Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




БЕЛЫЙ  КАРЛИК

Глава шестая



* * *

Прошло два года, мы с Гришей живы, служим в новом магазине, с другой стороны дома. Там не овощи, а молочные продукты, так что, без сомнения, повышение произошло. И даже платить начали, копейки, но регулярно. Я по-прежнему таскаю, а он теперь важный человек, сторожит по ночам. Вечерами дома, оба перешли на пиво, здоровый образ жизни прежде всего. Грише нужно, а мне деваться некуда, не могу друга запахами соблазнять. А пить на улице никогда не любил. К тому же, разные теперь попадаются типы, нет прежнего тепла, понимания и доброжелательства. И вообще, я по природе разборчивый во всем, кроме женщин, говорил уже. Так что пара "Арсенального" за ужином, и без повторов. И жареная картошка с колбасными вкраплениями. Я снова сдаю квартиру, пай в общее дело. В кухне у Гриши оборудовал укрытие - небольшой столик в углу, лампа над ним. Понемногу пишу. Все мусолю свою историю, конца не видно. Слово напишу, десять зачеркну...



* * *

Улица, на которой происходит действие, а вернее, почти ничего не происходит... Проще давай - живем на границе плохого и хорошего районов. Полчаса ходьбы пешком и выходишь к метро, дома здесь чистые, желтоватые кирпичные, магазины большие, народу много. Последняя наверху карты остановка метро. Зато в другую сторону от нас, тоже минут двадцать ходьбы, начинаются бесконечные заборы и пустыри, странные заводы без вывесок, между заборами овраги, брошенная земля, ямы, коряги, мусор разных лет и поколений, бродячие люди и собаки... Как в любом большом городе?..

Я люблю ходить в эту сторону, что доказывает мою нелюдимость. А к метро прихожу редко, там я моряк на берегу, он ждет товарищей с моря, а их все нет. Чем больше лиц и шумней толпа, тем острей понимаешь свою никчемность. Бегут мимо, носы в воротниках, лица опущены, глаза ощупывают землю... Кажется, у всех приспособление вроде третьей ноги, чтобы узнавать свою колею и скользить по ней. А я не имею этого колесика, слепо ощупываю почву.

- Жениться тебе надо, - говорит Гриша, он постоянно занят, все знает, и все ему интересно.

Мне тоже многое интересно, но насчет женитьбы как отрезало. Помню, как просто и быстро кончается.

- У вас голое экзистенциальное ощущение, - сказал мне один умный человек, с которым я перекинулся словами на скамейке у метро.

То есть, ощущение неприкрытой ничем жизни, без умолчаний и завитушек, которые помогают выносить ее в неразбавленном виде. Что-то такое он успел сказать в ответ на мой простой вопрос, уж не помню, о чем... О времени! Конечно о времени... Или я спрашиваю, что сейчас за время такое, или меня спрашивают, который час... и если завязывается разговор, то всегда возвращается туда же - ко времени, что за время, черт возьми, наступило... Наш прохожий никогда не упускает случая пройтись по общим темам, за это я и люблю его. Он иногда мимоходом, не глядя на тебя, помогает - крепким словом или едким замечанием. В тебе, может, теплится и шевелится мысль, но не спешит родиться, не зная своей формы, а тут не глядя подкинут, и мимо...

А теперь все чаще - только мимо, да мимо... нос спрячет, глаза в землю и бежать.



* * *

Но чаще я ходил не к метро, а в другую сторону, в царство заборов и заброшенной земли. Проходишь нашу улицу до конца, она упирается в парк, это начало пути. Только называется - парк, а на самом деле пустырь, за ним лес. На пустыре кучки деревьев и небольшие строения, принадлежащие метро, отопительной системе, и непонятного назначения... они темны, но в них есть признаки жизни, шипит пар, например, или из решеток в стенах прет теплый воздух снизу... У таких решеток собираются дети и подростки, у них нет дома, они курят, пьют, веселы и развязны. И уже привыкли так жить. Я не люблю детей, а этих вообще еле выношу. Хотя сочувствую им, ужасаюсь их судьбе.

Однажды я шел мимо них. Они задираются, пристают к прохожим, требуя денег, еды или просто насмешничают, но ко мне - никто. Почему-то вызываю у них страх. Я это чувствую спиной, когда прохожу. Странно, я невысокого роста, ничего угрожающего в лице. Может, все-таки усмешка моя?.. Или чувствуют, что во мне нет страха? Выбрал себе смерть, потом отложил на время... Трудно сказать, о себе почти ничего не знаешь.



* * *

Я шел, а там стояли девочки лет двенадцати примерно. Эти уже торгуют собой, если повезет, но в профессию еще не превратили. Одна была в голубой вязаной шапочке, на ней длинное синее пальто, горло повязано красным шарфом с кистями. Детей узнать трудно, они быстро растут. Но знакомое пальто, шарф и шапочка, сочетание трех форм и цветов случайным быть не может. Мне показалось, где-то видел, хотя странно... Остановился и смотрю.

- Эй...

Она посмотрела - и бежать. Я за ней, почему, не знаю. Она в проход между двумя рядами этих будок. Быстро не могла, пальто мешает. Догнал у последних, здесь ей некуда деться, тупик, впереди проволочная сетка.

- Чего тебе?... Но так, как будто меня знает.

-Ты кто?..

- Я Вера, отстань...



* * *

Конечно, Вера, только выросшая за четыре года. Дочь Ларисы.

Честно скажу, никогда не вспоминал о ней. О матери - иногда, а девочка не нравилась мне, и все время в тени матери, ее забот, беспокоиться и вспоминать вроде бы нечего. Что скрывать, я не очень теплый и добрый человек. Хотя иногда меня допекает остро и сильно, но моменты эти не угадать. И лучше с годами не стал, только нелюдимей и злей. В теплые дома больше не пытался. Старые знакомые не здороваются, или с таким сожалением смотрят, что отворачиваюсь, мимо прохожу. И не то, чтобы спился, хотя попиваю... но как бы сам себя вышиб из привычного круга вещей и лиц. Лишний человек среди общей неразберихи, когда почти каждый цепляется как может, чтобы не пропасть. А я решил, лучше пропасть, но не вписываться в эту круговерть. А если честно, ничего и не решал, само получилось. Думаю, общее переутомление на почве далеких военных событий. Потом эти перемены, которые не воспринял, вижу с их худшей стороны... Характер, нежелание мириться, устраиваться, вить гнездышко среди развалин... Да, мало ли...

Несколько неожиданных поступков по причине внезапной тошноты, и ты выбываешь из общей игры. Оказывается, так просто выбыть!.. Как в школе спрашивали - "who is absent?" "Zaitsev is absent", и никаких комментариев.

Гриша иногда с беспокойством всматривается:

- Костя, ты чего?..

- Чего - чего?..

- Ну, не знаю... Ничего, ничего...

Пишу понемногу, и постепенно написанные слова начинают одолевать. Сами навязывают продолжение. Не замечаешь, как жизнь сливается с написанным, и меняется. Ведь жизнь - не то, что вокруг нас, а то, как мы сами ее представляем. Истина банальная, и не очень веселая, она обрекает на одиночество - общего мира почти что и нет, временные касания... Слова смелей и свободней нас. Они идут на сближение с чужаками. Наверное, им нечего терять. А я жертва истории, обстоятельств, улиц, жаргона, мелких столкновений - в одиночном плавании, почти безвольно плыву. Но часть меня, та, что в словах, устойчивей, надежней, смелей - слова остаются теми же, что и вчера.

Написанные слова. Хороши или плохи - мои, никуда не денешься. И мир вокруг меня все больше состоит из слов, а это мираж. Пишу про счастливые дни, про южное тепло, про свои четырнадцать лет..

А потом, в один момент декорации прорываются, и проглядывает такая дрянь...



* * *

А Вера сразу меня узнала. Видела несколько раз, но не подходила. Оказывается, Лариса свихнулась после смерти матери. А, может, и раньше была не в себе?.. Тихие немногословные люди, и замкнутые, таят большие неожиданности. Стала пить, потом выбросилась из окна. Веру взяла двоюродная сестра матери, хорошая женщина, но у нее муж, трое своих детей. Обычная история, девка убежала, уже год шляется.

Она не жаловалась, ничего не ждала от меня. Хочет обратно уйти. Я говорю:

- Идем, поживи у меня.

Она молчит.

- Не понравится - уйдешь.

Это подействовало, молча согласилась.

Я даже не подумал, куда ее... Гриша-то при чем?.. А в моей квартире живут.

Но слово вылетело - пошли.



* * *

- Гриша, - говорю, - помнишь Веру?

Он, действительно, пару раз ее видел. Сейчас скажет - "ну, и что?.."

- Привет, Вера, - говорит, - идем картошку чистить, я страшно не люблю.

Поели, а мы в комнате всегда ели, там круглый стол у него, над ним лампа висит, абажур грязноватый, но с кистями. Гриша считает, каждый день парад обязан быть.

Говорит ей:

- Идем на кухню, дело есть.

Очень странно, между ними сразу доверие возникло. Как он это... хоть убей, не понимаю...

Пошли, я за ними. Полкухни занимает мотоцикл, неосуществленная мечта.

- Вот... Полезай в коляску.

Кинули туда пару тряпок, получилась большая люлька. Она с восторгом...

Стали жить втроем.



* * *

Писал я по ночам. Она заснет, а я здесь, в углу, сначала карандашом царапал, потом на шарик перешел. Столик крошечный, но для тетради хватает. Ей свет не мешал, она крепко спала. Я иногда оглянусь на нее... Отмыли слегка, не принуждали - договорились, чтобы раз в неделю горячей водой... опять же, когда была. Серая птичка. Носик приятный, тонкий, ровненький, с небольшой горбинкой. Скрытная очень, тихая, все молчит. Понемногу осмелела, начала подметать дом. "В школу не хочу"

- Как же, надо!..

Не хочу, и все. Я чувствую - убежит, если давить, молчу. Пусть время пройдет, может убедить удастся?.. Книги, правда, читала.

Гриша матом перестал, для интеллигента серьезное решение. Покупает сникерсы. В общем, веселей стало. Хотя теплоты и сердечности никакой, очень закрытая, замороженная девочка. По ночам смотрю - лицо беззащитней становится, теплей...

Надо было смелей, смелей ее привлекать, разговаривать!..

И не получилось. Одно хорошо - слегка откормили, одели, и зиму, тяжелую, морозную, в доме прожила. Хоть и не топят, а все равно - газ, и свет тоже, он ведь почти полностью в тепло превращается.



* * *

Детство ни на какой козе не объедешь, не забудешь. Я о Давиде постоянно думал, недолгое знакомство, но важное. Так получилось, лучшие дни. До семи не считаю, закрытое время, очень уж далеко. А четырнадцать не забывается. Южный воздух, запахи эти... солнце другое, оно всех касается, а не безразличное светило, как в северном краю, светит, да не греет... И вода живая, в ней много движения и суеты... у берега листья плавали мелкие, ржавые... Потом лодка, она громоздкая, старая, но мы ее сами оживили, просмолили на сто лет... Весла, дерево гладкое тяжелое в руках... Еще утренний туман - легкий, веселый, не то, что наш, из болот, душный, вязкий...

И этот парень, заводной, опасный. Посреди озера встал в лодке и давай приплясывать, кривляться.

- Упадешь, - говорю, - а плавать-то умеешь?..

- Не-а... Я вырос без воды, пустыня моя мать...

Плавать не умеет, а скачет без страха.

-А ты умеешь? - ухмыляется, будто знает.

Тоже не умею, но тихо сижу. Если не раскачивать, ничего страшного.

Значит и ты? - хохочет, - как же ты будешь меня спасать, если свалюсь?..

- Что делать, - говорю, - вместе пойдем ко дну.

Он нахмурился, перестал плясать, сел на корточки на скамейку.

- Значит, не бросишь меня, если буду тонуть?

Я вздохнул, очень не хочется тонуть, страшно.

- Знаешь, Заец, - он говорит и пристально смотрит на меня карим глазом, - я думаю, ты плохой солдат, но на шухере стоять можешь. Не каждый может. Значит, умрешь, да?..

- Зачем умирать, ты сядь, вода разволновалась.

- Тогда спой!

Петь я всегда был готов, хоть днем, хоть ночью, но на воде раньше не пел. Оказалось, голос далеко летит, отражается от гладкой поверхности. А что спеть, вопроса не было, с "Катюши" всегда начинал. Еще любил "Я ехала домой..." Все смеялись - "кто это ехала, ты, что ли?.." Ничего не понимают в пении.

Вот я и спел свою "Катюшу". Петь сидя трудно и не интересно. И я встал, сначала на дно лодки. а потом и на скамью, выпрямился во весь рост. Мне казалось, что я высоко над водой лечу...

Когда поёшь, ничего не страшно.

Давид как сидел на корточках, так и застыл.

Как только начал про сизого орла, голос сорвался. Так уже несколько раз было, но теперь я особенно огорчился.

Но он не засмеялся, как обычно ребята делали. Немного усмехнулся и говорит - "ничего, все равно здорово было..."

Я часто думал о нем.



* * *

И про Веру думал, что же она запомнит из своих ранних лет?..

Вся жизнь, оказывается, от этого зависит.

Так мы жили втроем до апреля. Иногда она исчезала на день, но к ночи возвращалась. Даже начала свои вещички стирать.

- Надо в школу, Вера...

- Не пойду.

А о детском доме и заикнуться боялись, моментально удерет. Вот, черт, не боятся они на улице оказаться, откуда такая смелость...

- От глупости, - Гриша вздыхает, - пусть поживет у нас, может, повзрослеет...

Разговоры с ней ведет поучительные, долгие, чай пьют с овсяным печеньем. Она к нему привыкла, а ко мне, чувствую, настороженность есть. Не боится - насторожена постоянно.

Таких детей в наше время не было. Мы всего боялись, а эти ничего!.. По-моему, лучше бояться. Как же дальше, если уже сейчас отдельно живут, свое общество, мнения, планы...

-Гриша, что делать будем?.. - как-то спрашиваю, уже вечер, темно, а ее нет и нет.

- Костя, о чем ты думал, когда остановился?..

- Ни о чем, - говорю, - мгновенное движение.

- Вот именно, ты как нормальный поступил. Делай, что можешь, я считаю. Сам-то вырос, несколько людей помогло. Также и она... если повезет. Можно, конечно, запереть, так ведь сбежит. И из детского дома удерет. У нас все же лучше.

Я с ним всегда согласен, хотя постоянно возражаю. А теперь ничего не сказал.

В апреле, как только потеплело, она исчезла. Захватила с собой деньжат, все, что у нас в ящике валялись. Кто что получит, мы туда бросали, заглянем - есть еще, и спокойно живем, лишнего не надрывались. Копейки, курам на смех!..

Дали, конечно, объявление, но там жирные морды, банда. Ничего не обещают. Говорят, рванули, наверняка, на юг, другая страна и море теплое. Ходил к их пристанищу, смотрел - горячие трубы, люки, пещерки, ходы всякие... с выдумкой приспособлено к нашим холодам. Нет их, всех, с кем она была. Взрослые на месте, и малыши есть, а этих, ее подружек, ни одной. Сказали нам, что они все разом снялись, и что каждый год такое движение перелетных птичек, кто возвращается, а кто и нет.

Тоскливо стало, жалко, но и облегчение у меня, что скрывать. Все-таки, я не приспособлен к воспитанию.

- Еще вернется, - говорю Грише. Он больше меня переживал, под старость мужики слезливы. Зимой ни разу не надрался, а теперь всякую осторожность потерял.

- Так до ста не дотянешь... - говорю ему. А он отвечает:

- Сколько протяну, столько мое. Затеряется она. Сейчас и взрослые теряются.



Продолжение
Оглавление




© Дан Маркович, 2001-2022.
© Сетевая Словесность, 2001-2022.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Сергей Слепухин: Портрет художника ["Красный", "белый", "зеленый" - кто может объяснить, что означают эти слова? Почему именно это слово, а не какое-нибудь другое сообщает о свойствах конкретного...] Виктория Кольцевая: И сквозная жизнь (О книге Александры Герасимовой "Метрика") [Из аннотации, информирующей, что в "Метрику" вошли стихи, написанные за последние три года, можно предположить: автор соответствует себе нынешнему. И...] Андрей Крюков: В краю суровых зим [Но зато у нас последние изгои / Не изглоданы кострами инквизиций, / Нам гоняться ли за призраками Гойи? / Обойдёмся мы без вашей заграницы...] Андрей Баранов: Последняя строка [Бывают в жизни события, которые радикально меняют привычный уклад, и после них жизнь уже не может течь так, как она текла раньше. Часто такие события...] Максим Жуков, Светлана Чернышова: Кстати, о качестве (О книге стихов Александра Вулыха "Люди в переплёте") [Вулыха знают. Вулыха уважают. Вулыха любят. Вулыха ненавидят. / Он один из самых известных московских поэтов современности. И один из главных.] Вера Зубарева: Реквием по снегу [Ты на краю... И смотрят ввысь / В ожидании будущего дети в матросках. / Но будущего нет. И мелькает мысль: / "Нет - и не надо". А потом - воздух...]
Словесность