Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ

Наши проекты

Обратная связь

   
П
О
И
С
К

Словесность




ПЕРЕВОДЫ


С испанского   С английского



      С испанского



      Луис де Гóнгора / Luis de Gongora (1561-1627)
      СОНЕТ


      Пока, с твоими локонами споря,
      напрасно солнце золотом лучится
      и белизной чело твое кичится
      пред лилией в сияющем уборе,

      пока, твоим устам зовущим вторя,
      гвоздика тщетно взор пленить стремится
      и с глубиной очей твоих сравниться
      мечтало бы пристыженное море,

      усладу уст, очей, ланит, кудрей
      спеши испить из моря наслажденья,
      пока на смену золотой поре

      гвоздик и лилий не пришло забвенье
      сухой фиалкой в тусклом серебре,
      и ты не стала прахом, тленом, тенью...

      _^_




      Рубен Дарúо / Ruben Dario (1867-1916)
      ФИЛОСОФИЯ


      Паук, восход приветствуй и вытри злые слезы,
      за счастье жить, о жаба, восславь Творца щедроты!
      Корявый краб шипами вполне достоин розы,
      а в устрице осклизлой от женщины есть что-то.

      Так будем тем, что есть, обиды не тая!
      Непостижимое - лишь форма бытия.
      Оставим труд разгадок природе и Творцу...
      Трещи, цикада, под луной! пляши, медведь, в лесу!

      _^_




      Мигель Эрнандес / Miguel Hernandez (1910-1942)
      СОНЕТЫ  ИЗ  ЦИКЛА  ЕСКОНЕЧНЫЙ  ЛУЧ"


      4.

      Ты бросила мне терпкий плод лимона
      рукой горячей и такой невинной,
      что не задет был строй его глубинный
      и горечь оказалась сохраненной.

      Ожогом желтым из истомы сонной
      исторгнутая, кровь моя лавиной
      вскипела, отзываясь на осиный
      укус овала плоти напряженной.

      Но шалости своей ты улыбнулась,
      и понял я твою игру простую,
      столь чуждую моей, мужской и злой.

      И под рубашку кровь, остыв, вернулась,
      ужалив сердце в мякоть золотую
      пронзительной слепящею иглой.



      17.

      Когда коррида проревет к финалу
      и вена, вздувшись, лопнет как струна,
      узнает бык: у смерти вкус вина,
      которым жизнь, жалея, обделяла.

      Фонтан сердец забьет из раны алой,
      пучину сердца осушив до дна,
      и накренится над песком сосна,
      и глыба камня рухнет с пьедестала.

      Ты, кровь моя, живучая как бык,
      с утра наполнив кубок неизменный
      тончайшего старинного литья,

      саднящим вкусом стали под язык
      сочишься влагой горькою и пенной
      из сердца, где скопилась смерть моя.

      _^_




      С английского



      Эмили Дикинсон / Emily Dickinson (1837-1886)

      1.

      Лишь тот знаток удачи,
      кто вечно мазал в цель.
      Лишь посреди пустыни
      вода пьянит как хмель.

      Никто из тех, кто гордо нес
      победы славный флаг,
      сокрытый смысл победы
      не объяснит вам так,

      как кровию истекший
      оглохший полутруп,
      когда души коснется
      напев победных труб.

      _^_




      5.

      Геройство биться на виду
      у всех, но те храбрей,
      кто в бой на конный строй врага
      идут в душе своей.
      Не славить миру тех побед,
      неведом счет утрат,
      сограждане, склонив главы,
      у гроба не стоят.
      Но знаю: ангелы с небес
      встречать сойдут таких
      парадным шагом, к строю строй,
      в мундирах снеговых.

      _^_




      6.

      Дни, когда тянет птиц назад,
      хоть раз на дню, хотя б одну,
      прощальный бросить взгляд.
      Когда пускают небеса
      синь с позолотою в глаза -
      июньский маскарад.
      И верить в этот вечный блеф,
      софизм, доступный и пчеле,
      потянется душа,
      но золото улик - в зерне,
      и воздух нов, и в тишине
      кружится лист, спеша.
      О, таинство осенних дней!
      ребенка дымкою своей
      покрой и причасти
      росы живительным вином
      да хлебом в злаке наливном.
      И душу отпусти.

      _^_




      9.

      Из амфор, из жемчужных чаш
      тяну нектар хмельной -
      и в лучших рейнских погребах
      не сыщется такой.
      С утра в разгуле от росы,
      от воздуха пьяна,
      в притонах плазмы золотой
      ищу еще вина!
      Где жук роняет свой рожок
      и с чашечки цветка
      сгоняет ветер пьяных пчел,
      я буду пить, пока
      взмах снежных херувимских шляп
      святым не возвестит
      о том, что к солнцу привалясь
      у врат пьянчужка спит.

      _^_




      10.

      Надежно в алебастровых укрытьях
      от сумерек и зорь защищены,
      спят кроткие солдаты Воскресенья,
      стропила - атлас, крыша - гранит.

      Ликует зефир в базиликах света,
      в мертвые уши - пчелиный гуд,
      о, сладость невинных птичьих каденций!
      Сколько дерзанья зарыто тут.

      Над ними ковшами - миров ковчеги,
      годы грядут чередою фуг.
      Рушатся троны, летят диадемы
      крупкой беззвучной на снежный круг.

      _^_




      11.

      Надежда - птица, что свила
      гнездо в груди у нас,
      один напев, напев без слов
      всегда поет она.
      И чем свирепей бури рев,
      тем песенка слышней -
      на стольких мерзнущих в ночи
      тепла хватало в ней!
      Она мне пела в море бед,
      в унылом мире льда,
      но не просила у меня
      ни крошки никогда.

      _^_




      Эдгар Эллан По / Edgar Allan Poe (1809-1849)
      ВОРОН


              Памяти мамы, сорок лет недоверчиво и ревниво
              следившей за изменениями в переводе

      Как-то ночью в полудреме я сидел в пустынном доме
      над престранным изреченьем инкунабулы одной,
      головой клонясь все ниже... Вдруг сквозь дрему - ближе, ближе
      то ли скрип в оконной нише, то ли скрежет за стеной.
      "Кто, - пробормотал я, - бродит там в потемках за стеной,
          в этот поздний час ночной?"

      Помню, в полночь это было: за окном декабрь унылый,
      на ковре узор чертило углей тлеющих пятно.
      Я не мог уснуть и в чтеньи от любви искал забвенья,
      от тоски по той, чье имя света лунного полно,
      по Лино, по той, чье имя в небесах наречено,
          той, что нет давным-давно.

      А шелков чуть слышный шорох, шепоток в багровых шторах
      обволакивал мне душу смутных страхов пеленой,
      и глуша сердцебиенье, я решил без промедленья
      дверь открыть в свои владенья тем, кто в поздний час ночной
      ищет крова и спасенья в этот поздний час ночной
          от стихии ледяной.

      Быстро подойдя к порогу, вслух сказал я: "Ради Бога,
      сэр или мадам, простите - сам не знаю, что со мной!
      Я давно оставлен всеми... вы пришли в такое время...
      стука в дверь не ждал совсем я - слишком свыкся с тишиной".
      Так сказав, я дверь наружу распахнул - передо мной
          мрак, один лишь мрак ночной.

      В дом с крыльца скользнул я тенью, от себя гоня в смятеньи
      то, что даже в сновиденьи смертным видеть не дано.
      И когда замкнулся снова круг безмолвия ночного,
      в тишине возникло слово, тихий вздох: "Лино... Лино...".
      Но услышал лишь себя я - эхо, мне шепнув "Лино...",
          смолкло, вдаль унесено.

      Только дверь за мной закрылась (о, как гулко сердце билось!),
      вновь усиленный молчаньем, оттененный тишиной
      тот же звук раздался где-то. "Что ж, - подумал я, - раз нету
      никого там, значит, это ветер воет за стеной.
      Просто ветер, налетая из зимы, из тьмы ночной,
          бьется в ставни за стеной".

      Настежь тут окно раскрыл я. Вдруг зашелестели крылья
      и угрюмый черный ворон, вестник древности земной,
      не чинясь, ступая твердо, в дом вошел походкой лорда,
      взмах крылом - и замер гордо он на притолоке дверной.
      Сел на белый бюст Паллады - там, на притолоке дверной,
          сел - и замер предо мной.

      От испуга я очнулся и невольно улыбнулся:
      так был чопорен и строг он, так вздымал он важно грудь!
      "Хоть хохол твой и приглажен, - я заметил, - но отважен
      должен быть ты, ибо страшен из Страны Забвенья путь.
      Как же звать тебя, о Ворон, через Стикс державший путь?"
          Каркнул ворон: "неверррнуть!".

      Что ж, не мог не подивиться я руладе странной птицы:
      хоть ответ и не был связным, к месту не был он ничуть,
      никогда б я не поверил, чтобы в комнате над дверью
      видел этакого зверя кто-нибудь когда-нибудь -
      чтоб на мраморной Палладе вдруг заметил кто-нибудь
          тварь по кличке "Неверррнуть".

      Испустив сей хрип бредовый, гость мой вдаль глядел сурово
      как певец, когда сорвется с вещих струн последний звук.
      Так сидел он, тень немая, черных крыл не подымая,
      и вздохнул я: "Понимаю: ты пришел ко мне как друг,
      но тому, чей дом - могила, ни друзей уж, ни подруг..."
          "не вернуть!" - он каркнул вдруг.

      Вздрогнул я слегка (ведь тут-то в точку он попал как будто),
      но решил: "Припев унылый - все, что слышать ты привык
      в чьем-то доме, на который Фатум, на расправу скорый,
      натравил несчастий свору, и убогий твой язык
      в этой скорбной партитуре лишь один припев постиг:
          не вернуть! - тоскливый крик".

      Усмехнулся я украдкой, так легко найдя разгадку
      этой тайны, и уселся в кресло, чтоб слегка вздремнуть...
      Но взвилась фантазмов стая надо мной! И в хриплом грае,
      в дерзком, мерзком этом грае все искал я смысл и суть.
      В том зловещем кличе птичьем все хотел постичь я суть
          приговора "не вернуть!".

      Так сидел я без движенья, погруженный в размышленья,
      перед птицей, что горящим взором мне сверлила грудь.
      Передумал я немало, головой склонясь усталой
      на подушек бархат алый, алый бархат, лампой чуть
      освещенный - на который ту, к кому заказан путь,
          никогда уж не вернуть.

      Вдруг пролился в воздух спальни аромат курильниц дальних,
      вниз, во тьму, с высот астральных заструился светлый путь,
      и незримых хоров пенье слышу я: "Во исцеленье
      Небо шлет тебе забвенье - так забудь ее...забудь...
      пей же, пей нектар забвенья, пей - и мир вернется в грудь..."
          Тут он каркнул: "не вернуть!"

      "Кто ты? - взвился я с досады, - дух? пророк? исчадье ада?
      Искусителя посланник или странник в море бед,
      черным вихрем занесенный в этот край опустошенный,
      в мир мой скорбный и смятенный? Но ответь мне: разве нет,
      нет бальзама в Галааде, чтоб вернуть слепому свет?".
          "Не вернуть" - пришел ответ.

      "Птица, дьявол ты, не знаю! - крикнул я, - но заклинаю
      этим небом, горним светом, указующим нам путь:
      напророчь мне, гость незванный, что в земле обетованной
      сможет вновь к Лино желанной сердце бедное прильнуть
      и вернуть тот свет блаженный хоть на миг... когда-нибудь...".
          Каркнул ворон: "Не вернуть".

      Тут я встал: "Твое признанье принял я - как знак прощанья.
      Уходи же, кто б ты ни был - в бурю, в ад, куда-нибудь!
      черных перьев не дари мне! лживых слов не говори мне!
      одиночество верни мне! с бюста - вон! в недобрый путь!
      И из сердца клюв свой вырви, чтобы жизнь вернулась в грудь".
          Каркнул ворон "Не вернуть".

      С той поры сидит упорно надо мною ворон черный.
      Ни на миг под этим взором не проснуться, не уснуть.
      А в зрачках безумной птицы демон дремлющий таится,
      и от крыльев тень ложится, на полу дрожа чуть-чуть...
      И души из этой тени, что легла плитой на грудь,
          не поднять - и не вернуть.

      _^_




      Луис Симпсон / Louis Simpson (род. в 1923 г.)
      МАРИЯ  МАГДАЛИНА


      Кто Магдалину в жены взял,
      простить ее не смог.
      Был грех ее для Бога мал,
      но человек - не Бог.

      Руки увядшей синева,
      и рот - вино с водой.
      Он мерил жесты и слова
      той, давнею, виной.

      На что здоровье извела!
      Ведь видно: ввечеру
      так празднично на люди шла,
      так грустно - поутру.

      Покорней стала и слабей
      от слез, и вскоре б мог
      он невзначай по драхме ей
      вложить в провалы щек.

      Но смерть с разводом помогла,
      и раз, в исходе дня,
      скользнула женщина, нага,
      на узкий круп коня.

      Проснулся он и понял вдруг
      и плакал до утра
      над наготой невинных рук
      и детского бедра.

      _^_




      Ричард Уилбер / Richard Wilbur (род. в 1921 г.)
      ЦИКАДЫ


      Вам знакомы эти безветренные летние ночи, набухшие до предела
      почти осязаемыми мелодиями, густыми как
      звук граммофона, когда завод на исходе? Даже у листьев
      вспухшие язычки.

      А если еще вступают сверчки,
      окрестные жители в дверях и у окон, или
      вставая из-за стола, ощущают в легких
      некую легкую свежесть, но это
      обман слуха.

      Певцы чудес видели явное знамение
      в латинской цикаде из-за ее терпенья
      и мелодичного перезвона и потому, что она
      всю жизнь поет, вцепившись в ясеневый листок,
      игнорируя муравьев.

      Другие искали морали. Всех изумляло и чаровало
      беспричинное это пение. Из такого простого явления
      не выводилась мораль: это и не "кри-кри",
      и не "трик-трик". Непротиворечивый подход,
      к сожалению, практически не применим.

      Эта звонкая непостижимая песнь - она взрывает
      целительными вопросами вязкий воздух.
      Фабр, стянувший всю муниципальную огневую мощь
      под заливающееся дерево, обнаружил,
      что цикады глухи.

      _^_



Оглавление




© Александр Милитарев, 2009-2017.
© Сетевая Словесность, 2010-2017.





 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Семён Каминский: Тридцать минут до центра Чикаго [Он прилежно желал родителям спокойной ночи, плотно закрывал дверь в зрительный зал, тушил свет и располагался у окна. Летом распахивал его и забирался...] Сергей Славнов: Шуба-дуба блюз [чтоб отгонять ворон от твоих черешней, / чтоб разгонять тоску о любви вчерашней / и дребезжать в окошке в ночи кромешной / для тебя: шуба-дуба-ду...] Юрий Толочко: Будто Будда [Моя любовь перетекает / из строчки в строчку, / как по трубочкам - / водопровод чувств...] Владимир Матиевский (1952-1985): Зоологический сад [Едва ли возможно определить сущность человека одной фразой. Однако, если личность очерчена резко и ярко, появляется хотя бы вероятность существования...] Владимир Алейников: Пять петербургских историй ["Петербург и питерские люди: Сергей Довлатов, Витя Кривулин, Костя Кузьминский, Андрей Битов, Володя Эрль, Саша Миронов, Миша Шемякин, Иосиф Бродский...]
Словесность