Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




ПАМЯТИ  АЛЕКСАНДРА  СОЛЖЕНИЦЫНА


Умер Александр Исаевич Солженицын, и сразу же, по первым откликам в российских и зарубежных масс-медиа, по сочувствию публичных людей, стало ясно, насколько мы, его современники, живем и мыслим давними, неистребимыми клише. Это касается всех - от писателей до президентов и премьеров и у нас, и на Западе. Причем за 56 лет явленного миру писательства мастер слышал и читал о себе в основном лишь методологически одинаковые и, словно в зеркале, отраженные друг в друге характеристики.

Вот некоторые, на мой взгляд, самые устойчивые из них.



ЗАПАД. Солженицын - писатель, художественное мастерство и темперамент которого проявились более всего в социально-политической публицистике.

РОССИЯ (СССР). Солженицын вовсе не "художник", но публицист-обличитель.

ЗАПАД. Главная заслуга Солженицына в том, что он, как никто из русских писателей-современников, одним лишь печатным словом разрушил коммунистический тоталитаризм.

РОССИЯ (СССР). Солженицын - писатель, дар которого нацелен, прежде всего, на социальное разрушение.

ЗАПАД. Прожив двадцать лет в вынужденной эмиграции (Вермонт, США), Солженицын не понял и не принял европейско-американские демократические ценности.

РОССИЯ (СССР). Критикуя коммунистический режим и обращаясь к Западу, писатель сводил на нет вживление Советов в индустриальное мировое сообщество.

ЗАПАД. Солженицын как историк искал спасения России в дооктябрьском авторитарном обустройстве и в особом пути российского государства.

РОССИЯ (СССР). "Христианский социалист" Солженицын остался чужим в постсоветской державе Бориса Ельцина и Владимира Путина.

ЗАПАД И РОССИЯ (СССР). Солженицын - писатель прошлого, тоталитарного двадцатого века. У его произведений - мало предсказуемое будущее...



И так далее; перечень можно продолжать. Все это очень похоже на "клиппированную речь" из "Круга первого", с помощью которой шарашкины зеки шифровали для Вождя секретную телефонию.

Впрочем, Солженицын и сам во многом способствовал такому "клиппированию" со стороны. Предвоенное десятилетие - самое тяжелое для отечественной словесности; едва ли не главный удар сталинского большевизма был нанесен живой художественной речи и журналистике, с их "тоской по мировой культуре" и Серебряному веку. К массовому истреблению все было готово, в числе первых и главных сгинули Пильняк, Бабель, Мандельштам, Нарбут и Бенедикт Лифшиц. В почти полной домашней изоляции, ужаснувшись тому, что изведал и натворил, умер Горький.

Александр Солженицын начинал писать на излете тридцатых годов в условиях острейшего языкового дефицита, когда, по ахматовскому выражению, "литературу отменили", а газетно-журнальная публицистика определялась судебной феней генерального прокурора Вышинского. У Солженицына, воспитанного в условиях нового военного коммунизма, в сущности, человека войны, просто не было иной альтернативы, кроме как "уйти в полемисты" - полемистом он и остался до конца, повторив, на новом историко-литературном витке, первые опыты и судьбу А.И. Герцена. Собственно, с Герценом его и сравнивали, особенно после обнародования "Архипелага"...

Солженицын - единственный в русском двадцатом веке писатель, всю жизнь свою создававший  у с п е ш н у ю  идеологическую прозу. Эта колоссальная литературная победа овеществлена была потому, что оппонентами у него оказывались не отдельные, персональные компартийные функционеры от литературы, социума или даже от самого Кремля, а целый  п о л и т и ч е с к и й  строй и его государство. На меньшее просто не имело смысла тратить дарование, личную свободу и физические силы. В этом, и только, а не в нобелевских дивидендах состоял писательский расчет - к сведению кучковавшихся тогда по обе стороны "железного занавеса" мелочных возражателей.

Но ведь мы знаем, что любая, пусть даже бесконечно призывающая жить не по лжи и сама явленная как образец, проза не может быть успешной без художественного языка. Главный, проходящий через все творчество писателя, метароманный сюжет - разрушение России, сначала меж трех революций на фоне мировой войны. Затем - между вехами-островами большевистского ГУЛАГа. И наконец - при попустительстве новой буржуазной власти, пришедшей на смену Советам в девяностые годы. Этот сюжет, однако, написан великим языком созидания - тем, на котором когда-то столетия назад говорили наши предки и для которого буквально по крупицам собирался солженицынский "Словарь русского языкового расширения". В нем слышно эхо старинных былин и песен, народных сказов, перекликаются голоса Гоголя и Лескова, открывается внове Серебряный век и его высшее достижение - изящная словесность. В прозе своей Солженицын вовсе не разрушитель-новатор, а самый настоящий архаист - качество, точно сформулированное Иосифом Бродским: язык Солженицына не привычный нам русский, а -  с л а в я н с к и й.  Причем с одинаковым художественным напряжением он касается и беллетристики, и публицистических произведений, - даже речей и писем. Поэтому и "Архипелаг ГУЛАГ" автор назвал "опытом художественного исследования", а "Бодался теленок с дубом" - "очерками литературной жизни". В конце концов, не есть ли сотворение Солженицыным своего собственного, ни с чьим не спутываемого языка и бесконечное упоение забытыми словарными резервами - подлинным художественным новаторством?

Поэтому всегда будет читаться и перечитываться, ну, да вот этот финал "Ракового корпуса":



"Другие не дожили. А он дожил. И вот от рака не умер. Вот и ссылка уже колется как яичная скорлупа.

Он вспомнил совет коменданта жениться. Все будут скоро советовать.

Хорошо лежать. Хорошо.

Только когда дрогнул и тронулся поезд - там, где сердце, или там, где душа - где то в главном месте груди, его схватило - и потянуло к оставляемому. И он перекрутился, навалился ничком на шинель, ткнулся лицом зажмуренным в угловатый мешок с буханками.

Поезд шёл - и сапоги Костоглотова, как мёртвые, побалтывались над проходом носками вниз"...




© Евгений Сухарев, 2008-2018.
© Сетевая Словесность, 2008-2018.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Владимир Гржонко: Три рассказа [После, уже сидя в покачивающемся вагоне метро, Майла почувствовала, что никак не может избавиться от назойливого видения: на нее несется огромный зверь...] Алексей Вакуленко: Очарование разочарования [О Поэтических чтениях на острове Новая Голландия, Санкт-Петербург, май 2017 г.] Владимир Кисаров. "Бегемота" посетила "Муза" [Областное музейно-литературное объединение из Тулы в гостях у литературного клуба "Стихотворный бегемот".] Татьяна Разумовская: "В лесу родилась ёлочка..." [Я попробовала написать "В лесу родилась ёлочка..." в стиле разных поэтов...] Виктор Каган: А они окликают с небес [С пустотой говорит тишина / в галерее забытых имён. / Только память темна и смурна / среди выцветших бродит знамён...] Михаил Метс: Повесть о безмятежном детстве [Ученик девятого класса, если честно, не может представить тему своего будущего сочинения, но ясно видит его темно-малиновый переплет и золоченые буквы...] Екатерина Ливи-Монастырская. На разрыве двух миров [Репортаж с Пятых Литературных чтений "Они ушли. Они остались", посвящённых памяти безвременно погибших поэтов XX века (Москва, 30 ноября и 1-2 декабря)...] Михаил Рабинович: Бабочки и коровы, птицы и собаки, коты и поэты... [У кошки нет национальности - / в иной тональности она, / полна наивной музыкальности, / открыта и обнажена...] Максим Жуков: Другим наука [Если доживу до декабря, / Буду делать выводы зимой: / Те ли повстречались мне друзья? / Те ли были женщины со мной?]
Словесность