Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность





    Макс Фарберович и Леонид Сорока
    Фотография Валерия Геллера, 2006 г.
        

    ПАМЯТИ  МАКСА  ФАРБЕРОВИЧА


Боже, как же порой наша жизнь фантастично неправдоподобна! Совсем недавно мы сидели с Максом у него дома и разговаривали. Стол был завален папками с вырезками разных публикаций, касающихся темы разговора. А темой был поэт Алексей Цветков, друг одесской юности Макса.

Макс вспоминал подробности. Я их торопливо записывал.

Встречались мы в начале марта. Беседа наша вскоре была опубликована в "Сетевой Словесности". Счетчик под статьёй заработал. Макс иногда заглядывал на сайт и удивляясь, звонил мне: "Смотри, кому-то еще интересно, оказывается, то, чем мы жили когда-то!"

Прошло с тех пор чуть больше месяца. И внезапный утренний звонок его 87-летней матери заставил вздрогнуть.

- Лёня! Я вас прошу, миленький, вызовите "Скорую". Но мне кажется поздно. Лёнечка, ой, Лёнечка! Макс умер.

Какое-то время ушло на мои дурацкие распросы. А когда я подъехал к дому, реанимационная машина уже стояла у подъезда. Но делать бригаде было нечего. Бездыханное грузное тело Макса, чуть прикрытое сползшим на пол одеялом, навсегда упокоилось.

Клеопатра Григорьевна рыдала, без конца повторяя:

- Он всё время писал, всё время что-то писал! Я столько раз говорила, брось это, лучше отдохни...Кому она нужна, вся эта литература?

- Ну что вы, тётя Катя? - увещевал убитую горем старуху успевший прибыть племянник. - Макс не мог иначе. Это ведь была его жизнь.

Она и сама это понимала. И уже на следующий день после похорон просила помогавших по дому женщин поаккуратнее обращаться с бумагами сына.

Он приехал в Израиль в 1997 году. На одной из встреч местной пишущей братии попросил слова. Вначале заговорил вообще о литературе. И народ притих, почувствовав профессионала, а не любителя. Большинство же из присутствовавших в небольшом клубе пенсионеров всё-таки вполне обоснованно причисляли себя к последнему сословию. И не готовы были к гамбургскому счёту.

Но вскоре все убедились в его терпимости. Снобизма в нём не было ни на грош. И одинокие старики, для которых увлечение литературой оставалось последней отдушиной, звонили ему. Он находил для них добрые слова. Имел терпение прочитывать их достаточно многословные рукописи и делать замечания. Навещать их. Хотя своё, задуманное, порой подолгу ждало воплощения.

Он выпустил скромный по объему сборник стихов "Прощай, Одесса!". И тут же один из тончайших ценителей одесской старины Александр Розенбойм отозвался теплой рецензией. Книга разлетелась очень быстро. У автора остался всего один экземпляр.

Освоив компьютер, вышел в мировую паутину. И начал работать.

Ранее живя в Одессе и наезжая время от времени в Москву, Макс Фарберович был знаком со многим именитыми литераторами. В нём сочетались дотошность и основательность ученого (несколько десятков изобретений на счету) и чуткое отношение к слову.

Он с радостью сообщил мне, что стал писать прозу. Думаю, его "Очерки алкогольной топографии Одессы второй половины ХХ века" (7 глав которой отредактировал его друг-земляк, в прошлом главный художник Одессы и писатель-юморист Лев Вайсфельд), останутся живым художественным свидетельством эпохи, написанным не именитым автором, но живым свидетелем и участником событий. Событий пусть не слишком героических, но как знать... Мужества и силы характера для выживания та мрачная эпоха требовала ничуть не меньше, чем времена больших потрясений.

Впрочем, ему предстояло еще пережить и эмиграцию или репатриацию - кому как нравится.

От названия суть не меняется. И не самый легкий её вариант. Он нёс этот крест с достоинством. И старался, всё с той же жилкой исследователя, внимательно присматриваться и изучать новое для себя окружение. Писал о нем порой с долей иронии, но в то же время честно признаваясь самому себе, что уже поздно постигать глубины местного менталитета.

И, тем не менее, на прощание с ним пришли и репатрианты из Англии, с которыми он немало общался в консервативной синагоге. Стал туда заходить вначале из любопытства. А потом увлекся серьезными мировоззренческими вопросами и любил общаться с местным консервативным раввином, человеком достаточно широких взглядов.

Выступая на панихиде, тот сказал: "Хотя Макс говорил, что приходит брать у меня уроки по иудаизму, на самом деле я многому учился у этого человека. Его знания были глубоки и разносторонни".



В утро, когда Макса не стало, остался включенным его компьютер. И на экране оставались адреса его друзей и знакомых. По ним мы и разослали печальную весть. Многие потом признались, что жутко было читать на письме с обратным адресом Макса сообщение о его кончине. Столь же жутко нам было отправлять его.

С тяжелым сердцем заканчиваю я эти заметки о своём друге. Как же мне будет не хватать тебя, Макс! Как будет не хватать!



Израиль, Кармиэль
17 апреля 2006 г.




© Леонид Сорока, 2006-2017.
© Сетевая Словесность, 2006-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Семён Каминский: "Чёрный доктор" [Вроде и не подружки они были им совсем, не ровня, и вообще не было ничего, кроме задушевных разговоров под крымским небом и одного неполного термоса с...] Поэтический вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой в арт-кафе "Диван" [В московском арт-кафе "Диван" шестого мая 2017 года прошёл совместный авторский вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой.] Радислав Власенко: Из этой самой глубины [Между мною и небом - злая река. / Отступите, колючие воды. / Так надежда близка и так далека, / И мгновения - годы и годы.] Андрей Баранов: В закоулках жизни [и твёрдо зная, что вот здесь находится дверь, / в другой раз я не могу её найти, / а там, где раньше была глухая стена, / вдруг открывается ход...] Александр М. Кобринский: К вопросу о Шопенгауэре [Доступная нам информация выявляет <...> или - чисто познавательный интерес русскоязычного читателя к произведениям Шопенгауэра, или - впечатлительное...] Аркадий Шнайдер: Ближневосточная ночь [выходишь вечером, как килька из консервы, / прилипчивый оставив запах книг, / и радостно вдыхаешь непомерный, / так не похожий на предшествующий...] Алена Тайх: Больше не требует слов... [ни толпы, ни цветов или сдвинутых крепко столов / не хотело и нам не желать завещало столетье. / а искусство поэзии больше не требует слов / и берет...] Александр Уваров: Нирвана [Не рвана моя рана, / Не резана душа. / В дому моём нирвана, / В кармане - ни гроша...]
Словесность