Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




КОСТРЫ


Упаси, Господи, от старческого маразма и назидательности.
Н. Гумилев 

1

И все же они были милей, наши девушки. Нынче гламурная гостья отличается пониманием жестов холостяка - раздеться и лечь. Кружевное белье - признак смекалки. Не то что в былые годы, когда на комсомолке обнаруживалась пара ужаснувшихся рейтуз, одетых лишь для тепла. Или пропитанная честолюбивой испариной молитва в глубине лифчика - сверточек, прилипший к коже, да еще страх, цепкость пальцев, судорожность движений, далеко не голливудских.

Оно как-то не манит, когда белье красивей тела, не несет в себе загадку чужого быта и мирка. И холодит душу от вида ледяных кружев, будто они надеты на манекены с январских витрин. Девичьи таинства сквозят в прозрачных узорах, как охлажденное мясо птицы. Не вскрикнут береженым жаром, не огрызнутся алым рубчиком на коже от тугой резинки...

Ныне девицы выходят на подиумы - мосластые, злые, идут, вскидываясь, как кощейки на веревках. Развернутся и глянут, будто хотят убить. А то, наоборот, на телеэкране - лежат полуголые в позе жаб, в лживой страсти потеют глазами - выманивают у подростка денежку: по-звони!.. И веришь Чехову, что вместо легких у них жабры.

А может, ты ошибался всю жизнь? И женщины вовсе существа не из другого измерения, а те же особи, только самки, с мелкими и недальновидными воззрениями, мстительные и алчные? Мечтающие о денежном мешке или похотливом орангутанге? Третьим вообще мужчина не нужен, и в ласках они не то что холодны, - они давно уже замужем - с двенадцати лет, но мужья их - всевозможные гномы, разбойники или артисты, которые так романтично насилуют их в грезах, привязывая к деревьям, к колесу телеги...

Однажды ты обнаружил себя обкраденным. Любя, жаждая и получая вознаграждение, прежде ты думал, что только тебе доступно это чудо, вручено жгучее счастье, что люди об этом не догадываются. Вот они спорят и ругаются за стеной, считают мелочь за окном, покупают газеты, едут на работу... А ты испытываешь только страх, что они вот-вот опомнятся, ужаснутся твоему эгоизму, вернутся и отберут твое счастье.

Теперь твою женщину раздели и выставили напоказ. Ее насилуют и заставляют перед камерой делать невообразимое. И ты все это терпишь, беспомощный, жалкий, придавленный грудой цепей новой свободы.

Новые названья заменили то емкое, содержательное, сдирающее все покрывала, как откровения Теофиля Готье, - слово. Его и произнести-то было нельзя: так могущественно табу на него! Это слово намолено, как языческая скрижаль, усилено стыдом предков, ужасом отроковиц, тайным зверством юношей... Оно до того пронзительно и постыдно!.. Этого слова порой боится мужлан, но может выкрикнуть стыдливая женщина, - в забытьи, в угаре, первобытном, пещерном, где оно, очевидно, в свете костра, и родилось... И теперь какая-нибудь буфетчица с телеэкрана учит тебя жить, пытается протолкнуть тебе по дешевке отнятый у тебя же сокровенный товар. И легко называет это слово "сексом", будто это семечки.

Куда все делось? Где этот взгляд, дрогнувший и ужаснувшийся тому, чего от нее хотят - что в ней вызывает страх, видение карающего костра, щипцов инквизиции? Где воображаемая линия ноги, скрытый крепом юбки бесстыдный изгиб бедра?

Где тайная сладость поцелуя?..

У метро девица жует жвачку и смотрит от скуки, выдувая шары, как другая жует такую же жвачку - смачно выдувая, губа к губе, висящего на подтяжках, одурманенного наркотой партнера.



2

Еще в памяти жертвенной костры. В детстве в библиотеке деревни Именьково ты случайно наткнулся на книгу "Спартак", с толстой обложкой и удивительными картинками, - книгу, чудом сохранившуюся в татарской деревне, потому что в русскоязычной ее давно бы украли. Читал запоем, сдерживая восторг, останавливался и заново пробегал страницы о поединках на аренах амфитеатров, о сражениях с римскими легионами.

Ты был восхищен гладиаторами, их мощью, храбростью и красотой. И рыдал, рыдал громко в саду над возгласами Крикса, погибающего в засаде: "О, Спартак! Ты не можешь мне помочь!"

Ночью с Криксом и Спартаком ты мылся в тесной бане, они обмахивали тебя пушистым березовым веником, легко передавая из рук в руки, а после вынесли и усадили в предбаннике.

Еще, когда босые, ты и Спартак, шли к Криксу, сзади ты любовался фигурой дяди в узких плавках, будто в набедренной повязке. Его мышцы, освещенные полумесяцем, выступали круто, бугристо, будто луженные лунным припоем доспехи. Он нес пудовые плечи, чуть вывернув их вперед и, склонив русый ежик, неторопливо, будто шел по стеклу, сокращал свитки буйволиных мышц на ляжках. В предбаннике гладиаторы пили чай и тихо беседовали, ты по очереди щупал их равнодушные бицепсы. И удивлялся детским умом, как угораздило их, победителей сабантуев, родиться здесь на одном берегу, в одном дворе. Нежная соседская дружба отличала их. Позже, изучая историю, ты всегда думал о них, что именно такие угланы в схватке с несметными полками не сдали Казань, свою веру и вековые обычаи, - все унесли с собою в леса и сохранили до наших дней.

Спартак был копия Кирка Дугласа, сыгравшего предводителя восставших гладиаторов: светлые глаза и русый ежик, у него даже кожа была как у артиста - белая, не принимающая загара. Крикс же был ниже ростом, но шире в плечах, на грудь можно ставить рюмку с вином - не упадет. И если уж брать для сравнения образы знаменитых артистов, Крикс напоминал Алена Делона - такой же синеглазый, бледнолицый, с черными волосами...

В то лето между двумя деревнями произошла драка. Парни из соседних Черпов на мосту избили двоих именьковских. Те бросили клич и пошли, отроки с кирпичами и дрекольем сзади. Черповские собрались и грозно скрылись в ночи: невесть откуда жди удара.

Во тьме шли полем, быстро и целеустремленно. Сзади, не помня себя от героизма и страха, бежали мальчишки, спотыкаясь о кочки, с размаху пластались, отшибая оземь ладони. Вот и Черпы. Тревожно подрагивает свет перед клубом. Стрекот сверчков. Спартак со своим ежиком, влитый в новый костюм, был изящен, он шел с дамой под руку в клуб - в стан врага: в случае нападения принять бой и оттуда, из клуба, свистнуть. "В клуб, один? Ведь там полно народа! А если затопчут?.." Нет. Отшибая кулаки кулаками - свистнет: завернет стальную губу и рывком лишь опустит грудь...

В клубе оказались только женщины и подростки...

Другая группа именьковских вояк ушла искать неприятеля к речке. И возле церкви нарвалась на град камней. С колокольни, с крыши полетели заготовленные кирпичи. Толпа рассыпалась, появились раненые. В темноте, хоть глаза коли, мальчишки с яростью выдирали из земли снаряды и подносили взрослым. Булыжник с шумом человеческого рывка вылетал из-за плеча, как из катапульты, и, вращаясь, будто комета, уносился в сторону осажденных. И в темноте, где жестью мерцала крыша, грохотало, будто катился по небу гром.

Рукопашная не состоялась. Но случился конфуз. Кто-то крикнул: "Черповские пошли по домам, собирают мужиков. Выйдут матерые мужики!" И пацанье в ужасе кинулось бежать! Не видя дороги, через хлещущий в лицо бурьян, кочки и невидимые ямы, ломающие позвонок. Ужас поджаривал пятки. (Так проигрывались великие сражения.) Добавили страха два яростных глаза появившегося за спиной трактора. "Это они! Догоняют!.." Но оказалось, что трактор - свой. Погрузились в кузов, помчались. И стыдно и спокойно стало, когда увидели возле клуба мирно стоящих Спартака и Крикса. Какой-то парень, одетый по моде, с бляхой на низком бедре клешей, в широкоплечей рубахе, увещевал Спартака и Крикса: " Бросьте, ребята! Что вы с ними не поделили? Набрали вина, выпили и мир!.." Сзади него мой троюродный брательник, еще юнец, держал в руках ствол молодой березы. "Огреть?" - спросил он, намекая на черепушку увещевающего миротворца. Крикс чуть повел головой: нет. Не понимая чужого языка, парень и не заметил, что ему грозило, все продолжал уговаривать своим хмельным, впрочем, приятным юношеским баском.

- Дай пять! Меня зовут Женя...

Руку ему не подали.

Так и ушли: черповские с церкви слезать не собирались.

С тех пор прошло больше сорока лет. Мир изменился.

Спартак состарился и спился. Страшно отощавший, с красной, будто опаленной кожей лица, он шагал впереди в синей спецовке с короткими штанцами, отчего был похож на мальчишку. У него портилось зрение от одеколона, который он употреблял.

Боже, как меняется плоть! Кто поверит, что этот немощный муж когда-то был гладиатором, гордостью и защитой деревни?! Кто поверит, что где-то из-за какой-то облезлой старухи сохли парни в пол-околотка. А ведь сохли!

Говорят, чуда нет. Есть чудо. Время.

- Не пей ты этот одеколон!.. Ослепнешь!

- Почему? Этот специально для питья делают, - он вынул из кармана флакон с остатками зеленоватой жидкости. - Смотри, какое горлышко большое. Это чтобы наливать было удобней.

- Пойдем, Самат абый, я куплю тебе водки. Хорошей водки! А, дядя?!

Слово "дядя" ты произнес с чувством.

- Какой дядя? Я тебе брат.

- Как? Ведь ты старше на...

- Твой дед и мой дед - родные братья. Сын твоего деда - твой отец, сын моего деда - мой. Мы братья.

Странно, ты об этом никогда не задумывался. Брат...

Ты брал грех на душу. Предлагал водку вопреки предупреждению его супруги, преподавательницы математики, не покупать ему спиртное. Но ведь все равно он будет пить этот проклятый одеколон! К тому же тебе доставляло удовольствие сделать для него приятное: воспоминания детства еще не истерлись в памяти.

Ты хорошо помнил и его деда. Бородатая голова, как кудель шерсти, - с палкой в руке, согбенный, но быстрый он входил в ворота с походным мешком за плечами, частный гость в вашем доме. Он выманивал у тебя щенка. Сидел у печи в рубахе навыпуск, опираясь о посох и улыбаясь, о чем-то ласково баял. Вернее, он говорил, что смастерит собачью будку, под яблоней, где тень, настелет в будку солому; собаку будет кормить вареной картошкой, мясным бульоном. В ответ ты улыбался, и не понимал, чего хочет дедушка. А он говорил еще о самосвале, железном, зеленом, ручку которого крутишь, у него поднимается кузов, этот самосвал ведь дороже пса... Он опять щурил глаза и ни о чем не спрашивал, а ты только хихикал, живо представляя яблоню, будку под ней и чью-то собаку ...и дед, наверное, думал, что ты мал да хитер. Но если б до тебя дошло, чего он хочет, ты бы все равно не отдал ему, пусть даже за самосвал, своего дружка, щенка немецкой овчарки. Хотя сейчас понимаешь, как нужна, как недоступна была в деревне на ту пору такая собака.



- Как зарплата? - спрашивал ты у Самата.

Вы шли в сторону шоссе, за которым простиралось Камское водохранилище.

- Колхоз разграбили, платят гроши, и те с опозданием на три года. Вон наши деньги! Он обернулся и вяло махнул рукой в сторону околицы, где на новых площадях возвышалось коттеджи местного начальства.

- Сжечь их к черту!

- Посадят...

- Как живут двойняшки Зинатулла и Зайнетдин?

Вспоминалась картинка, словно из доброй сказки: опушка леса, два деревенских малыша собрали для малыша из города полную банку земляники, поднесли: "Ешь" - смотрели и улыбались.

- А еще Рафаэль, братья Нурислам, Хайдар, Камиль?

- Зайнетдин умер, - отвечал Самат. - Рафаэль погиб. Мешал палкой жидкий битум, опора ушла из-под ног, опрокинулся прямо в чан. Да... Нурислам отсидел за драку, пьет где-то. Весной приезжает за рыбой. Хайдар в городе. Камиль построил дворец на берегу Камы. Сегодня идем к ним, тебя ждут...

Все перечисленные твои братья. Камиль - младший, Хайдар ровесник, с ним ты закапывал в прибрежную глину человеческий череп. Тогда, в семидесятом, стояла страшная засуха, горели леса, погибали посевы. Местный старец сказал: на берегу, под старым кладбищем, валяется череп. Пока его не придадут земле, дождя не будет.

Череп вы нашли и закопали. Но дождя так и не случилось. В то лето погибло много лесов по всей России.

Взяв в магазине водки, вы прошли к берегу Камы. Самат налил, выпил, понюхал голову воблы.

- Одеколон крепче, - сказал он, морщась, - с него душистый кайф.

Прибрежные волны, набухая на отмели, буро мутили глину. Вдали, за штрихами водяных бликов, кильватерной колонной шли суда.

- Погоди, а Горка жив?

Три русских двора стояли на отшибе деревни Именьково. Горка-книгочей оттуда. Большеголовый рахит с крошечными ступнями, вечно обутыми в калоши, он будто и сейчас стоит у клуба: широко раздвинув носки и заплетаясь языком от возбуждения, вещает о возможностях "Мессершмитта 109 Е", о подвиге линкора "Бисмарк":

- Если б не попадание торпеды в руль, он бы все английские линкоры переколбасил! - Горка чуть не плачет. - "Бисмарк" развернулся и один в атаку на целый флот пошел!..

- Горка-то? - сказал Самат. - Жив.

И тут ты вспомнил о Криксе, великолепном Криксе.

- Рамазан... - Спартак помолчал. - Он повесился.

- Как?!

Спартак глянул вдаль.

- Дочь у него в городе забеременела. Ушел в лес и пропал. Нашли его на третий день. На осине.

- Слушай, это невозможно... Это, е-мое, национальная потеря!..

Долго молчали.

- Я был на кладбище, деда искал, твоего деда. Там у входа могила девушки. Кто она?

Новое кладбище, которое тянулось вдоль обрыва, густо заросло сиренью, особенно в середине. Приходилось телом наваливаться на кусты и просто подтягиваться, зависая над землей. Могилы ты не нашел. Выходя, обратил внимание на серый камень у самых ворот, на веселом солнечном пятачке. В камень была ввинчена овальная цветная фотокарточка, забранная в стекло. С фотокарточки смотрела красивая девушка. Русые волосы и очень выразительные на фоне муравы и листьев зеленые глаза. Очень живые, очень зеленые, мерцающие изумрудной глубиной. Казалось, что они играют на солнце тем же натуральным блеском, что и живая листва. Ты смотрел на фото с глубокой грустью, печалью очарованья. И не верилось, что этой девушки уже нет, тем более что она - под землей, вот здесь, у твоих ног, - та, что смотрит на тебя таким живым взором.

По датам ей едва исполнилось девятнадцать.

- Это могила, которая у входа? - спросил Самат. - Та же история. Внебрачная беременность. Не выдержала позора.

- Она тоже - как Рамазан?..

- Нет. Отравилась. Умирала у матери на руках.

Самат посмотрел на тебя выцветшими глазами, в которых еще мерцал огонек вашего отживающего рода:

- Кстати, она тоже твоя сестра.

Тело обдало нежным жаром. Снова ожил в памяти мягкий овал лица и эти живо глядящие на мураву глаза. Сестра...



3

Может быть, правы те, кто стонет с телеэкранов - зовет? Они зовут в жизнь, и убийственный взгляд с подиума - как самоутверждение? Разве они будут пить яд? Нет! И правильно сделают.

Но Рамазан, эта девушка, семь девиц... Семь изнасилованных стрельцами сестер погубили себя в озере на окраине Казани, там их могила. Туда ходят тысячи людей. И почти каждый задается вопросом: как смогли разом? И никто не смалодушничал перед смертью - ведь девочки! Не меньшим ли самоутверждением веет от этого семикратного взгляда из прошлого?

С Камы потянул ветер. Вдали, по черте берега в опустившихся сумерках зажигались костры. А затем такие же костры вспыхнули на потемневшем горизонте, где угадывался фарватер, - много костров; загорелись в несколько этажей, двигались вправо и влево, мигали, будто о чем-то напоминали нам, живущим...




© Айдар Сахибзадинов, 2010-2017.
© Сетевая Словесность, 2010-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Алексей Смирнов: Можно [Мрак сомкнулся, едва собравшиеся успели увидеть взметнувшийся серый дым. Змеиное шипение прозвучало, как акустический аналог отточия или красной строки...] Виктор Хатеновский: День протрезвел от нашествия сплетен [День протрезвел от нашествия сплетен. / Сдуру расторгнув контракт с ремеслом, / Ты, словно мышь подзаборная, беден. / Дом твой давно предназначен...] Владимир Алейников: Скифское письмо [Живы скифы! - не мы растворились, / Не в петле наших рек удавились - / Мы возвысились там, где явились, / И не прах наш развеян, а круг...] Татьяна Костандогло: Стихотворения [Мелодия забытых сновидений / За мной уже не бродит по пятам, / Дождь отрезвел, причудливые тени / На голых ветках пляшут по утрам...] Айдар Сахибзадинов: Детские слезы: и У обочины вечности: Рассказы [Мы глубоко понимаем друг друга. И начинаем плакать. Слезы горькие, непритворные. О глубоком и непонятном, возможно, о жизни и смерти, о тех, кто никогда...] Полифония или всеядность? / Полифоничная среда / По ту сторону мостов [Презентация седьмого выпуска альманаха "Среда" в Санкт-Петербурге 4-5 марта 2017 г.] Татьяна Вольтская: Стихотворения [И когда слово повернется, как ключик, / Заводное сердце запрыгает - скок-поскок, / Посмотри внимательно - это пространство глючит / Серым волком...] Татьяна Парсанова: Стихотворения [Когда с тебя сдерут седьмую шкуру, / Когда в душе мятущейся - ни зги; / Знай - там ты должен лечь на амбразуру, / А здесь - тебе прощают все долги...]
Словесность