Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




ТЯЖЕСТЬ


Когда я был моложе и мог поднимать тяжести, Ельцин сказал: берите суверенитету, сколько унесете.

Народ это понял правильно и начал нести. Кто сколько сможет. Что не могли унести, увозили. Машинами. Вагонами. Эшелонами.

Вот и у нас на оптовой базе начальство стало делать хитрую инвентаризацию. Перед приватизацией. Ну а людям, как помнится, - по две "Волги"...

Завскладом Сонька в боксе для запчастей писала и считала. Семь оболтусов подтаскивали и оттаскивали. Списывалась партия запчастей для тяжелой техники. Завернутые в бумагу детали бросали в ковш автопогрузчика, а он поднимал и вываливал в кузов самосвала - все в чермет.

На полу валялась сотня слесарных тисков, крашеных серебрянкой.

Я мигнул Витьке-погрузчику: "Тисочки надо". Витька почесал под шляпой-сомбреро, дырявой, промасленной, в которой работал даже зимой: "Кидай в кабину погрузчика, у меня в боксе заберешь".

Я жил в полутора километрах от базы. Проездной дороги через рельсы не было. Пришлось тащить тиски пешкоря, на плече, килограмм двадцать будет! Но оно в Рассее - как? Своя ноша не тянет. Радостно было нести-то!

Спросят, зачем мне тиски?

А надо!

У меня много чего в сарае. И все надо. Вдруг чего. А тут - вона!..

В те годы все потихоньку таскали. Мужики признавались: если не прихвачу чего с работы, болею.

Положил тиски в сарае. Утром прихожу на работу. Вызывает начальник базы, Савелий Матвеич.

И без гнева так говорит:

- Ты вчера тиски у Соньки скоммуниздил. Ни-ни-ни!.. Не отпирайся даже. Все знаю, все понимаю. Так вот. Ты лучше их принеси, если не хочешь осложнений. А то Сонька хочет заявление в милицию писать.

У меня лицо запылало. Нет, не от стыда. А что стыдится? Сонька сама тоннами ворует. Да и сам Савелий Матвеич недавно партию овчинных тулупов, что для вахтенных в Уренгое предназначались, в местный бутик отвез. Он нам прямо так и говорит: буду наказывать не за то, что украли. А за то, что попались.

И не жаба меня заела. Хрен с ними, тисками!

А жег вопрос: кто предал!?

"Ладно, говорю, Савелий Матвеич, принесу тиски."

И на другой день попер. Конечно, там было уже не двадцать кг вчерашних, облегченных наполовину радостью. А в несколько раз больше. Тяжелей было не оттого, что домой бежал под горку, а обратно корячился на подъем. И опять же, не от жадности. Нет.

От обиды!

Богатырь Святогор носил в кульке тяжесть земли русской. А я нес на плече груз всей человеческой подлости! И чуть не плакал от досады...

Еще вчера от Савелия я к Витке кинулся. "Кто? - кричу. - Кто?! Ведь нас семеро было. И все свои. Может, крановщик новенький, он тоже рядом стоял?" - "Хуртя? Не-ет, говорит Витька. Хуртю грузчики еще с речного порта помнят."

Раз Витька сказал, значит, не Хуртя. Витька - рубаха парень, все к нему тянулись. Еще он нравился тем, что очень похож на певца Юрия Антонова. Так похож, что даже Витькина родная мать не отличала. Как-то приехала к нему в гости, а у Витьки на телике - портрет Антонова. Мать глянула и говорит: "Ба, у Витьки костюм-то какой хороший! А я и не знала..."

Я Витьку так и звал: Юра. Обниму за плечо и ласково так скажу: "Ну что, Юра, в буру? Или козла забьем?"

Вместе мы работали долго. Выручали друг друга. Он пил, бедолага. Взаймы все брал. " Что ж, говорю, Витя, видишь: рупь писят у меня. Давай пополам: мне - на втрое и тебе - на стакан."

Любил он меня тоже, уважал.

Лет через восемь стали нас готовить к сокращению. Последние дни приходим на работу, работаем и как бы прощаемся. Мало нас осталось. Соловей с похмелья под стол полез - червонец померещился, и там навеки с инфарктом остался. Бутя пьяный свалился с вагонного буфера, и его тихо составом перерезало. Остальных добили инфаркт и цирроз...

А Витька еще крепкий был, русые волосы на плечах вьются. Ну, точно Антонов, только не поет.

И вот моя очередь увольняться. Купил водки, пьем с бригадой. Базар-вокзал. Мы с Витькой в раздевалке на лавке сидим. И вдруг он говорит:

-Знаешь, чо...

- Чо?- отвечаю, - Юра?

- Помнишь тиски-то?

- Ну.

- А ведь это я тебя тогда продал, - признается он.

В голове у меня разом все помутнело, в ушах аж звон пошел.

"Как!? - думаю - молчи! не ты, не ты!" - как Алеша Карамазов душой от слов его шарахаюсь.

А он глубже режет:

- Я, я сволочь... Мы ж тогда только устроились, я тебя и не знал толком. А Сонька мне взаймы давала.

Перебиваю я его, глушу. Мол, давно прошло...

А он опять:

- Не могу. Все годы страдаю.

Долго он еще чего говорил. А потом, когда оба страдать устали, вздохнул и подвел резюме:

- Вот признался. И будто скинул с души тяжесть...

"Как же?"- сокрушался я, возвращаясь домой. Да, с Сонькой он был вась-вась, давала взаймы и еще, говорят, кое-чего давала. В своем кабинете. Она будто на столе, стоя, пишет, а он будто сзади диктует и все поверх занавески в окно смотрит - кули в высоких штабелях считает. Заодно со знакомыми здоровается.

Я не верил, молод был и стыдлив. Как-то ищу его, а он - в окне. Над занавеской торчит. Снял сомбреро и помахивает мне в знак приветствия, а сам, точно ковбой в седле, покачивается. Я закричал с улицы: куда выгружать-то? И тут под ним, будто лошадь, заржал кто-то...

Смешливая Сонька была-то.

Вот так. Он признался - и теперь я ношу его тяжесть. Вспомню, и тяжело. Ведь обожал я его. И теперь обожаю.

Где он теперь - не знаю. Жив ли? Все другие мои напарники не дожили и до сорока.

Для национального сознания это тоже, милые мои, тяжесть.



13 ноября 2010 г.




© Айдар Сахибзадинов, 2010-2017.
© Сетевая Словесность, публикация, 2011-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Рабинович: Рассказы [Она взяла меня под руку, я почувствовал, как нежные мурашки побежали от ее пальчиков, я выпрямился, я все еще намного выше ее, она молчала - я даже испугался...] Любовь Шарий: Астрид Линдгрен и ее книга "равная целой жизни" [Меня бесконечно трогает ее жизнь на всех этапах - эта драма в молодости и то, как она трансформировала свое чувство вины, то, как она впитала в себя войну...] Марина Черноскутова: В округлой синеве стиха... (О книге Натальи Лясковской "Сильный ангел") [Книга, словно спираль, воронка, закрученная ветром, а каждое стихотворение - былинка одуванчика, попавшая в круговорот...] Дмитрий Близнюк: Тебе и апрелю [век мой, мальчишка, / давай присядем на берегу, / посмотрим - что же мы натворили? / и кто эти муаровые цифровые великаны?..] Джозеф Фазано: Стихотворения [Джозеф Фазано (Joseph Fasano) - американский поэт, лауреат и финалист различных литературных премий США, в том числе поэтической премии RATTLE 2008 года...] Николай Васильев: Дом, покосившийся к разуму (О книге Василия Филиппова "Карандашом зрачка") [Поэтика Василия Филиппова - это место поворота от магического ли, мистического - и в равной степени чувственного - начала поэзии, поднимающего душу на...] Александр М. Кобринский: Безъязыкий одуванчик [В зените солнце. Час полуденный. / Но город вымер. Нет людей. / Жара привязана к безлюдью / невыносимостью своей.] Георгий Жердев: В садах Поэзии [в садах / поэзии / и лютик / не сорняк]
Словесность