двадцать печатных листов, что редко когда-либо издавал какой-либо поэт настоящий. Но это были скромные поэты, а этот никогда не был скромным, Бог его обидел скромностью. Его стихи совершенно не идут в сравнение с теми, которые написал Тютчев на политические темы, что живы и сейчас. Вот и гениальность! Я ведь не говорю, что гением может быть только поэт. Каждый человек должен делать своё дело, быть мастером в своём деле".

Согласитесь, что эта запись неимоверно дополняет наши знания об отношении Рубцова к поэзии Тютчева. И как важно здесь и стороннее вроде: о поэте-коньюнктурщике, о человеческом пути, профессионализме!

Несколько предложений, а они нам чётко проставляют акценты: Н.Рубцов всеобъемлюще знал Тютчева и ценил его лирику, её многообразность.

Это так же важно для нас, как важно знать и помнить, что чаще всего Н.Рубцов читал друзьям и знакомым стихотворение Ф.Тютчева "Брат, столько лет сопутствовавший мне..." Это общеизвестный факт. Оно написано поэтом 11 декабря 1870 года, то есть 155 лет назад.

Брат, столько лет сопутствовавший мне,
И ты ушёл, куда мы все идём,
И я теперь на голой вышине
Стою один, – и пусто всё кругом.

И долго ли стоять тут одному?
День, год-другой, – и пусто будет там,
Где я теперь, смотря в ночную тьму
И – что со мной, не сознавая сам...

Бесследно всё – и так легко не быть!
При мне иль без меня – что нужды в том?
Всё будет то ж – и вьюга так же выть,
И тот же мрак, и та же степь кругом.

Дни сочтены, утрат не перечесть,
Живая жизнь давно уж позади,
Передового нет, и я, как есть,
На роковой стою очереди.

Редкое по драматизму даже и для Тютчева стихотворение.

В эти же последние месяцы жизни Николай Рубцов читает друзьям "Усталость" А.Блока и другие стихотворения с трагическим ощущением замкнутости жизни, её завершённости. Трудно представить его в эти месяцы читающим "Весенние воды" Тютчева...

Только в отличие от других ничего пророческого я не вижу в выборе читаемого Н.Рубцовым, как и в самих "прощальных" стихотворениях поэта: это ясное и твёрдое осознание свершаемого. Оно явственно вытекает из его поведения, настроения, здоровья в последние два года жизни. Из его устных высказываний, реплик, писем, таких вот крупных и ярких акцентов, как чтение именно "Усталости" Блока и приведённого стихотворения Тютчева.

Чему тут дивиться и с широко раскрытыми глазами совсем не глубоко "охать и ахать" по поводу! Всё понимал и осознавал поэт.

Кстати, может быть, будущему исследователю дадут ощущение родства поэтов (больше, чем сама поэзия их) многочисленные письма Ф.И.Тютчева, особенно после его возвращения в Россию, приездов в Овстуг. Например, сквозной темой писем жене и друзьям становится тема "края безлюдного". Только в сороковые годы Тютчеву в полной мере открывается масштаб России, её "безлюдье", ощущение потерянности, растворённости человека в неизмеримых пространствах Родины. Такое чувство было, конечно, значительно обострено долгим пребыванием Тютчева-дипломата в Европе, с её кучностью, теснотой, городами, дорогами... Вот откуда в его поэзии того времени впадание в "невольное забвение", в забытьё. Вот откуда так много таких рубцовских вечеров, полумглы, теней, мрака, ночи, тумана, сумрака.

Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья –
Жизнь отошла – и, покорясь судьбе,
В каком-то забытьи изнеможенья,
Здесь человек лишь снится сам себе.

Какое русское чувствование! И дороги Рубцова практически безлюдны. И его пространства прокрикиваются напрасно. "Зовёшь, зовёшь... Никто не отзовётся..." – читаем мы в "Осенних этюдах". А дальше в них же ещё более близкое Тютчеву: "Исчезнет даже память о тебе". Пейзаж "безбрежной тишины и забытья". Забытья... Одно из самых ключевых слов и в лирике Ф.Тютчева.

И в одном из самых выдающихся стихотворений Н.Рубцова – "Старой дороге" – даже являющиеся нам поэтом "верховые" мыслятся былинными, вестниками прошлого, былого. И как снова не вспомнить Тютчева:

Здесь великое былое
Словно дышит в забытьи...

Есть немало общего и в возвращениях Тютчева в Овстуг, а Рубцова в Никольское. То общее, что переживается всеми нами при лицезрении "родного пепелища и отеческих гробов" после долгой с ними разлуки. Многие лирические шедевры пишутся ими в дороге на духовную родину или навеяны ей, памятью о ней.

В письме к жене Тютчев пишет: "Перед глазами у меня старая реликвия – дом, в котором мы некогда жили и от которого остался один лишь остов, благоговейно сохранённый отцом для того, чтобы со временем, по возвращении моём на родину, я мог бы найти хоть малый след, малый обломок нашей былой жизни... И правда, в первые мгновенья по приезде мне очень ярко вспомнился и как бы открылся зачарованный мир детства, так давно распавшийся и сгинувший... Но... обаяние не замедлило исчезнуть, и волнение потонуло в чувстве полнейшей и окончательной скуки".

И дальше Тютчев пишет об остром желании "заполнить пропасть и снова связать цепь".

Рубцов, судя по стихотворениям, письмам и воспоминаниям, не так драматично переживал разрыв времён. Своё житейски горькое детство, в сиротстве и лишениях, он вспоминает как "праздник", как "славное время"... Есть слёзы по ушедшему лучшему времени, но нет тютчевского разрыва времён, очень нешуточного, трагически воспринимаемого. Разве только в "Купавах" явственно проступает горчинка такого разрыва...

Вот снова игры юности, любви
Я вижу здесь... но прежних не увижу.

А в "Старой дороге" Николай Рубцов в воодушевлении соединяет цепь времён. Редкое для похудения эта ликование, близкое к восторгу:

Здесь каждый славен –
                мёртвый и живой!
И оттого, в любви своей не каясь,
Душа, как лист, звенит, перекликаясь
Со всей звенящей солнечной листвой,
Перекликаясь с теми, кто прошёл,
Перекликаясь с теми, кто проходит...

Тютчев же воспринимает разрыв времени как "небытие". Провидя себя в прошлом ребёнком, он характеризует его "бедным призраком, немощным и смутным". Рубцов же не теряет с былым "смертную связь". Я не вижу нигде у него примет такой утраты. Другое дело – сожаление об утраченной красоте, "погибших церквях".

Этот парадокс между "славным временем" детдомовца Коли Рубцова и "местами немилыми, хотя и родными", дворянина и дипломата Тютчева мог бы тоже стать предметом отдельного размышления.

Но в итоге над тем и другим светят одни и те же "бессмертные звёзды", "звёзды полей".

Тихой ночью, поздним летом,
Как на небе звёзды рдеют,
Как под сумрачным их светом
Нивы дремлющие зреют...
(Тютчев, "Тихой ночью...")

Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
(Рубцов, "Звезда полей")

Да, я радуюсь каждому эху в творчестве Тютчева и Рубцова. Вот промелькнула у предшественника строчка "Из края в край, из града в град" и тут же отозвалась во мне стихом "Последнего парохода" Рубцова: "В леса глухие, в самый древний град..." Причём и у того, и другого эти строки повторяются, утверждаются.

Прочитал у Тютчева в стихотворении "День вечереет, ночь близка" такие строчки: "Но мне не страшен мрак ночной..." – и повторяю про себя из "Зимовья на хуторе" Рубцова:

Мне хорошо в моей пустыне,
Не страшно мне, когда темно.

А при полноте текста и приближении к нему стихотворения видятся ещё роднее, родственнее.

Из почти не различимой в деталях, но могучей классической основы – в том числе и поэзии Фёдора Ивановича Тютчева, – встают мощные побеги лучших стихотворений Николая Михайловича Рубцова – "всегда первозданные"!

Николай Рубцов. Дорожное

Лирика Рубцова, как кровеносной системой, пронизана движением. Её артерии – волоки, тропы, дороги и пути, речки, озёра, каналы, моря... И даже – "просторы вселенной", и даже – "тысячи земель"! Около шестидесяти стихотворений сборника "Подорожники" включают в себя дорожную тему, а в её кровеносной системе в свою очередь обнаруживаются самые различные смыслы и настроения. Поражаешься тому, как необыкновенно богата, разнообразна оркестровка ветра движения, который гнал поэта "по всей земле, по сёлам и столицам"!

Поэзии Николая Рубцова не присуща статика. Всё лучшее постигается через явное или неявное непостоянство, хрупкость, беспокойное или гармоничное движение, через дорогу в её глубоком символическом звучании, в многозначности и многоликости. Спрятавшиеся порывы ветра в "тихих" элегиях поэта готовы вот-вот вырваться наружу. Непогода, смятение, томящее чувство пути – в зыбком дворике стихотворения, в его пленительном кратком покое. Тревожное шевеление непокоя даёт покою пронзительную силу "чудного мгновения". Силы "дней непогоды" живы, они на секунду усмирены властью поэтического слова. Но сквозь "скелет" того или иного стихотворения просвечивает грозная турбулентность мира. Поэт кладёт в свои стихотворения закладки-напоминания о ней. Они пестрят в его книжках, шевелятся, напоминают о себе и возносят краткую "светлую печаль" на немыслимую высоту благодати.

Многие стихотворения Рубцова томятся предчувствием дороги. Сложное это у поэта чувство... Зов дороги часто сильней воли лирического героя. Какая-то злая фатальная сила приговаривает его к вечному странничеству. Не случайно поэт сравнивает себя в "Дорожной элегии" с острожником, приговорённым к бродяжничеству, влачению "без света, без друга". А в стихотворении "Привет, Россия!" не поддающаяся рациональному объяснению мучительная доля пилигрима "списывается" на ветер! Как будто... И ветер не несёт – он гонит, от толкает в дорогу. Это внятно нам, конечно, и через наработанные веками поэтические штампы, условные формы, идиомы: ветер в паруса, ветер странствий, ветер перемен, ветер в голове... Но у Рубцова ветер – сила едва ли порой не одухотворённая, и уж точно порой мистическая. Тоже, правда, не ново в поэзии: вспомните Тютчева, Блока. Но ни у кого из поэтов стихия ветра так постоянно не соотнесена с зовом дороги, мучительным или радостным её томлением... И даже если нет движения – оно как бы простреливается внутренним взором героя, как, например, в стихотворении "Памяти матери":

Вот он и кончился,
                                покой!
Взметая снег, завыла вьюга.
Завыли волки за рекой
Во мраке луга.

Сижу среди своих стихов,
Бумаг и хлама.
А где-то есть во мгле снегов
Могила мамы.

Там поле, небо и стога,
Хочу туда, – о, километры!
Меня ведь свалят с ног снега,
Сведут с ума ночные ветры!

Но я смогу, но я смогу
По доброй воле
Пробить дорогу сквозь пургу
В зверином поле!..

Кто там стучит?
Уйдите прочь!
Я завтра жду гостей заветных...
А может, мама?
Может, ночь –
Ночные ветры?

Даже внешне лишённые человеческого пути, рубцовские стихотворения в глубине своей грезят дорогой. В образе дороги может воплощаться мечта по другой, лучшей жизни, которая, однако, порой приобретает характер острой боли, потому что уже невозможна почти, потому что не хватает уже воздуха и света, не хватает воли жить. Нестерпимо хочется покоя. Хочется изжить в себе чёрного человека; и тогда дорога обретает образ напрасного, призрачного блуждания.

В минуты музыки печальной
Я представляю жёлтый плёс,
И голос женщины прощальный,
И шум порывистых берёз,

И первый снег под небом серым
Среди погаснувших полей,
И путь без солнца, путь без веры
Гонимых снегом журавлей...

Давно душа блуждать устала
В былой любви, в былом хмелю,
Давно понять пора настала,
Что слишком призраки люблю.

Но всё равно в жилищах зубки –
Попробуй их останови! –
Перекликаясь, плачут скрипки
О жёлтом плёсе, о любви.

И всё равно под небом низким
Я вижу явственно, до слёз,
И жёлтый плёс, и голос близкий,
И шум порывистых берёз.

Как будто вечен час прощальный,
Как будто время ни при чём...
В минуты музыки печальной
Не говорите ни о чём.

Первое дорожное мерцание здесь в слове "прощальный" – одном из любимых поэтом. Грустное слово в контексте "музыки печальной"... И трудно нам отделить журавлиный полёт от пути человеческого. Строфа третья как бы выжита из невыразимой грусти второй. Поэтому блуждание – это не только то, что внутри, но и химеры жизненного пути человека, человека смертельно уставшего, ищущего покоя. Есть желание остановить "дорожную муку", но в вечности "часа прощального" содержится трагическая невозможность покоя. Закамуфлированное движение сопровождается на протяжении всего стихотворения печальной музыкой, вне времени, нескончаемой, как и мучительное сейчас движение. И музыка сама становится олицетворением неотступного ветра странствий. И тогда "жилища зыбкие" символизируют неустойчивость быта, покоя, и повелительное "попробуй их останови" сливается символически то ли со щемящим полётом "прославленных птиц", то ли с вечным тоже "блужданием души" – в себе и в пространстве...

Есть неразделимость человеческого и природного. Есть едва намечающееся – в порыве волнений! – движение вслед второму. Обнаружение в себе, в своей судьбе "древних страниц" человека природного, тайных и глубоких связей с внешним миром. Будят, зовут журавлиные крики, повелительно требуют от человека движения навстречу, внимания. А в его гениальных "Журавлях" явственно намечают и движение истории. Как страницы летописей, древних сказаний заставляют взволнованно биться наши сердца от соприкосновения с вечностью, так и высокий полёт журавлей "возвещает" увядание природы, пробуждая в нас мощное шевеление инстинктов, согласно связующих нас с миллионами прошедших поколений. В плаче журавлей и извечная тоска человека по небу, по бескрайним земным весям, по неизведанному. Путь журавлей и путь человеческого сердца едины в стихотворении.

В эпитете "высоких", конечно же, содержится и смысл, не связанный с высотой полёта. И поэт сам определяет в стихотворении дополнительную окраску эпитета, называя журавлей "гордыми и прославленными птицами". Вечное движение природы и трепетное следование за ней поэтического человеческого сердца оттеняется и словами "предназначенный", "сказанье", сочетаньем "сказанье древних страниц". И мы неизбежно испытываем дыхание исторического, вечного движения, а не только географического пространства...

Гордый полёт журавлей связывает времена и поколения, вынуждая согласно биться сердца, согласно чувствовать "забытость болот и утрату знобящих полей". Изъятые из полёта и рыдания-плача, они делают сиротливыми "душу и природу". Поэт акцентирует остановку движения повелительным "молчи!". Но мы становимся жгуче причастны к тайне журавлиного полёта. И это особенно ощущается в императиве последнего четверостишия, в его ломаном, волнующем синтаксисе, в повторах...

Обретение покоя в лирике Рубцова вызывается нередко перепутьем, вынужденным гостеванием. Это только временная передышка. Оттого в ней столько глухой тревоги, даже испуга. Везде почти это только точка пути – пункт между А и Б. Крайне аскетично выглядит это временное пристанище и бытие в нём. Вокруг него бушуют едва ли не инфернальные силы: воет ветер, стонет метель, стучат ставни, словно в душу заглядывает тёмный зрачок окна... Хрупкий островок. Спасительную и краткую передышку посреди "звериных дорог" Рубцов выразил гениально. Как правило, это ночь.

"Листья осенние", "На ночлеге", "Сосен шум", "Зимовье на хуторе", "Русский огонёк", "Бессонница" и некоторые другие стихотворения явственно указывают на лирического героя как "случайного гостя". Но таковая случайность несёт в себе взрывчатый материал для обострённого чувствования, она сама – преддверие творчества. И в итоге она опоэтизирована. И – о Господи! – какими испытаниями достаются эти ночлеги, отдыхи, сны! Сколько в них внутреннего напряжения! Кажется, что молнии, грозовые раскаты, "плеск и скрип парома", крики, огни и тьма из детского переселения в мир детдома никогда уже не оставят поэта. Но и спасибо тем далёким грозовым прочеркам его судьбы: они мощно, рельефно вырезали его будущий поэтический мир – чёрно-белый в своей основе, выразительнейшие, как лучшие графические работы, офорты.

Лошадь белая в поле тёмном.
Воет ветер, бурлит овраг,
Светит лампа в избе укромной,
Освещая осенний мрак.

Подмерзая, мерцают лужи...
"Что ж, – подумал, – зайду давай?"
Посмотрел, покурил, послушал
И ответил мне: – Ночевай!

И отправился в тёмный угол,
Долго с лавки смотрел в окно
На поблекшие травы луга...
Хоть бы слово ещё одно!

Есть у нас старики по сёлам,
Что утратили будто речь:
Ты с рассказом к нему весёлым –
Он без звука к себе на печь.

Знаю, завтра разбудит только
Словом будничным, кратким столь.
Я спрошу его: – Надо сколько? –
Он ответит: – Не знаю, сколь!

И отправится в тот же угол,
Долго будет смотреть в окно
На поблекшие травы луга...
Хоть бы слово ещё одно!..

Ночеваю! Глухим покоем
Сумрак душу врачует мне,
Только маятник с тихим боем
Всё качается на стене,

Только изредка над паромной
Над рекою, где бакен жёлт,
Лошадь белая в поле тёмном
Вскинет голову и заржёт...

Если взять и выписать все глаголы движения, связанные с лирическим героем поэзии Николая Рубцова, то мы увидим некоторый перевес экспрессивных форм. Экспрессия может быть выражена лексическим содержанием динамического слова: мчался, несёмся, взбегу, вырвались. Во-вторых, повелительной формой или императивом неопределённой формы глагола: пускай уносит, хватит шляться... В-третьих, повторами: плыть, плыть, плыть... Это может быть и некая улавливаемая градация: и проснусь, и уйду, и уеду... Но даже если сказуемое достаточно (или совсем) нейтрально, оно включается в контекст непокоя, "дней непогоды" и невольно насыщается атмосферой тревоги: "Я шёл, свои ноги калеча". Вот вроде совсем мирное: "сошёл и пошёл пешком", но дальше: "в зверином поле", и эпитет изменяет настроение сказанного. И разве нейтрально звучит стих: "влачусь, как острожник"?..

Главным носителем рубцовской экспрессии движения является глагол "мчаться". Подпирают его формы "нестись", "бежать", "гнать" и производные от них.

Их употребление связано у поэта, прежде всего, с вовлечением поэтического вещества в детские переживания, воспоминания. Сама динамика, внутренний рисунок порывов связаны с непосредственными, естественными проявлениями души, так присущими именно детям. Но и взволнованность взрослого лирического героя обнаруживает живость, сохранность в душе поэта способности к простодушию, непосредственности, даже наивности. Способности к порыву, к мальчишескому проявлению чувства – в его стремительности, в его взволнованной экспрессии движения: "Взбегу на холм и упаду в траву", "И опять весёлый и хороший я умчусь в неведомую даль", "К табуну с уздечкою выбегу из мрака я...", "Топ да топ от кустика до кустика..."

Открываем сборник "Подорожники" и уже в первом стихотворении находим бегущего рубцовского мальчишку:

И быстро, как ласточка, мчался я в майском костюме
На звуки гармошки, на пенье и смех на лужке...

Вот такое чудное дитя – стремительное, лёгкое, весёлое, осиянное "майским костюмом" природы. Красивая метафора!

Скажу, что нигде я не ощущал духовным зрением этого мальчишку так, как на его малой родине (настоящей!) – Николе. Поэт не позволяет нам усомниться в этом, когда раз за разом роняет слова благодарности детству, Николе – духовной родине...

Вот первые смутные знаки выхода в мир, с полюсами щемящей радости и тревоги, согревающего и холодного. В стихотворении "Детство" путь открывается читателю беспокойными вспышками света, звуков, движения – тревожной какофонии:

Я смутно помню
Позднюю реку,
Огни на ней,
И скрип, и плеск парома,
И крик "Скорей!",
Потом раскаты грома
И дождь...

Но это потом. А пока матушка жива. Они в Няндоме, с сёстрами и братьями, с отцом.

"Первый свой выход в мир городских переулков осуществит он на третьем году. От Советской улицы – к улице Володарской. Таким маршрутом пропутешествует, преследуя беленького щенка. Но щенок побежит, уводя его с каждым шагом всё дальше и дальше. Он его не поймает, хотя и бросится следом за ним в придорожную рощицу краснотала, где заблудится и, заплакав, усядется на пенёк, а потом, разморённый, свернётся калачиком и уснёт", – читаем мы в воспоминаниях Сергея Багрова.

Детдомовское же будет отдаваться в стихах стремительным движением "взволнованного, сильного и юного" героя, осенённого звёздами, "пением детского хора", "освещённым снегом", полётом вороной лошадки, мелодией волшебной какой-то свадьбы... А рядом и ласка, и вера в счастье, "в бессчётные детские годы", и "младенческий голос природы"...

Вспомни – о родина! – праздник на этой дороге!
Шумной гурьбой под луной мы катались играя,
Снег освещённый летел вороному под ноги.
Бег всё быстрее... Вот вырвались в белое поле.
В чистых снегах ледяные полынные воды.
Мчимся стрелой... Приближаемся к праздничной школе...
Славное время! Души моей лучшие годы.
Скачут ли свадьбы в глуши потрясённого бора,
Мчатся ли птицы, поднявшие крик над селеньем,
Льётся ли чудное пение детского хора, –
О, моя жизнь! На душе не проходит волненье...

Вся летучая кавалькада летучих слов здесь связана с детством, детским домом, Никольским.

Самые экспрессивные дорожные стихотворения Н.Рубцова – "Поезд" и "На автотрассе". Оба они тревожно динамичны. В обоих стихотворениях балансировка на грани грядущей катастрофы, которая, однако, там и там отводится в последний момент. Пульсация их тревожна. Сам лирический герой выглядит язычником, волей случая оказавшимся в поезде, грузовике. Он обнажённо, кожей чувствует гибельное движение. Острота переживания так велика, что ощущение почти полёта выходит за рамки только земного, как, скажем, происходит и в "Заблудившемся трамвае" Н.Гумилёва. Конечно, космическое и почти апокалиптическое чувствование стремительного движения среди Космоса выражали не одни они: примеров тому много.

У Владимира Попова есть стихотворение "На Архангельск поезд громыхает..." В его последней строфе есть близкие настроенческие строчки:

Вспыхнет огонёчек и погаснет,
Словно у Вселенной на краю...
Только одиноко и напрасно
Я в холодном тамбуре стою.

Мы и каждый в себе найдём подобные острые и тревожные воспоминания. И за нами "захлопывалась дверца" грузовика, и мы физически и болезненно ощущали развоплощение материальности поезда ли, самолёта среди бесконечных русских просторов, тьмы, таёжного мрака, оказываясь подвешенными в "дебрях мирозданья", теряя вдруг опору "зелёной и душистой" земли. Не правда ли?

Лирический герой Рубцова умещает в себе в этом грозном движении "жуткое и радостное сердцу". Это игра не только поезда "с лязганьем и свистом", ночной автотрассы с каким-то почти звериным чувством дороги, но "характер самой человеческой жизни", роковой полёт "над кюветом" "перед самым, может быть, крушеньем". Это предельное взвинченное, напряжённое отображение в образах стихотворений собственной судьбы, её гибельности, катастрофичности, о чём часто говорил поэт в последние годы.

Поэтому оба стихотворения предельно насыщены нервными, беспокойными эпитетами: "зловещая трасса", "суровая быль", "грозная ночь", "глаз огненный"... То же касается и экспрессивных существительных: грохот, вой, лязганье, свист, крушенье, тьма, леший, напряженье, ветер, мат, мрак, ночь...

Стихотворения стоят неким особняком в лирике поэта, потому что даже в его мистических стихотворениях нет этого движущегося к гибельному краю мира. В них ("Памяти матери", например, или в "Бессоннице") прежде всего нервическая подвижность самого лирического героя, его мотивированные страхи, предельно заострённые чувствования.

Здесь же дышит мирозданье и сам поэт "как есть загадка" его. Здесь – сама Земля, несущаяся "среди миров в мерцании светил".

Не любитель сознательно накачивать стихотворение чем бы то ни было, Рубцов в "Поезде" до скорости света разгоняет звон глаголов, ритм движения, строя, в общем-то, космический разгон на базе одно глагола "мчаться", формы которого семь раз подталкивают друг друга в ненасытном движении "с полным напряжением". Ему пособляют и другие глаголы ("понеслись", "вылетает", "подхватил", "понёс"), повторы тревожащих существительных...

Гибельная стремительность такова, что явления вне поезда теряют инициалы, приметы, узнаваемые черты:

Поезд мчался с прежним напряженьем
Где-то в самых дебрях мирозданья,
Перед самым, может быть, крушеньем,
Посреди явлений без названья...

После персонификации движения поезда как нечистой силы ("леший", "глазом огненным сверкая") торможение срабатывает в нас не сразу, несмотря на резкий срыв поэтом стоп-крана: "Но довольно!" – и его наивно-охранительный вопрос:

И какое может быть крушенье,
Если столько в поезде народу?

Своеобразная символика стихотворений Николая Рубцова открывается тоже в пути, в дороге, в движении. В статике и покое её практически нет. Если мы вообще найдём подобные стихотворения у Рубцова. Даже сомнамбулическое "В горнице", в его множащихся, колышущихся видениях-грёзах явственно включает приметы пути и его излюбленный символ: "лодку на речной мели". Да, знаменитое "В горнице" тоже тоскует будущей дорогой... Но символы его с налётом сна, тепла, покоя. И стремление к пути не тревожит, не беспокоит нас. Сладкая дрёма царит в настроении шедевра. Дремлющая тень и ночная звезда, сон и покой властвуют в нём. Они неизбежно вымывают в нас движение, оно закрывает глаза и спит, хотя внешне обнаруживает себя...

... Пожалуй, "Ферапонтово" наделено редкой мерой гармонии и покоя. Движение в нём приятно слуху, как тихий шёпот ночного ручья. Оно вырастает из грёзы и молитвы. Оно естественно, как "трава, как вода, как берёзы". "Диво дивное в русской глуши" является русскому человеку как будто без труда, без стука топоров, без человеческих голосов. Оно – чудо, сказка, как пушкинское явление красоты! Настоящая красота, как и лучшие стихотворения Николая Рубцова, лишена всякого намёка на делание, ремесленничество. В святости нет суеты, а признаки труда и пути утишены. Красота Божья, красота места, красота души человека-творца сливаются в "Ферапонтово" неразделимо. В "Ферапонтово" тишине, покою, святости ничто не противостоит.

Движение же вскрывает для поэта единство прошедшего, настоящего и будущего. И в этом случае символика, видения, грёзы, прозрения зримо проявляют себя. Вглядитесь в грандиозные, лучшие стихотворения поэта: "Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны...", "Видения на холме", "Старая дорога", "Русский огонёк", – и они подтвердят вам всё сказанное мной. И холмы рубцовские, и взбегания на них, и летящий всадник над ними символичны прежде всего. Они – мощная перспектива, "обзорная площадка", с которой открывается Русь, Россия и её история, её прошлое, настоящее и будущее. Они, холмы, конечно, условный символ настоящего. Как автору "Слова о полку Игореве..." с высоты птичьего полёта открывается Русская земля, так и Рубцову нужно вознесение на холм, парение над землёй, чтобы остро пережить судьбу России, прозреть её будущее. Холмы России – поэтическая база, странная и загадочная его ойкумена, откуда поэт транслирует свои лучшие прозрения прошлого и будущего.

И если даже холмы являются нам в настоящем лирического героя, они всё равно придают особый аромат написанному. Например, в стихотворении "Седьмые сутки дождь не умолкает" невольно отзывается нам библейское, ветхозаветное:

Безжизненная водная равнина
И небо беспросветное над ней.

И первый же стих отсылает нас к сакральной библейской цифре: "Седьмые сутки дождь не умолкает".

Да и вся воссозданная поэтом картина напоминает вселенский потоп. Холм, гора, косогор, высокий крутой берег... Они вызывают в душе лирического героя Рубцова необыкновенное волнение, рой чувств и мыслей.

Так в "Осенних этюдах" брожение по "косогорам родины" разряжается едва ли не гимном:

И только я с поникшей головою,
Как выраженье осени живое,
Проникнутый тоской её и дружбой,
По косогорам родины брожу
И одного сильней всего желаю –
Чтоб в этот день осеннего распада
И в близкий день ревущей снежной бури
Всегда светила нам, не унывая,
Звезда труда, поэзии, покоя,
Чтоб и тогда она торжествовала,
Когда не будет памяти о нас...

Чем не поэтический манифест? И что-то завещательное в нём, как в пушкинском "Памятнике", не правда ли...

В орбиту чувств лирического героя стихотворения "Наслаждаясь ветром резким..." тоже входят крайне эмоциональная палитра слов: грусть, слёзы, радость, волнение, любовь, счастье, покой, святость, невесёлых... И опять это связано с "холмами отчизны":

Наслаждаясь ветром резким,
Допоздна по вечерам
Я брожу, брожу по сельским
Белым в сумраке холмам.

Поэтому слово "холм" в лирике Рубцова формируется в своеобразный символ, необыкновенно расширяющий временное пространство его поэзии и катализирующий сильные, укрупнённые чувства, переживания. И в подножии рельефной заострённости ("холмистости") ряда стихотворений глубокая тревога и едва ли не восторженная уверенность, позолота старины и эпические картины настоящего, слёзы и радость, упреждение и молитва.

Тонкое переплетение видений, грёз, символов, снов, заклинаний с настоящим делает эти шедевры необыкновенно глубокими, многослойными.

Будущее в этих трёх стихотворениях разнохарактерно. Оно проявляет для нас и разно настроенческие векторы лирического героя: заклинание в стихотворении "Я буду скакать...", утверждение – в "Старой дороге", обережение (предупреждение, провидение) – в "Видении на холме". Живописные холсты связующих времён порой зыбки, как отражение облаков в подвижной глади вод. Они наплывают друг на друга, переходят одно в другое. Иногда они, скорее, видения, чем приметы, скажем, настоящего.

То по холмам, как три богатыря,
Ещё порой проскачут верховые,
И снова – глушь, забывчивость, заря,
Всё пыль, всё пыль да знаки верстовые...

Вот где здесь чёткий отпечаток времени? Его нет. И это по-своему прекрасно, потому что временная перспектива зыблется и становится оттого глубокой, притягательной, таинственной.

А всадник в поэтической "симфонии" "Я буду скакать..."? "Таинственный всадник", "неведомый отрок"... Балладный и одновременно сказочный, фольклорный образ. Не без высокой мистики! Символ, придающий стихотворению широчайшее обобщение ближайших нам десятилетий России. Мощные, эпические, тревожные строфы. Всё в них есть: гордость, боль, заклинание, тревога, радость, грусть, сострадание, пафос...

Поэт наверняка осознавал, что дорога, путь вдыхают в его стихотворения особую силу. Стремясь время от времени к покою, к оседлости, он тут же и отвращался от них, остро чувствуя губительность их для себя, своей музы.

На тёмном разъезде разлуки
И в тёмном печальном авто
Я слышу печальные звуки,
Которых не слышит никто...

Горьки встречи и расставания Рубцова! Как и дороги его... "Дорожная мука" и "грустное таинство" расставания – лейтмотив его стихотворений. Щемящая, совсем не радостная нотка их задана поэтом ещё в 1957 году в его стихотворении "Воспоминание", посвящённого им брату:

Помню, луна смотрела в окно.
Роса блестела на ветке.
Помню, мы брали в ларьке вино
И после пили в беседке.

Ты говорил, что покинешь дом,
Что жизнь у тебя в тумане,
Словно о прошлом, играл потом
"Вальс цветов" на баяне.

Помню я дождь и грязь на дворе,
Вечер тёмный, беззвёздный,
Собака лаяла в конуре
И глухо шумели сосны...

Какое рубцовское, осеннее: "дождь и грязь", "в тумане", "вечер тёмный беззвёздный". В каждой строке раннего этого стихотворения виден будущий сложившийся Рубцов. Грозен и тревожен путь к друзьям, к дому, близким. Радостны и пленительны краткие встречи и печальны расставания. Да и в самих этих тайных вечерях друзей таится уже, созрело зерно разлуки, зерно близкого и тревожного одиночества: "Повеселились с грустными глазами". Заметьте: светел и возвышающ безлюдный пейзаж, а трагические нотки вносит присутствие родных людей, друзей.

Вот в "Старой дороге", населённой призраками пилигримов, "прошедших поколений", воображаемых, почти сказочных всадников, душа поэта светла. Она, "как лист звенит, перекликаясь, со всей звенящей солнечной листвой". В одиноком пути до Устюга "через город Тотьму и леса" у поэта – "неплохая в жизни полоса!" Только, пожалуй, как исключение, в "Дорожной элегии" – "страшно немного без света, без друга"... Покоя, внутренней гармонии не хватает даже рядом с "хорошим давним другом" ("Зелёные цветы").

В шумном празднике, в редкой, порой внезапной дружеской встрече поэт слышит "печальные звуки, которых не слышит никто". Это – ведущая мелодия встреч-расставаний.

Когда опять на мокрый дикий ветер
Выходим мы, подняв воротники,
Каким-то грустным таинством на свете
У тёмных волн, в фонарном тусклом свете
Пройдёт прощанье наше у реки.

Согласитесь, зябко и душу словно прищемили. Действительно, как в тайной вечере... Последнее что-то переживаем и мы вместе с поэтом.

Так же, по сути, трагичны или печальны встречи с любимым человеком:

Поздно ночью откроется дверь.
Невесёлая будет минута.
У порога я встану, как зверь,
Захотевший любви и уюта.

Не случается встречи... и лирический герой уходит в тягостное, жутковатое, лесное, мрачное, тревожное... Уходит "неприкаянный". И в мыслимой встрече в "Прощальной песне" о том же:

Ты не знаешь, как ночью по тропам
За спиною, куда ни пойду,
Чей-то злой, настигающий топот
Всё мне слышится, словно в бреду.

Да и в возвращении любимой в родной дом: "в мокрых вихрях столько блажи, //столько холода в пейзаже //с тёмным домом впереди".

А при каких исключительных обстоятельствах происходят эти встречи-расставания! Иногда лирический герой на грани жизни и смерти, как в "Русском огоньке", например: "Один живой в бескрайнем мёртвом поле!" И вот, кажется, везёт, подхватывают тебя проезжающие машины, но: "Какая зловещая трасса! //Какая суровая быль!"

Поэтому-то мне и "мерещится всюду драма", отдают его короткие праздники вкусом тайной вечери...

Да, сюжет "встречи-расставания" один из ключевых в лирике Рубцова. Чаще – расставание. Или встреча, которая обязательно идёт к прощанию. Чаще во мраке и под дождём, в дни "осеннего распада". Света нет. Отъезд, отплытие, как правило, связаны или с побегом "из скучного дому", от "смятенья и тоски", или иллюзорной почти попыткой воскресить в душе "картины отроческих лет". Рубцов – певец щемящих сердце расставаний. Веселье его встреч "с грустными глазами". Без личного опыта переправ, паромов, "огней вдоль по берегу", хмурых матросов, продутых ветрами дебаркадеров, одиночества и неизвестности грядущей среди "серой воды" и "серого неба" трудно понять рубцовское "родней и больней"... Как точно о лучшем в жизни!.. Родного без боли не наживёшь. У Рубцова же вообще пронзительная, адажийная нота отплытия! Как прыжок из мира в мир. Как будто Харон в ладью соломку стелет... Только не знаешь, в какую сторону плывёшь, в чей мир! Захлопали лопасти парохода, задрожала пристань, иссякает береговой огонёк: "Как ты, милая, там, за берёзами?"

Восклицательное прощание, оно почти всегда:

– Как далеко уплыву я из скучного дому!

– Я уплыву за Вологду-реку!

– Пароход загудел, возвещая отплытие вдаль!

Такая пронзительность расставаний рождалась личной судьбой – скитальческой, вечным движением в "неизвестность", "холодом и грустью" северных просторов ("окрестностей", как любил говорить поэт), неустроенностью нашего быта вообще: он аскетичен и неприютен у вод Рубцова, да и в моей памяти в точности такой же.

Какой томительный и спасительный огонёк мерещился поэту впереди, в тумане, дожде и мраке?

Вижу его тоскующий пронзительный прищур: "Может, прежнее счастье мелькнёт впереди?"

Самым страшным было для поэта – привычка, однообразие. Вот как почти восторженно начинается одно из стихотворений:

Прекрасно небо голубое!
Прекрасен поезд голубой!
– Какое место вам? – Любое.
Любое место, край любой.

Опять в порыве к пути, ей-богу, что-то мальчишеское. Да и эту несерьёзность он и сам дальше, по стихотворению, называет "игрой". Но мотивы срывания, бегства, "игры" совсем-совсем не шуточны:

Ещё волнует всё, что было.
В душе былое не прошло.
Но слишком дождь шумел уныло,
Как будто всё произошло.

И без мечты, без потрясений
Среди одних и тех же стен
Я жил в предчувствии осеннем
Уже не лучших перемен.

Нет, не дано было поэту "плениться хоть на миг семейственной картиной", застыть среди четырёх стен, обрасти бытом и привычками, жить без потрясений. Никаких "как бы и если"! Одним из самых сильнейших катализаторов его творчества была дорога, какой бы тяжёлой она ни была. Но – чтобы обязательно было возвращение на родину: она опора, она вынашивает и воплощает его дорожные волнения в пронзительные строчки! И пусть – "я не верю вечности покоя!" – но именно в минуты покоя, "светлой печали" оттачивались незаметно для всех окончательные варианты тех или иных стихотворений. И чаще всего в его родной деревне – Николе.

Прости, – сказал родному краю, –
За мой отъезд, за паровоз.
Я несерьёзно. Я играю.
Поговорим ещё всерьёз.

Мы разлучаемся с тобою,
Чтоб снова встретиться с тобой.
Прекрасно небо голубое!
Прекрасен поезд голубой.

Рубцов умел, в общем-то, интимный пейзаж, что тут вот, под рукой, наделить в итоге пространством вёрст и земель, и объёмом времени – исторического времени.

Попадает на глухое и заброшенное сельское кладбище, а гимн его любви к месту, "где каждый смертный свято погребён", простирается на "тысячу земель", "по всей земле".

Звезда полей, свет её назначен "для всех тревожных жителей земли".

Лесной хуторок доброго Фили и его бескорыстное и непритязательное бытование выводят к миру справедливому.

Рубцов почти всегда благородно и благодарно сшивает пространство малой родины с её необъятными просторами, никогда не впадая в эгоизм единичного созерцания, как бы всегда имея в сердце своём других людей и другие земли, им сочувствуя, о них думая, заботясь.

Полёт его прославленных журавлей обнимает всю Русь. "Бессмертные звёзды" мерцают для всех.

Необыкновенно хорош, человечен такой расклад его поэзии: от малого, личного – к общему, всерусскому и даже всечеловеческому.

Пленительно, волнующе сочетание в его стихотворениях милых деталей русского бытия с их мощным убеганием в исторические дали, в "пыль веков".

Бесконечно укрепляют такое свойство Рубцовской поэзии бесчисленные дороги, пути, тропы, трассы, речки и моря, мосты и переправы, пароходы и поезда, телеги и машины.

Всегда почти есть сильный, ощутимый вектор Пути, открывающий мыслящееся пространство, объём Родины, её души, духа!

И даже если ничего такого нет, что внешне увеличивало бы просторы и нашу сопричастность общей нашей Земле и Судьбе, России, Руси, то сила простых и магических слов такова, что она всех нас делает детьми, счастливыми пленниками картин, воссозданных поэтом:

Школа моя деревянная!..
Время придёт уезжать –
Речка за мною туманная
Будет бежать и бежать.

И мы все оказываемся в ласковом и печальном объятии личных (и всё-таки во многом общих!) воспоминаний.

"Спасибо, скромный русский огонёк..."
История шедевра и дома-музея одного стихотворения

Стихотворения Николая Рубцова с годами укрепляются архивными документами, воспоминаниями, исследованиями литературоведов и филологов.

Так рождаются истории тех или иных рубцовских шедевров. Так было и со стихотворениями русских классиков. По отдельным из них писались большие статьи-исследования и даже книги. Вспомним, скажем, пушкинские "Я помню чудное мгновенье...", "Памятник", блоковскую "Незнакомку", поэму "Василий Тёркин" Твардовского, исследование по которой в несколько раз превышает само легендарное произведение...

Словом, примеров таковых – множество.

Сегодня же мы поговорим о выдающемся стихотворении "Русский огонёк". Я уверен, что его блистательная история станет увлекательной, прекрасной темой для урока в старших классах школы.

В работе я опираюсь как на свои находки и чувствования, так и на исследования Леонида Вересова, документы и факты, на совсем недавние события, значительно обогатившие наши смысловые и чувственные границы в переживании рубцовского шедевра.

А история, жизнь наша подбрасывают и подбрасывают всё новые и новые "щемящие чудеса" вокруг этого и других рубцовских стихотворений...

История "Русского огонька" началась в первых числах ноября 1963 года. Студент Литературного института имени Горького решил отправиться на несколько дней (ноябрьские праздники) в село Никольское Тотемского уезда, где он жил и учился в детском доме, где его ждали Генриетта Меньшикова и дочка Лена. Добираться в то время до Николы было нелегко. Заключительную часть пути нужно было идти пешком. Одинокий путник, глушь, беззвёздное небо и ударивший вдруг мороз. А впереди больше 20 километров. Ночь. Пальто и ботинки на поэте были не по сезону.

"Я шёл, свои ноги калеча,
Глаза свои мучая тьмой", –

писал он в другом стихотворении. Вряд ли лучше было ему и в те страшные часы пустынной дороги, в одиночестве, среди лесного мрака и холода.

И в минуты охватившего его отчаяния (мороз достиг 20 градусов) впереди Николай увидел огонёк. Обрадованный, он поспешил к светящемуся окошечку. Было где-то пять часов утра. Мария Ивановна Богданова принимала отёл. Не до сна было хозяюшке, работавшей ещё в совхозе "Никольский". Она тепло приняла продрогшего путника, напоила чаем, накормила и предлагала ему остаться до света. Но поэт, обогревшись, решительно шагнул во тьму: до родной Николы оставалось всего семь километров. По легенде, Мария Ивановна дала в дорогу тёплые валенки, которые поэт перекинул через плечо, а позже вернул оказией хозяйке...

Это случай и стал ключевым для написания шедевра.

Первый вариант шедевра Н.Рубцова "Русский огонёк" назывался "Хозяйка".

Как много жёлтых
Снимков на Руси!
Их вид порой грустнее эпитафий.
Как больно снова
Душу поразил
Сиротский смысл семейных фотографий!
Огнём, враждой
Земля полным-полна, –
И близких всех
Душа не позабудет!..
– Скажи, родимый,
Будет ли война?
И я сказал:
– Наверное, не будет.
– Дай Бог, дай Бог...
Ведь всем не угодишь,
Да от раздора пользы не прибудет!
И вдруг опять:
– Не будет, говоришь?
– Нет, – говорю, –
Наверное, не будет!
– Дай Бог, дай Бог...
И тускло на меня
Опять смотрела, как глухонемая,
И, головы седой не поднимая,
Опять склонясь,
Дремала у огня...
Что снилось ей?
Весь этот белый свет,
Быть может, встал пред нею
В то мгновенье?
Но я глухим бренчанием монет
Прервал её старинные виденья.
– Господь с тобой!
Мы денег не берём...
– Простите, что ж!
Желаю вам здоровья.
За всё добро расплатимся добром,
За всю любовь расплатимся
любовью...

"Казалось бы, вполне законченное произведение со своей неповторимой драматургией, и оно было опубликовано в таком виде в сборнике "Лирика" (Северо-западное книжное издательство) в 1965, в журнале "Октябрь" № 8 за 1964 год, в газете "Ленинский путь", Бабаево 23 января 1966 года", – пишет исследователь Рубцова, архивист Леонид Вересов.

Но зная вариант окончательный, невольно осознаёшь некую бескрылость "Хозяйки", её подвешенность, урезанность... Особенно чувствительно они проявляются в начале стихотворения. Николай Рубцов, конечно, остро чувствовал недостаточность масштаба "Хозяйки".

Тогда когда же и в связи с чем, с какими впечатлениями шедевр обрёл бесподобные вступление и финал? Вступление, без которого бы так не прозвучал символический финал – гимн русской доброй душе и без которого так остро не вошло бы в нас спасительное тепло русского огонька.

Однажды вечером мы с другом заговорили о возможности передачи книжек серии "Великие поэты" в местную библиотеку. Я что-то не очень охотно принял идею, потому что брал сборнички единичные, те, каких у меня не было до поры: Вийон, Чижевский, А.Григорьев, Кирсанов... Друг вынес книжку Алексея Апухтина. Я открыл наугад стихотворение "Отрывок" (из Мюссе), прочитал его вслух и сказал: "Какое рубцовское!" Вновь перелистнул страницы, прочитал название: "Огонёк". Пошутил: "Ну, это уж точно рубцовское!" А когда ознакомился с текстом, покрылся пупырышками от охватившего меня волнения. Отодвинул книжку и уверенно и с огромной радостью произнёс: "Рубцов знал, конечно же, это стихотворение. Не может быть такого неслучайного совпадения. Это ведь та же мощная перекличка через сто лет поэтов. Смотри-ка, написано ровно за сто лет до гибели Рубцова: 1871 год.

Дрожа от холода, измучившись в пути,
Застигнутый врасплох суровою метелью,
Я думал: лошадям меня не довезти
И будет мне сугроб последнею постелью...

Вдруг яркий огонёк блеснул в лесу глухом,
Гостеприимная открылась дверь пред нами,
В уютной комнате, пред светлым камельком,
Сижу обвеянный крылатыми мечтами.

Давно молчавшая опять звучит струна,
Опять трепещет грудь волненьями былыми,
И в сердце ожила старинная весна,
Весна с черемухой и липами родными...

Теперь не страшен мне протяжный бури вой,
Грозящий издали бедою полуночной,
Здесь – пристань мирная, здесь – счастье и покой,
Хоть краток тот покой и счастье то непрочно.

О, что до этого! Пускай мой путь далёк,
Пусть завтра вновь меня настигнет буря злая,
Теперь мне хорошо... Свети, мой огонёк,
Свети и грей меня, на подвиг ободряя!

Да, началу знаменитого варианта "Русского огонька" и его завершению мы обязаны в огромной степени "Огоньку" Алексея Апухтина. Влияние классического стихотворения XIX века усилило лирическую струю окончательного варианта и отзывается в нём не только внешне похожим сюжетом, но и сближением лексики, некоторых оборотов речи. Я абсолютно уверен, что обрамление "Хозяйки" условными первой и третьей частями состоялось благодаря стихотворению Апухтина.

Такое влияние, кроме очевидного родства стихотворений, нам подсказывают и воспоминания Бориса Чулкова. Именно в декабре 1964 года он, по просьбе Александра Романова, приютил у себя поэта. И именно Б.Чулков указал нам на имена авторов, которых перечитал в его библиотеке Н.Рубцов: Пушкин, Лермонтов, Блок, Есенин, Тютчев, Фет, Полонский, Майков, Апухтин... Теперь внешне посмотрим начало "Огонька" Апухтина и начало "Русского огонька". Я совсем не хочу утверждать, что именно зимой 1964-1965 годов (или чуть позже) стал оформляться окончательный текст.

Если мы прочитаем исследование литературного краеведа, писателя Леонида Вересова "Об "эпиграфе", ранних редакциях и редакторских правках великого стихотворения Н.М.Рубцова "Русский огонёк", то увидим, как Рубцов уходил, "избавлялся" от влияния апухтинского текста. Но обращение к разным вариантам затянет нашу историю. Да и без них вывод удивительного родства очевиден.

Дрожа от холода, измучившись в пути,
Застигнутый врасплох суровою метелью,
Я думал: лошадям меня не довезти
И будет мне сугроб последнею постелью...
Вдруг яркий огонёк блеснул в лесу глухом,
Гостеприимная открылась дверь пред нами,
В уютной комнате, пред светлым камельком,
Сижу обвеянный крылатыми мечтами.
Теперь не страшен мне протяжный бури вой,
Грозящий издали бедою полуночной,
Здесь – пристань мирная, здесь – счастье и покой,
Хоть краток тот покой и счастье то непрочно.
(Апухтин)

Погружены в томительный мороз,
Вокруг меня снега оцепенели!
Оцепенели маленькие ели,
И было небо тёмное, без звезд.
Какая глушь! Я был один живой
Один живой в бескрайнем мёртвом поле!
Вдруг тихий свет – пригрезившийся, что ли? –
Мелькнул в пустыне, как сторожевой...
Я был совсем как снежный человек,
Входя в избу, – последняя надежда! –
И услыхал, отряхивая снег:
– Вот печь для вас... И тёплая одежда... –
Потом хозяйка слушала меня,
Но в тусклом взгляде жизни было мало,
И, неподвижно сидя у огня,
Она совсем, казалось, задремала...
(Рубцов)

Обратимся к концовке стихотворений. У Апухтина четверостишие звучит так:

О, что до этого! Пускай мой путь далёк,
Пусть завтра вновь меня настигнет буря злая,
Теперь мне хорошо... Свети, мой огонёк,
Свети и грей меня, на подвиг ободряя.

У Рубцова:

Спасибо, скромный русский огонёк,
За то, что ты в предчувствии тревожном
Горишь для тех, кто в поле бездорожном
От всех друзей отчаянно далёк,
За то, что, с доброй верою дружа,
Среди тревог великих и разбоя
Горишь, горишь, как добрая душа,
Горишь во мгле – и нет тебе покоя...

Более того, "Огонёк" старшего собрата находит отголоски в ряде стихотворений Н.Рубцова. Достаточно прочитать такие его стихотворения, как "Сентябрь", "Липин Бор", "Над вечным покоем", чтобы понять, насколько всего лишь одно произведение может оказать глубокое, продолжительное влияние на поэтический строй другого поэта, его "нервную систему", выражаясь словами самого Николая Рубцова.

Таким образом, встреча в Аникине Починке стала ключевой для рождения стихотворения "Хозяйка", а пребывание в доме Б.Чулкова и знакомство с лирикой Апухтина дали вторичный толчок для работы над "Русским огоньком" и её завершению.

Пока в наших руках три ярко проявленных источника стихотворения Николая Рубцова "Русский огонёк": его классический фундамент – стихотворение "Огонёк" Алексея Николаевича Апухтина, история 1963 года в Аникином Починке – спасительный свет в доме Марии Ивановны Богдановой и... воспоминания Александры Ивановны Романовой, мамы поэта Александра Романова, друга Рубцова.

Об этом подробней. Ведь воспоминания написаны уже после окончательного варианта "Русского огонька".

Воспоминания Александры Ивановны Романовой я увидел в ином свете... Они для меня самый близкий по выписке деталей документ, приближенный к поэтическому шедевру "лицом к лицу", что ли. Есть в нём и послевоенное эхо, и сиротство, и фотографии на стене, и согревающие чай и разговор, и одинокий путник в поле.

И мне ясно предстало после их прочтения, что воспоминания мощно скорректированы "Русским огоньком" Рубцова. Они – убедительная прозаическая проекция стихотворения. Кто записывал изустный рассказ Александры Ивановны? Её сын, поэт А.Романов. Вне всяких сомнений, он знал и любил шедевр друга-поэта. И рассказ простой русской женщины, его мамы, конечно, горел в свете "Русского огонька". Стихотворение и рассказ счастливо сливались, различия стушёвывались. Не искажались, нет! Но невольно испытывали давление шедевра. И само повествование Александра Романова невольно стало прозаической драгоценной миниатюрой, глубоко поэтической, щемящей сердце.

Это нисколько не принижает его документальности, силы факта, его безусловной точности, которой веришь. Наоборот, тут "звезда с звездою говорит".

Александр Романов мастерски огранил алмаз воспоминаний мамы, и он притягающе засверкал... Вспомним его теперь ещё раз...

"Только ты укатил в Вологду, а к вечеру, смотрю, какой-то паренёк запостукивал в крыльцо. Кинулась открывать. Он смутился, отступил на шаг. "Я к Саше, – поздоровался, – Рубцов я". Ведь я его не видала, а только слыхала о нём от тебя, и то, думаю, догадалась бы, что это он. Стоял на крыльце такой бесприютный, а в спину ему снег-то так и вьёт, так и вьёт. Ну, скорей в избу. Пальтишко-то, смотрю, продувное, расстроился, конечно, что не застал тебя. А я и говорю ему: "Так и ты, Коля, мне как сын. Вот, надень-ко, с печи катанички да к самовару садись".

Глянула сбоку, а в глазах-то у него скорби. И признался, что матушка его давно умерла, что он уже привык скитаться по свету... И такая жалость накатила на меня, что присела на скамью, а привстать не могу. Ведь и я в сиротстве росла да во вдовстве бедствую. Как его не понять!.. А он стеснительно так подвинулся по лавке в красный угол, под иконы, обогрелся чаем да едой и стал сказывать мне стихотворения.

Про детство своё, когда они ребятёнками малыми осиротели и ехали по Сухоне в приют. Про старушку, у которой ночевал. Вот поди-ка как у меня. Про молчаливого пастушка, про журавлей и про церкви наши Христовые, поруганные бесами... Я вспугнуть-то его боюсь: так добро его, сердечного, слушать, а у самой в глазах слёзы, а поверх слёз – Богородица в сиянье венца. Это обручальная моя икона...

А Коля троеперстием своим так и взмахивает над столом, будто крестит стихотворения... Теперь уж не забыть его...

Перед сном все карточки на стене пересмотрел да и говорит: "Родство-то у вас какое большое!" Будто бы позавидовал.

"Да, – говорю, – родство было большое, да не ко времени. Извелось оно да разъехалось". "Везде беда", – только и услышала в ответ.

Поутру он встал. Присел к печному огню да попил чаю и заторопился в Воробьёво на автобус. Уж как просила подождать горячих пирогов, а он приобнял меня, поблагодарил и пошёл в сумерки. Глянула в окошко – а он уже в белом поле покачивается. Божий человек..."

На этом наша история далеко не заканчивается. Ещё совсем недавно в деревне Аникин Починок произошло знаменательное событие. Об этом подробней.

Мария Ивановна Богданова умерла в 1998 году. Дом два десятилетия стоял без человеческого догляда. Он умирал. Сильно осел, боковая часть запала, что-то разрушилось. Он буквально вглухую зарос травами, деревьями и кустарником. Но случилось чудо.

Рассказывает директор Тотемского музейного объединения Алексей Михайлович Новосёлов:

"Однажды в рамках праздника "Рубцовский костёр", который ежегодно проходит в Никольском, организовали экскурсию в деревню Аникин Починок с рассказом об этом доме и связанную с ним историю Рубцова. Там были друзья музея из Санкт-Петербурга Тамара Данилова и Алексей Тищенко. Увидев дом в плачевном состоянии, они загорелись идеей как-то его спасти, вдохнуть в него новую жизнь. Связались с наследниками Марии Богдановой, выкупили этот дом, начали проводить в нём работы, вложили в него более 300 тысяч рублей собственных средств. Дом подняли, переложили фундамент, убрали старый двор. Когда они всё это начали делать, мы поняли, что не можем оставаться в стороне и должны подключиться. В 2021 году в январе был выигран президентский грант на реализацию проекта "Деревня непогашенных огней". В ходе проекта были запланированы работы на этом доме в размере более 600 тыс. рублей.

На данный момент в доме сделано новое крыльцо, новые сени, создано выставочное пространство, оформлена экспозиция в доме. Воссоздан интерьер избы по состоянию на 1963 год, насколько это было возможно. Очень много мебели сохранилось, многое принесли местные жители, они очень помогли в создании музея.

Планируется, что в зимнее время музей будет открываться по заявкам через музей Рубцова в Никольском. Удобно то, что дом стоит практически на дороге из Никольского в Гремячий и далее в Костромскую область, есть транзитный поток. Надеемся, что летом музей будет работать постоянно. В любом случае здорово, что дом, который помнит Рубцова, спасён, и есть такая красивая, связанная с ним история. Попечительские деньги, президентский грант, энтузиазм местных жителей – всё сошлось в одной точке, и сейчас мы имеем возможность открыть замечательный музей".

И вот сегодня Музей одного стихотворения – стихотворения "Русский огонёк" – живёт полнокровной жизнью, его посещают за год сотни и сотни людей, и что-то в них с прикосновением к истории шедевра, месту, где спасительно обогрелся поэт, меняется к лучшему.

А для меня трогательная эпопея с "Русским огоньком" Николая Рубцова продолжилась неожиданно (как и для многих) с книжкой: "Душа хранит..." Майи Полётовой, где я впервые услышал о встрече великого режиссёра Андрея Тарковского с Н.Рубцовым на московской квартире критика Феликса Кузнецова.

"Однажды на квартире Ф.Ф.Кузнецова встретились Рубцов и Тарковский. Произошло это так.

В этот день у хозяина собрались гости, в числе которых были Андрей Тарковский, режиссёр нашумевшего фильма "Андрей Рублёв", и композитор Вячеслав Овчинников. Раздался звонок. На пороге появился новый гость, скромно одетый, тихий, настороженный, с бутылкой портвейна. Это был Николай Рубцов. Вошёл, поставил бутылку на стол, сел.

Феликс Феодосьевич с тревогой наблюдал, как два самых "опасных гостя" искоса, каждый на свой лад, прищурясь, поглядывают друг на друга. Это были Рубцов и Тарковский – непредсказуемые в поведении с незнакомыми людьми.

Хозяину с трудом удалось уговорить Рубцова прочитать свои стихи. Наконец, тот встал и с глубоким чувством прочитал "Русский огонёк". Когда закончил, наступила тишина. Все молчали. Смотрели друг на друга. Потом разом заговорили. Взволнованный Андрей Тарковский вскочил, бросился к Рубцову, стал его обнимать, что-то говорить. Для них двоих больше никого не существовало. Они были центром внимания всей компании. Понимали друг друга с полуслова, были оживлены и всё говорили, говорили, говорили...

Встреча закончена. Всё было выпито, но расстаться Рубцов и Тарковский не могли и продолжили встречу в Доме актёра...

В своих воспоминаниях Феликс Феодосьевич писал: "... с ходу возникшая симпатия и притяжение были поразительны, особенно если учесть, насколько разными были эти люди".

Думаю, что прочти Рубцов "Фиалки", "Утро утраты", "Я весь в мазуте..." и некоторые другие стихи свои, не вспыхнуло бы ВДРУГ взаимное притяжение моего любимого поэта и моего любимого режиссёра.

В "Русском огоньке" поэта есть та мера, глубина лиризма и "скрытой" философии, которая была присуща и фильмам Тарковского. Тем более случилось это после 1966 года, то есть после создания Тарковским великого "Андрея Рублёва".

Где-то примерно в те годы режиссёр записал одну из любимых своих мыслей: "Все мои фильмы так или иначе говорили и о том, что люди не одиноки и не заброшены в пустом мироздании, – что они связаны бесчисленными нитями с прошлым и будущим, что каждый человек своей судьбой осуществляет связь с миром и всечеловеческим путём".

Разве нельзя отнести эти же слова к героям "Русского огонька" и разве не то же роняет "между прочим" Кельвин (в финальной сцене "Соляриса"): "Человеку нужен человек"?

Определение зла и поиски его преодоления – одна из главнейших тем "Андрея Рублёва". И в "Русском огоньке" – "огнём, враждой земля полным полна" с одной стороны и "за всё добро расплатимся добром, за всю любовь расплатимся любовью" с другой...

Но чуются мне и другие связи (нутряные, тайные), симпатии.

Есть в шедевре Рубцова лирические, пронзительные паузы, которыми наполнены и фильмы Тарковского: "И долго на меня она смотрела, как глухонемая, и, головы седой не поднимая, опять сидела тихо у огня". Они исполнены не меньшего смысла, чем "говорение" и "действо". А Тарковский был гениальным мастером лирических пауз: семиминутное возвращение Бертона в "Солярисе", в нём же – прощание Кельвина с Землёй и фантастически красивая сцена с Хари в библиотеке, последняя сцена со свечой в "Ностальгии", "пожар" и "сны" "Зеркала"... Примеров – десятки. В одном "Солярисе" – пять условных пауз. Они как стихотворения. Они открываются тому, кто умеет слушать и видеть, кто умеет вживаться.

Думаю, в этом смысле такой же восторг Тарковский испытал бы, прочти ему в тот вечер Рубцов "На ночлеге". Может быть (предполагаю), оно потрясло его ещё больше бы.

Но и это не всё: есть и ещё нечто тайное в связи поэта и режиссёра. Нельзя не пережить и смертельное, на грани выживания, одиночество лирического героя Рубцова с "последней надеждой". Тарковский шёл от "человека ищет человек" Кельвина к зыбкому свету дрожащей на ветру свечи глубоко одинокого Горчакова в фильме "Ностальгия". Но каков его поступок! Зрителю "глухому", конечно, бесполезный...

Масштаб рубцовского стихотворения, и выше – рубцовского дара, – открылся в тот вечер Тарковскому. И мне необыкновенно радостно сознавать, что в тот, исторический, по сути, день "человека нашёл человек", великий поэт был услышан великим режиссёром.

Одно жаль: хоть бы одно слово долетело до нас с того памятного вечера!

Может, кто и помнит что...

Много было на пути поэта "русских огоньков", но именно свет керосиновой лампы в доме Богдановых ранним утром начала ноября 1963 года стал для Рубцова воистину спасительным...

Не будь этого утра, мытарств на грани выживания, ночного пути от станции Гремячий, не родилось бы стихотворение "Русский огонёк". Конечно, все великие стихотворения всегда шире и глубже единичного факта, но в случае "Русского огонька" конкретика, обстоятельства написания, первосвет вдохновения потрясают. Созерцание холмов и окрестностей Аникина Починка, избы Богдановых, дорог и троп, по которым брёл с "последней надеждой" поэт, наливают наше переживание шедевра плотью и кровью. Стихотворение становится намертво пришитым в нашей памяти к "скромному русскому огоньку" деревни, в которой живёт сегодня семь человек, к дому Богдановых. Посещение его волнует необыкновенно. Вот он, столик, за которым Мария Ивановна потчевала гостя, вот та печка, на которой отогревался люто замёрзший странник, посуда, из которой он ел и пил...

"Музей одного стихотворения" – так сегодня величается изба Марии Ивановны, увековечившая и её, и поэта, и деревеньку. Она родила бессмертную формулу русской отзывчивости, любви: "За всё добро расплатимся добром, за всю любовь расплатимся любовью".

И пусть он "горит, как добрая душа", бесконечно долго.

И есть ли в России ещё музей одного стихотворения? Сразу и не припомню...

Слова Тарковского, которому на квартире Ф.Кузнецова в Москве Рубцов читал свой шедевр: "Чем больше зла присутствует в мире, тем больше необходимо создавать красоты. Без сомнений, это труднее, но и необходимее".

Всё так: великое стихотворение, музей одного стихотворения, прекрасные русские люди, их судьбы и подвижничество, сама трагическая и волнующая история спасения, эволюция рубцовского текста – всё это, вместе взятое, действует на нас благотворно, одушевляюще.

Послесловие

После публикации моего материала об истории "Русского огонька" я получил письмо:

"Здравствуйте, Николай Павлович. Меня зовут Рожина Римма Анатольевна. Я в своё время работала в Шаламовском доме Вологодской картинной галереи, занималась биографией В.Шаламова и заведовала его мемориальной экспозицией, сейчас на пенсии. В музей приходили и приезжали разные люди, интересующиеся не только Шаламовым, но и вологодскими писателями вообще, в том числе Рубцовым. Однажды ко мне зашёл московский рубцововед Юрий Кириенко-Малюгин, мы несколько сдружились на почве вологодских поэтов и писателей, стали общаться, не часто, но продуктивно. Так он заразил меня темой Рубцова, я заинтересовалась кое-какими фактами, немножко увлеклась. Юрий раз в год приезжал в Вологду на Рубцовскую осень и неизменно заходил к нам в музей, а мне дарил свои книги о Рубцове. И вот в одной из них я и прочитала о том, что Рубцов ездил в Николу трудным и долгим путём, потому что иначе было не добраться из-за отсутствия переправы. Меня не просто так заинтересовал этот факт, я родом с Вохтоги, местную железную дорогу в рабочие посёлки лесорубов, каким и является Гремячий, знаю досконально, ездила по ней с детства, это всё так близко к душе. А тут москвичи объявили конкурс "Звезда полей", Юрий меня уведомил и предложил участвовать, только тему нужно было выбрать самой. Ну, я и решила, что лучше темы "Дорога на русский огонёк" мне не найти. В отпуске, позвав с собой деревенского соседа, что знает все лесные тропы в округе, отправилась в путешествие, а точнее, искать эту осенне-зимнюю дорогу, по которой пробирался домой поэт.

Путешествие удалось, но как оно проходило, с кем довелось встретиться и побеседовать (сноха Богдановых Нина Николаевна в их числе). Я после похода описала его в очерке "Дорога на русский огонёк". Весь поход был снят на домашнюю камеру. И очерк, и фильм получили Первую премию конкурса в номинации "Новое о Рубцове", за награждением мы с моим проводником ездили в Москву, в Рубцовский центр Малюгина.

Очерк опубликован в информационно-искусствоведческом журнале "Хронограф", номер 12, 2006 год, и в буклете по итогам конкурса "Звезда полей" в том же году. К сожалению, у меня украли этот буклет, а вот "Хронограф" сохранился, но, увы, в единственном варианте. Хотя, возможно, в библиотеке Вологодской галереи есть ещё в архиве экземпляры. Видела и электронный вариант в интернете, но с разными названиями: "Зимняя дорога Рубцова" и "Дорога на русский огонёк". Публикации в интернете прошли без моего участия и я уже не помню, на каких сайтах я встретила свой очерк, так что сориентировать я вас не смогу. Но попробуйте, возможно, и до сих пор там что-то есть.

С уважением, Римма Анатольевна Рожина."

Римма Анатольевна прислала мне этот самый очерк. Я несколько раз перечитал его и как будто сам пережил путь, которым прошёл поэт. Получил от неё и серию фотографий, где запечатлены и печь в том виде, в каком приняла на своё тёплое ложе поэта, и короткая дорога от Гремячево, по которой шёл Рубцов, и беседа с Ниной Михайловной, дочерью Марии Ивановны.

И вот что самое интересное: дочка Богдановых утверждает, что Николай Рубцов не раз на своём мучительном пути из Вологды заходил в дом Богдановых: грелся, пил и ел, ночевал на печи, беседовал с хозяином дома.

"В доме Богдановых Рубцов бывал неоднократно. Он заходил к ним погреться и отдохнуть, часто переночевать, когда ездил в Николу через Вохтогу и Гремячий. С Вохтоги вторая жена отца Рубцова, Николай Михайлович бывал и у её родни, но вот долго ли гостил и гостил ли вообще, пока сведений не найдено. В Гремячем у него тоже были товарищи, которые иногда подвозили его до Игошева. А уж от Игошева шла дорога на Аников Починок, по которой и приходилось пешочком топать. Это 15 км глухим лесом по темноте. Поезд на Гремячий приходил поздно ночью, если Рубцов не ночевал у кого-нибудь из товарищей, а такое бывало, то он действительно шел лесом до утра. Если удавалось переночевать, а утром на попутке подъехать к игошевской дороге, то у Богдановых появлялся к вечеру. Сноха Богдановых, Нина, прекрасно помнит, как однажды пришёл Николай Михайлович под самый вечер: "Зашёл весь мокрый, вода с пальто стекала, шарфик навыпуск, ботиночки насквозь промокли, грязный весь, усталый, аж шатает. Свекровь дала ему валенки на ноги, кофту какую-то, к столу усадила. Мы с ней как раз скотину обрядили, самовар поставили, ужин собирать стали. Поел он с нами, покурили с хозяином, он на печку залез и там ночевал. Потом ещё не раз заходил, посидят, покурят да и дальше идёт. Тогда дорога-то до Гремячева одна была, через нас, другой никакой не было, вот и ходили все, кому ехать надо было, на поезд в Гремячий через лес. Тяжело, грязно, далеко, а что сделаешь, если паром уже не ходил, ледок намёрз, не проплыть, а пешком по реке ещё не пройти, тонко."

Да, есть детали, которые сегодня, наверное, уже никто в точности не подтвердит. Но никто не отменит ноябрьское спасение 1963 года, откуда и начинается история выдающегося стихотворения.

© Николай Пав. Васильев, 2026.
© Сетевая Словесность, публикация, 2026.
Орфография и пунктуация авторские.