Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




РЕФЛЕКСИЯ


(лат. reflexio отражение) - размышление;
анализ собственных мыслей и переживаний;
размышление, полное сомнений и колебаний.
Словарь иностранных слов


Часть 1


Часть 1
Часть 2
Часть 3



Предисловие

Она просыпалась. С трудом выбиралась из мягкой мутной трясины сна, острый электрический свет, заливающий комнату, больно царапался. Пробуждение оказалось тревожным, к нему примешивалось нечто чуждое, мучительное. Она попыталась вызвать привычную теплую и сладкую волну, которая возникала внутри при простом движении руки от груди к лону и только тогда обнаружила, что именно встревожило в сегодняшнем пробуждении. Руки не подчинялись ей. Ее тело ей больше не принадлежало. Стремительно вырастающий испуг не дал спрятаться обратно, в уютный покой меж сном и бодрствованием, не позволил еще немного побыть собой прежней, нянча, лаская тепло, скользнувшее волной вниз живота. Она проснулась навстречу утрате.

Неприятный свет трех незащищенных плафонами лампочек старой люстры освещал неубранную комнату. Неподвижный воздух пропитался застарелым запахом табака, пролитого пива и перегара, но она этого не чувствовала. Скудная тишина выстраивалась из звуков редких капель, отрывающихся от крана на кухне и звонко падающих в фарфоровую глубокую тарелку, забытую в мойке со вчерашнего вечера, и сопения, порой прерываемого всхлипами, доносящегося от стола в центре комнаты. За столом двое мужчин склонили головы на руки, скрещенные на залитой клеенке - почти одинаково. Почти одинаково выглядели их измятые брюки, изукрашенные разводами соли тяжелые ботинки, их опущенные плечи, вытянутые, беззащитные под режущим электрическим светом шеи, затылки: покрытый темными волосами распадающимися на пробор у одного и коротко стриженый светло-русый у другого. Но руки и голова одного покоились рядом с желтыми подсыхающими лужицами пива, а голова другого - в темном страшном пятне; она уже поняла, что это за пятно, хоть оно и не было окрашено ярко-алым цветом. Впрочем, все знают - из детективов, что кровь сворачивается быстро и меняет цвет. Теперь она знала это по опыту. Сверху границы пятна просматривались отчетливо и казались ясней, чем навалившиеся на стол фигуры. Она еще не привыкла к подобному ракурсу: взгляд сверху пугал точно так же, как внутренний холод, шедший оттуда, откуда раньше тепло - от сведенного страхом межножья, вернее, от места где предположительно должно быть межножье. Она затравленно оглянулась, проваливаясь взглядом в углы между стенами, не находя выхода, скучая и томясь, и внезапно обнаружила расширяющийся коридор, тот самый коридор, который все ожидают увидеть и, возможно, потому и видят, что не могут обмануть собственное ожидание. Вкруг уходящего коридора в одеждах, облекающих фигуры складками согласно их расположению от головы к ногам (вопреки правилам земного тяготения, хотя бы фигура и находилась вверх ногами по отношению к полу комнаты), разместились странные и смутно знакомые персонажи: "вечные" старушки с быстрыми глазками, пятеро мужчин в старинной одежде и котелках, крестьянин, похожий на ожившего мертвеца, пастух и земледелец с лицами неандертальцев. Они исчезали в глубине коридора, множась и повторяя сами себя, как матрешки, уменьшаясь в размерах по мере удаления: большой пастух в начале, точно такой же средний пастух персонажей через пятнадцать, маленький пастух, совсем маленький, сливающийся с полом коридора, исчезающий. Она поняла, что все они ждут ее, но не знала зачем: помочь, или помешать. Их обращенные на нее взгляды, спокойные и равнодушные, не давали ответа.

Она предположила, что сейчас получит какой-нибудь приказ или знак, но ничего не происходило. Так же недвижимы оставались фигуры, так же смотрели на нее, не поймешь, судьи или защитники. Привыкнув немного к новому своему положению и приглядевшись, она различила свет и движение в глубине коридора. Словно бы большой растревоженный улей открылся ей, но в отличие от снующих взад-вперед пчел, еле различимые отсюда тени прибывали и прибывали, и ни одна не двигалась в обратном направлении. И в тот же миг пелена спала, или она привыкла к новому зрению: открылось множество коридоров, одни были явно чужими, в других она видела себя, вернее свое тело, в разных ситуациях, в разном возрасте. Нелинейность времени со всей очевидностью подсказывала решение, давала долгожданный знак. Если так просто проникнуть туда, в любое прошедшее время и место, стоит только отправиться нужным коридором, значит, еще можно что-то изменить, значит, ничего окончательного не существует. А главный коридор, тот первый, к "улью", никуда не уйдет от нее. То есть, она... Она никуда от него не сможет уйти. Даже если изменит то, что хочет сейчас изменить. Но рассуждения пагубны, когда требуется действие, это она хорошо помнила.

Оглянувшись на сторожей: старушек, пастухов и прочих, она не увидела одобрения в их глазах, да и не ждала его. Но не увидела и осуждения. Она знала, что времени достаточно, больше месяца: месяц и одна декада. Можно успеть. Быстро нашла нужный коридор и отправилась туда, где

Валера

Книжный развал на углу проспекта Космонавтов и улицы Типанова не считался бойким местом. Улица Типанова, хоть и называлась улицей, была шире проспекта и служила оживленной трассой, соединяющей два района города. Машины и автобусы проносились мимо книжного лотка, не задерживались. На "Космонавтах" движение замедлялось, появлялись пешеходы и собаки, чуть дальше от перекрестка вырастали две аллеи, засаженные дубами, каштанами и разномастными кустами, одинаково нищими и голыми зимой. Спальный район поставлял редких покупателей, вернее покупательниц: домохозяек, рано заканчивающих работу учительниц трех близлежащих школ, бесконечно свободных студенток, молодых мамочек с деточками в колясочках и без, бодрых пенсионерок, продавщиц из соседнего хозяйственного магазина. Дамочки разглядывали книги, некоторые вступали в разговор, но покупали мало, без охоты. Это место себя не окупало, как и предыдущее, значит, предстоял очередной переезд.

Валера злился на незадавшуюся торговлю, на мозглую погоду, на глупых теток, которым ничего не нужно, а больше всего на худой ботинок: нога промокла и замерзла. Чего ради он послушался матери и не обул новые сапоги? Ноги у Валеры, как у кавалериста, изогнутые, недлинные, а зад вислый, что сразу заметно, какие штаны ни одень. Из-за этих особенностей сложения он кажется маленьким, а неправда, метр шестьдесят семь - не так, чтобы очень мало, и не сутулится Валера, и обувь предпочитает на толстой подошве, а поди ж ты, докажи дамам обратное, если они в первую очередь замечают зад и кривые ноги, а потом Валеру. Вернувшись к мирной жизни после службы в армии, он отпустил усы и бакенбарды, одни длиннее других, пышные, пшеничные; волосы отпустил, но голова стала казаться больше, он - меньше, а ноги как были, так и остались кривыми, никакими бакенбардами их занавесить не удалось. Женившись, Валера сбрил все волосяные приборы и стал жить, как есть.

С женой, как и с Аликом, они учились в одном классе, хотя до возвращения Валеры из армии с будущей своей женой он не перебросился и десятком фраз. Демобилизовался, пришел немного в себя и отправился проведать Алика, соседа и одноклассника. Перед тем как придти в себя, сжег на пустыре за домом, на скудном его просторе, загаженном собаками, свои тетради со стихами, написанными до службы. Абсолютно нелепая и романтическая акция, но вчерашний солдатик так часто представлял себе в течение двух последних лет как выйдет вечером на пустырь, как разожжет костерок, и как тот сгорит, минут за пятнадцать, не больше. Истинную цену этим тетрадям он узнал в вагоне, когда их, вчерашних и позавчерашних школьников, еще только везли к месту службы.

В тот день, как и во многие другие, которые одноклассник не считал, зато считал Валера, у Алика сидела жена, то есть, будущая Валерина жена. Они пили кофе и наверняка целовались, Алик с Валериной женой, но Валера пришел и помешал, пришел, как положено, с бутылкой "сухаря", кофе отставили за ненадобностью, а потом скинувшись - Валера предложил - сбегали за чем покрепче. Вчерашние одноклассники так и остались мальчиком и девочкой, только теперь вместо задач по алгебре или рефератов по истории обменивались конспектами лекций. Они знать не знали того простого, примитивного, порой до ужаса, что знал Валера, и он отчаянно им завидовал; хотелось как можно быстрей приняться жить такой же, как у них, нормальной невзрослой жизнью, ходить на лекции и в кафе, покупать хорошие джинсы и сигареты с фильтром, спать с девчонкой, пусть хоть с этой вот, будущей женой, да и жениться на ней, действительно, побыстрее, родить ребенка - и жизнь сама пойдет. Жена, ребенок - это и нормально, по-домашнему, и в то же время распланировано, вводит в необходимые рамки, без которых пропадешь, потеряешься, отвык уже и - если предельно честно, только себе - без которых теряешь смысл, начинаешь бояться, ведь - как выяснилось, после того как выспался, отъелся, обнаружил, что институт, во всяком случае, в этом году, не светит - ведь совершенно не знаешь, что с собой делать. У Алика избыток жизненных благ: обеспеченные мама с папой, престижный ВУЗ, своя комната с отличным музыкальным центром, да много еще чего. Но свою будущую жену Валера увел у Алика в этот же день не для того, чтобы восстановить справедливость, а потому что очень хотелось "увести" какую-нибудь девчонку, и вообще хотелось.

Когда приехали хозяин с Тиграном, чтобы забрать книги, железные стойки, на которых крепился лоток и выручку - А, черт, и это - деньги? - Валера задубел не плоше деревьев в начале проспекта. Носок в протекающем ботинке не иначе, как заледенел и тихо позванивал, отдаваясь в позвоночном столбе, в пояснично-крестцовом его отделе. Тигран, как обычно, предложил водки и, как обычно, не дожидаясь ответа, отхлебнул сам из горлышка "маленькой", привык, что Валера всегда отказывается. Чуть-чуть отхлебнул, только чтобы согреться, хотя что ему, в машине тепло, сейчас померзнет немного, пока стойки разбирает - и опять в машину до следующего лотка. А Валере пилить через весь город, мужики не подвезут, им совсем в другую сторону.

- Дай глоток, Тигран, изнутри растереться! - глоток получился убедительный, и Тигран заметил:

- А говорил, что водка - не твой напиток, видишь, как хорошо пошло!

Хозяин высунулся из машины, невзрачного "москвича", именуемого "каблуком" :

- Мужики, долго вы там? Давайте, блин, поскорее, - и забормотал что-то уж совсем непонятное. Хозяин Боря мужик незлой, продавцов своих без нужды не напрягает и выручит всегда, если что, но за внешней фамильярностью - дистанции огромного размера, ни разу Валера у хозяина в гостях не бывал, если выпивали вместе, то все в той же машине. Боря умеет ненавязчиво каждому указать его место. Тоже верно, как иначе-то с нашими людьми, иначе на голову сядут, Валера понимает, и Тигран понимает. А что никогда не предложит довезти - действительно, не по дороге, сам быстрее доберешься, а им еще три точки закрыть надо, всех подвозить не будешь.

- Тигран, дай еще глоток, все равно сегодня пить иду, у друга праздник. Потом сочтемся. - Валера торопливо допил остатки "малька".

- Ну и логика у тебя, - Тигран засмеялся. - Если пить идешь, то сейчас что - разминаешься?

- Вроде того. Правило такое, не знаешь, что ли, если перед застольем немного выпить, потом лучше пойдет и "зацепит" меньше. - Валера вытащил пачку "Примы" с фильтром, размял сигарету, пальцы разогрелись от выпитого, гнулись легко и охотно.

- Привет другу, если хорошенький, - Тигран заржал, - и семью не забывай!

Семья у Валеры - не поймешь, есть или нет. Живет с матерью, с женой разошлись давным-давно, не оформляя развода. Жена порывалась сперва на алименты подать, потом поняла, что лучше с ним по-хорошему, какие с Валеры алименты. Официально фиг чего получишь, официально он нигде не работает, но если с ним по-хорошему, то и он в долгу не останется, отстегивает жене на ребенка, пусть не ежемесячно, но не обижает. Жена иногда появляется, ночевать остается, девка-то, дочка в смысле, уже совсем взрослая, да и жена не сирота, бабушка и дедушка в полном наборе. Они, родители, с самого начала настроились против будущего зятя, вот и получили. А кто знает, если бы жили у жениных родителей, квартирка-то "сталинская", позволяет, может, и сложилось бы что-нибудь, так нет тебе! А Валерина мать с невесткой поругалась на третий день после свадьбы, но мать-то - хозяйка в своем доме, жена должна была уступить. Валера не вмешивался, пусть женщины сами разбираются. Когда жена принималась жаловаться по вечерам, подсев к нему на диван и утыкаясь заплаканным лицом в плечо, он поражался ее избалованности и капризности, но, несмотря на это, не воспитывал, хоть и следовало бы, а находил в себе силы сказать что-нибудь утешительное. Оказалось, мало говорил. Жена и это припомнила когда уходила. А уходила она так часто, что, можно сказать, жила по дороге. Между этими уходами-приходами родила девку, тут уж совсем к родителям перебралась, дескать, там с ребенком удобнее, и помочь есть кому. Его мать без бабушек-дедушек обошлась, без чужой помощи. А эта, избалованная, видишь ли, не может. Да ради Бога, но зачем в таком случае рожать-то было? Валера, разумеется, туда, к родственничкам, ни ногой. Жене сказал:

- Будут трудности, в том числе в сексуальном плане, не стесняйся, всегда помогу.

Сперва жена кобенилась, характер выдерживала, а сейчас ничего, привыкла. Одно время пыталась выяснять, как Валера проводит время без нее, но он быстро пресек подобные поползновения - нечего, не живешь вместе, стало быть, не суйся. Со временем оказалось, что нынешнее положение удобно всем. Если мать начинает возникать, проявлять недовольство поведением и образом жизни сына, ей можно напомнить, какую роль сыграла, как семью разбила; если жена - еще проще, стоит сказать: - Приходи и живи, - сразу шелковая делается, знает, что дольше двух дней не продержится у Валеры в доме. А на расстоянии все друг к другу относятся трепетно, раз в месяц у Валеры официальный родительский день, чаще не надо.

Старый приятель Алик никогда не спрашивает про Валерину "семью", стесняется. Алик - слабак от рождения и в школе таким был. А когда с работы его поперли в связи с сокращением, и он полгода без работы посидел, так и вовсе скис. Таким травоядным в наше время тяжело приходится. Насчет Алика Валера все понял, когда свою жену увел, сам-то он в такой ситуации себя не представлял, самое меньшее - морду бы набил, но это самое меньшее. А Алик продолжал с Валерой общаться, даже как-то заискивать стал. И раньше, в школе, Валера слегка брезговал приятелем, а теперь откровенно запрезирал, но с другой стороны, иных приятелей не нажил, а с Аликом чувствуешь свою значительность, учишь его, балбеса, жизни, и время быстрее бежит.

После полугода мытарств Алик наладился подрабатывать на свадьбах и прочих празднествах на пару с неизвестно откуда взявшимся Володей, Валера не заметил, откуда тот появился у Алика. Володя, навроде тамады, гонит народу всякую пургу, Алик музычку заводит, с детства занимался всякими магнитофонами, пластинками. Пытался Валеру после армии к своему джазу приохотить, да не пошла Валере их жидовская музыка.

А сегодня в кафе, где обычно Алик с Володей работают, кто-то из обслуги юбилей справляет, вечерушка для своих, потом наверняка к Володьке домой завалятся, он рядом живет, там продолжат. Валера собирался встретиться со своей нынешней пассией у станции метро и успеть хотя бы к середине банкета, но новая подруга подвела, не явилась. Валера прождал полчаса, еще больше замерз, хотя казалось, что больше некуда, ладно, разберется, мало не покажется. Но обидно, Алик наверняка с Викой будет, кто бы мог подумать, что у примерного семьянина Алика когда-нибудь появится любовница.

Пока Валера ехал в метро, с трудом перенося его потусторонний свет, давку в вагоне, начавшуюся уже на станции "Электросила", голодное бурчание в желудке, духоту, нашествие пенсионеров с тележками на "Сенной", не ленившихся ехать через весь город в час пик ради того, чтобы сэкономить пару рублей при покупке вонючего маргарина или банки тушенки с белковыми добавками, он накалился до предела и чуть не пропустил свою остановку, ту самую Сенную. Пришлось продираться сквозь тележки с пенсионерами, уже ломанувшимися в вагон. Эскалатор втянул Валеру и вытолкнул на мороз, метро напоследок жарко плюнуло в спину сдавленным воздухом. За полчаса поездки северная ночь успела развалиться на крышах домов и ларьков, беспорядочно обступивших Сенную, но темная площадь продолжала суетиться. Валера отметил, что книжные лотки еще работают, наверняка у здешних мужиков оборот приличный, не то, что на Типанова; подходить к лоткам не стал, обошел бывший автовокзал справа и чуть не бегом направился к цели, представляя, как Алик пьет дорогую водку, закусывая селедочкой, и поглаживает Викусю по коленке.

В небольшой зал на восемь столиков Валера влетел гудящий гневом, как рассерженный длиннозадый шершень. Общее веселье разворачивалось согласно выпитому, в культурной программе народ больше не нуждался, развлекал себя сам, потребовав у Алика заводить побольше "медляков". Алик с Викой и Володей сидели за крайним столиком, там же, для удобства, стояла аппаратура, называемая Аликом "выездной сессией". Стоило опустить руку, засунуть очередной диск - и вся работа.

Алик

Алик занимался тем, что излечивал - на время - эмоциональную немоту своих пациентов, традиционно именуемых клиентами. На время пока работала его "выездная сессия", пациенты обретали второй язык, не тот, на котором они просили передать вон ту красную рыбку у соседа или на котором поощряли развеселые кудряшки соседки по столу, а другой, помогающий им выражать про себя, что же именно они чувствуют в данный момент. Немудрящие слова под доходчивую музыку имели чудодейственное, высшее, чем может показаться на первый взгляд, значение для разгоряченных или, напротив, расслабленных положенной дозой алкоголя мозгов, слишком занятых решением утомительных проблем в обычное время. Под звяканье гладкостенных ресторанных бокалов, под бряцанье вилок о тарелки с золотой каемочкой под шарканье подошв выходных ботинок и нарядный туфлей пятидесятилетний, измученный бытом и претензиями жены, инженер загибающегося проектного института осмысливал рефрен: "Не сыпь мне соль на рану", вздрагивал от озарения, что жизнь прошла не зря, что была в его жизни, была настоящая любовь, с той самой соседкой, что сейчас сидит напротив, а когда-то жила этажом ниже, и они все успевали за короткое время: он прибегал к ней из своей квартиры, где с легким раздражением ждала жена - после заблаговременно непредвиденной починки соседкиного утюга или подключения антенны к новому телевизору. Никаких подозрений не возникало у жены, никаких сцен, кроме:

- Любка собирается с нами рассчитываться за твои услуги? Что она тебя все время дергает, у нас, между прочим, выходной день!

Соседка переехала в другой дом, встречи прекратились, а сейчас оказалось, что это-то и была любовь!

Девочка с трехцветными волосами и длинноносыми, как у клоуна, ярко-синими туфлями нежней сжимала плечи незнакомого мальчика под слова: "замороженными мыслями в отсутствии, конечно, тебя" и понимала, что пойдет с этим мальчиком после окончания банкета и сделает все, что он захочет, потому что то, что происходит сейчас и есть настоящая взрослая жизнь с настоящими судьбоносными решениями и жертвами; невесты ласково склоняли головы на плечи таких же безъязыких - до музыки - как и они, женихов, родители молодых утирали счастливые слезы, и только официанты, да сам Алик раздраженно пытались отключиться, не слушать в восемьдесят пятый раз набившие оскомину откровения второго языка. Но карманы их наполнялись к концу вечера веселыми шуршащими бумажками, ради которых они слушали требуемое в восемьдесят шестой и далее, далее...

Утром похмельный инженер страдал от визга своей не в меру активной половины и не понимал, какой черт понес его вчера плясать и обжимать забытую Любку - ради чего? Девочка обнаруживала, что ее избранник оказался таким же жлобом, как и предыдущие, и, более того, каблук выходной ярко-синей туфли сломан уже навсегда, и бежала в чужой квартире в туалет вернуть природе ее дары, какая-то мама плакала ночь напролет, не в силах вспомнить, вручила ли она подарок молодым, лишь невесты и женихи сохраняли былую нежность - кто неделю, до первого визита к родителям, кто дольше, но это уж как повезет.

- Умеют люди устроиться, - подумал Валера, усаживаясь и отбрасывая со своей тарелки салфетку, белую, как плевок пожарника. После целого - штрафного - фужера водки немного отпустило, Валера налил еще раз, выпил вместе с остальными, поковырял салат с фальшивыми крабами, огляделся. Перед стойкой в сизом дыму плавали потные пары: дамы блистали турецкими шелками на тугих боках и грудях, кавалеры, огуречными плетями распустившие руки по обширным спинам партнерш, неаккуратно переступали белорусскими ботинками по ограниченному пространству импровизированной танцплощадки. Валере захотелось любви и ласки, он, не спрашивая, потянул Вику за руку в круг танцующих, и новая пара закачалась под сладкие звуки, не обременяя себя попаданием в ритм.

Жлобы чистой воды, незамутненные, без примесей встречаются в природе не слишком часто и, как пример совершенного в своем роде явления, оказывают сильное воздействие. Алик жлобство приятеля почитал за брутальность, видел в Валере личность, какой сам не смог бы быть никогда, не то, что завидовал - уважал. За что? За то, что считал прямодушием, вместо хамства, силой, вместо грубости, непосредственностью, вместо невежества, смелостью, вместо наглости. В случае с Валериной женой, а бывшей Аликовой подругой, когда они расходились с Валерой, и требовалось определиться в выражениях симпатии и сочувствия, решить про себя, кто прав, кто виноват, кому сопереживать, Алик принял сторону приятеля, демонстрируя подлинный демократический дух. Настоящий мужчина, а настоящие, увы, не встречаются без душка этакого мачизма, пожалеет женщину всегда, в любой ситуации, особенно, если она не права, каковая жалость, безусловно, является проявлением на свой лад гендерного шовинизма, как бы благородно ни выглядела. Алик своим демократическим духом уничтожал душок мачизма, как дезодорант - пот, на корню. А скорей всего и вовсе не потел, а родился женственным. Потому Валера служил для него источником непреходящего очарования и соблазна. Только не надо искать подтекста и вытаскивать на свет Божий латентный, или еще какой ни на есть гомосексуализм, женственный мужчина распространен гораздо более, чем заяц русак или канадский клен, возможно, эта формация со временем совершенно вытеснит остальные. Да и кто из современных думающих людей не склоняется к идее демократии, не мечтает прислониться к ней, как к дубу, наподобие рябины из ставшей долгосрочно популярной в советские времена песни.

Но когда Вика ушла танцевать с Валерой, Алик все-таки затосковал. Чуткий Володя, плавно опрокидывая в себя очередную порцайку водки, взглянул на собутыльника и приступил к традиционному рассказу из народной жизни. Подобными рассказами он обычно развлекался и развлекал Алика после окончания работы, когда они заходили отметиться в рюмочную, расслабиться перед дорогой домой. Рассказывал Володя замечательно и если бы после окончания своего актерского факультета пошел по правильной стезе - или колее? - или поехал? - впрочем, он уже отправился в никуда, в свое новое повествование - то несомненно достиг бы высот в этом жанре.

Работа тамадой приносила живые деньги без налога, сразу и много, семья была сыта и довольна, неясные перспективы актерской карьеры все более размывались. Упершись в энергично сжатый кулак светлой головой (сегодня Володя был блондином и "представлял" в смокинге с большим, в белый горошек, галстуком-бабочкой, он считал своим долгом менять "сценический" образ хотя бы раз в полгода и, действительно, менял до полной неузнаваемости, исключая приятную округлость стана и хорошо темперированный баритон) рассказчик начал с места в карьер:

- Про самоубийцу тебе рассказывал?

- Не припомню, - вяло отвечал Алик, покинутый одной из любимых женщин.

Самоубийство

- В Псковской области, где я однажды проторчал два месяца и от скуки устроился работать в тамошнем колхозе пастухом, довелось мне познакомиться с прелюбопытным мужичком.

Речь Володи удивительным образом изменилась, словно он читал текст с невидимого другим листа старой книги. Алик подозревал, что рассказы Володя готовил заранее и долго оттачивал, но в этом он, как и во многом другом, ошибался, Володя выступал экспромтом, только быть Володей-тамадой переставал.

- Мужичок, будущий мой коллега, служил главным пастухом, меня определили к нему под начало. Прежде всего в его внешности бросалась в глаза необычайная худоба и красное лицо, я решил, что пастух, должно быть, крепко выпивает. Пастух выпивал средне, далеко не каждый день, а через неделю-другую я стал таким же краснорожим, как он, от солнца и ветра. Он поручил мне взрослых коров, оставив себе первотелок. В то время как мои матроны мирно паслись, я мог подремать на солнышке, почитать, пастух же не знал ни сна, ни отдыха. Телки, надо тебе сказать, совершенно дикие животные, никакого языка не понимают, норовят забраться подальше в болото, без конца попадают в истории, некоторые, особо резвые и шаловливые, сбегают из стада, после приходится их долго искать - все, как у людей. Иногда мы объединялись, и если телки вели себя мирно, пастух позволял себе сходить домой в деревню, пообедать. Воротившись, он обязательно преподносил мне бутылочку самогона и что-нибудь из снеди. Не совру, если скажу, что нигде я не ел с большим удовольствием. Его жена, хозяйка, как он выражался, готовила просто и вкусно: вареники с картошкой и луком, пшеничные лепешки, молодая картошечка с душистым укропом и шкварками. Самогон пастух гнал лично и очень гордился его крепостью, самогонный аппарат достался ему еще от отца, пережив не один рейд по борьбе с нею, проклятой. Один раз, аккуратно подбирая коричневым в трещинах пальцем каплю, побежавшую по бутылочке, он скупо заметил, что иного самогон погубил, а его, так, спас. Я пристал с расспросами, чтобы продлить время беседы и блаженного отдыха, не хотелось вставать, двигаться по жаре, усмирившей даже шальных телок. Объединенное стадо разлеглось на лужке, ленясь щипать жесткую, как проволока, июльскую траву, мы сидели под кустами в тени и курили горький "Беломор". Пастух задумчиво пожевал мундштук, глядя перед собой прозрачными глазами с особенным отсутствием всякого выражения, в точности, как его подопечные и поведал мне свою историю. Оказывается, он происходил из семьи самоубийц. Отец его покончил с собой, не дожив до сорока, без видимой причины. Дед причину, вроде бы, имел, но в те времена тотальной коллективизации и раскулачивания подобные причины были в деревне у каждого второго, а о прадеде за давностью лет не могли сказать ничего определенного, кроме того, что повесился в амбаре, имея на руках двух малолетних сыновей и жену на сносях. По достижении определенного возраста все мужчины семьи вешались, выбирая один из самых мучительных способов самоубийства. Когда пастух женился, молодая жена, зная о дурной наследственности мужа (в деревне не скроешь ничего), принялась таскать его по попам и бабкам-знахаркам, чтобы заговорить, беду отвести. Только не помогло, а может, наоборот спровоцировало. Затосковал пастух. Стало его тянуть в амбар, без дела. Дальше хуже, сидит, бывает, на крылечке вечером после работы, а как будто кто в спину толкает - иди в амбар, иди, дело сделать надо. И чувствует, что уж хочется ему с собой это худое дело сделать, иногда так сильно, хоть вешайся, да об том и речь - вешайся. Пару раз отгонял морок работой, дрова принимался колоть, или другое что по хозяйству. Но как-то по осени поставил самогон варить, да присел к окну. А дом у него - последний на улице, дальше дорога и лес, нет домов. Сидит, смотрит, как дорога перед лесом поворачивает, и такая тоска его берет, мочи нет, чувствует, если сейчас не пойдет и не повесится, так с ума сойдет. Хотел жену кликнуть, она за домом кур кормила, и на это сил не хватило, чуть не бегом побежал в амбар. А там веревка лежит, словно припасена кем заранее. Он веревку приладил к стропилам, козлы притащил с улицы, залез уж, немного осталось, и петлю навязал, да слышит жена кричит, истошно так:

- Ой батюшки, что делается! Иди быстрей, Николай, у тебя пар идет из-под крышки!

- Это же у меня весь самогон так улетит, - испугался пастух, петлю бросил и побежал в дом. Бестолковая баба напутала, все шло как надо, но в дому пастух опомнился, сообразил, что чуть себя жизни не лишил. Колени у него подогнулись, только и успел на лавку к тому же окну сесть. Смотрит на дорогу, как до этого смотрел, а из-за поворота, что перед лесом, выходят пятеро мужчин, неместных, причем некоторые из них так чудно одеты, в долгополые зауженные пиджаки, в картузы высокие, а один и вовсе в круглой шляпе. Сапоги у них тоже странные, с узкими носами и мягкими голенищами. Одежка вся черная, даже шейные платки. Сразу пастух понял, что к нему идут, страшно сделалось и муторно, а от окна не отойти, словно кто держит.

Подошли мужики, точно, к нему, к открытому окну. Старший - это пастух решил, что старший, так-то они все одного возраста и на лицо похожи, вроде на батьку не смахивают, но батьку-то он только по фотографии помнит; старший, потому что другие его слушают, - оперся локтем о подоконник, а окна у пастуха в доме высокие, простому человеку до подбородка, если с улицы мерять, и так лоб в лоб и говорит:

- У нас не положено, начавши дело на середине бросать! - и глядит сердито.

Пастуху совсем худо стало: "Надо срочно в амбар возвращаться" - думает, а тут жена опять как закричит:

- Николай, да ты видел ли, что у тебя делается! - И ногами затопала, загремела ковшом.

Тут марь-то и сошла с него. Кинулся к самогону, а как вернулся, мужиков уж нет, дорога пустая, и с души немного отлегло. После первачка выпил, совсем отпустило. И с тех пор уж больше не тянуло в амбар, как отрезало.

Володя замолчал, и Алик посмотрел на площадку с танцующими. Ни Валеры, ни Вики среди них не было. Алик подумал, что у него нет никаких оснований нервничать по этому поводу, а еще подумал, что он, собственно, и не нервничает, с чего вдруг. Взглянул на Володю, не заметил ли тот, не решил ли, что он, Алик, обеспокоен совместным отсутствием друга и Вики. Нет, похоже, Володя раздумывает над собственным рассказом. Или только вид делает? Кто его знает, никогда не следует думать, что окружающие так просты, как выглядят, может быть, Володя давно заметил, что парочка удалилась и специально вытащил очередную мифическую историю, чтобы отвлечь Алика. Да нет же, у него привычка рассказывать нечто подобное после работы, наверное, хочет перестроиться, выйти из утомительного образа массовика-затейника, соответствовавшего социальному статусу обедневшего нового русского.

Валера с Викой появились из маленького коридорчика за площадкой и, как ни в чем ни бывало, уселись на свои места. Алик открыл было рот, чтобы спросить "Вы что, курили?", едва успел промолчать, Вика еще подумает, что он ревнует, а Валера не задержится с шуточками по этому поводу и наверняка станет утверждать, что Алик нервничал, а если доказывать обратное, выйдет еще смешнее. Впервые подумал о друге с неприязнью, но скоро прошло, забылось. Валера отчего-то увязывался с Володиными рассказами, словно сам был одним из персонажей. Идея показалась Алику забавной, но домыслить он не успел, потому что Вика опрокинула фужер с шампанским и залила юбку. Сразу же у всех мужчин появилось занятие, хотя исключительными правами на устранение последствий катастрофы обладал один Алик. Или нет?

Вика

У Вики не ноги, а ножки, хотя довольно длинные и стройные, не нос, а носик. Алик называет ее синицей, с первого дня, потому что маленький аккуратный носик в сочетании с детскими еще пухлыми щеками, с яркими светлыми волосами действительно наводит на мысль о быстрой маленькой птице, веселой и подвижной. Ходит Вика на своих ножках не разгибая до конца колен, пошатывается чуть-чуть на высоких каблуках смешно и трогательно, вылитая птичка. Та свадьба, на которой они познакомились, не запомнилась ничем, кроме упорства матери жениха, без конца крутившейся рядом и строго вопрошающей у Алика, замучившегося менять пластинки:

-А нет ли у вас чего получше?

- Чего именно? - без надежды на успех спрашивал Алик.

- Не знаю, но получше, - сурово отчеканивала требовательная мамаша. - Чего-нибудь такого медленного и романтического.

Он поставил дуэт Шер и Рамазотти, безотказно действующий на дам "сорокапяток", мамаша отвалила, но подошла молоденькая дурочка, вцепилась в рукав и горячо зашептала, выдыхая слова с карамельным привкусом:

- Вы не могли бы записать мне это на кассету, я заплачу, пожалуйста!

Алик не любил подобных заказов, сейчас кассету с любой записью можно купить в ближайшем ларьке, смысла в просьбе он не видел, если все-таки записывать, придется с дурочкой встречаться, не домой же ее приглашать, денег на этом не заработаешь, одна морока. Но девушка не отставала, пришлось сообщить ей номер телефона:

- Позвоните через день, если не передумаете, лучше с утра.

Она позвонила на следующее утро ровно в девять, когда дело доходит до личных капризов, девушки способны проявить удивительную собранность и целеустремленность. Алик договорился о встрече на Сенной у метро, подробно описав свою куртку и шапку, справедливо полагая, что не узнает вчерашнюю просительницу, потому, пусть она его узнает. Через три часа он вышел из стеклянной толстой двери, подтолкнувшей его в сутулую спину и тотчас увидел и узнал Вику, пробиравшуюся сквозь толпу к ступеням приподнятой над площадью станции. Он, вечно сомневающийся и беспрестанно взвешивающий к чему приведет то или иное действие, при одном взгляде на практически незнакомую девушку решил сразу - эта девушка будет с ним сегодня же - и мгновенно придумал где и как. Ни тени сомнения, ни другой тревожной тени, наблюдающей сверху, не удалось бы в тот миг напугать его прикосновеньем невесомой серой лапки. Его прогнозы, ни на чем, кроме как на неизвестно откуда взявшейся уверенности, не основанные, получили мгновенную - едва он увидел ее лицо - поддержку.

Наверное, так это всегда и бывает, настоящее, - вздохнул про себя Алик, когда они, неожиданно поцеловавшись и не сказав ни слова о заказанной кассете, спустились в обнимку со ступеней. Но еще успел перед их первым объятием подумать, зачем же она поднимается, не легче ли ему спуститься, и не нашел сил на такое простое действие. Вике пришлось подойти, забрать его сверху и вывести вниз, в водоворот людей и мелких снежных вихрей. Внизу Алик взял инициативу в свои руки и спросил, опять-таки неожиданно для себя перейдя на "ты" без малейшего усилия:

- Ты не против, если мы зайдем к моему приятелю? Здесь недалеко, это в институте, в ЛИИЖТе, у него там киностудия, можно спокойно посидеть.

Вика машинально кивнула, она кивнула бы на любое его предложение, и они, тесно прижавшись друг к другу, двинулись сквозь толпу.

В поле зрения поочередно возникали, чтоб немедленно исчезнуть: ларьки, ряды торговок с шарфами и носками в руках, переход через Московский проспект, желтые казенные стены зданий, проходная института, путаница коридоров с портретами выдающихся ученых и железнодорожников, хитросплетения лестниц, Витька, по прозвищу Длинный, оживленно, но, тем не менее, занудливо радующийся давно не виденному другу, тем паче с дамой, полуразрушенный картонный город, выстроенный на столе для съемок очередного гениального Витькиного проекта, совершенно новый клетчатый диван, дверь с колокольчиком, запираемая за длинным хозяином не дрожащей Аликовой рукой, подмигивающее припухшее веко вышеупомянутого хозяина и замечание, выглядевшее угрозой:

- Вернусь через полтора часа.

Через мгновение Алик шептал прямо в розовое гладкое колено, упиравшееся в его плечо: "Девочка, люблю, золотая моя" - все те слова, что часто говорятся в подобных случаях, но прежде никогда не употребляемые самим Аликом ни с женой, ни с кем-либо из немногочисленных подруг. А спустя месяц поздним вечером он целовал жену, как восемь часов назад целовал Вику и не только что не испытывал какого либо раскаяния, а напротив. Ситуация воспринималась совершенно естественно, словно Вика и Алла существовали в разных измерениях, и любовь к одной не влияла на любовь к другой, не мешала и не накладывалась, а высвечивала незнакомые прежде аспекты, казалось, давно решенных и вызубренных отношений. Но блаженная самоуверенная полигамия продлилась недолго. Себе Алик изменить не смог, перепутав имя, причем Алла не заметила, или сделала вид, что не заметила. Он напугался, задумался - и пошло-поехало, по кочкам, по кочкам, по ровненькой дорожке...

Какой свет качался в немытых окнах киностудии тогда, в первый раз, плясал на полированных подлокотниках дивана, на блестящих Викиных коленях - неверный скупой декабрьский свет, печальный и не настоящий, как мультипликационный город на пыльном столе, торопя и побуждая новых любовников снова и снова останавливать мгновение сдавленным криком и коротким забытьем. - Ты счастлив, ты счастлив, - твердил свет, и Алик поспешно соглашался, вдыхая незнакомый еще утром, но такой родной сейчас запах ее кожи, золотистых волос, не успевших растрепаться на казенном диване без подушек. Викины ножки жили самостоятельной жизнью, выстукивая неслышную Алику мелодию, друг о друга, об пол, по ножке стола, в то время как возвратившийся хозяин поил гостей чаем из пожелтевших чашек с отбитыми ручками и щербинками по краям. - Заходите, ребята, - радушно приглашал свой в доску парень, посверкивая весьма обширной лысиной, глядя на Вику, как кот на блюдце с холявными сливками, и Алик решил, что завтра же, в крайнем случае, к началу следующей недели найдет другое пристанище, аварийный приют не для них. Ошибся, как всегда.

Сегодня, год спустя после первой встречи, Вика сидела за столиком кафе с Аликом и двумя его друзьями, с удовольствием кокетничала со всеми, включаясь то последовательно, то параллельно, как лампочка из школьного учебника по физике. Валера игриво хамил, не забывая при этом о собственной рюмке, Алик пытался определить насколько всерьез он ревнует, Володя жаждал продолжения праздника для себя лично и особо приближенных к себе, что выразилось в приглашении немедленно покинуть заведение и отправиться домой, к Володе, где им будет спокойнее. Та, что витает сверху, не сочла вечер достойным своего внимания и попросту отсутствовала. Компания согласилась идти к Володе, хотя Алика ждала дома жена, а Вику двойняшки. Валеру теоретически тоже ждали, но в разных местах, потому он мог считать себя совершенно свободным, впрочем он никогда не размышлял над тем, что может, а что нет и поступал, как хотелось на данный момент.

Володя жил совсем рядом со своим любимым заведением, где они сейчас заседали, в Угловом переулке, и это было хорошо. Но, как выяснилось через пятнадцать минут, за которые они успели добраться до нового пункта назначения, не забыв прихватить пару бутылок вина с других столиков - чтоб солнце скорей зашло - дома у Володи оказалась жена, и Вика засомневалась, что последний факт можно отнести к разряду таких же хороших. Большущая жена Леся встретила их, словно они выходили на время в магазин, хотя Вику и Валеру видела первый раз в жизни.

- Ну, что же вы мне принесли? Что, никакой жратвы? Ладно, устроим разгрузочный день, проходите. Девушка...

Вика пискнула: - Вика.

- Хорошо, Вика поможет мне накрыть на стол, а вы пройдите в курительную, пока мы сервируем ужин. - Леся величаво повела рукой в сторону кухни, сравнимой по размерам с самой хозяйкой.

Во время сервировки, которая свелась к пяти тонкостенным стаканам, банке с солеными огурцами и тарелке с черным хлебом, выставленным прямо на потертый, но все еще полированный стол, Вика догадалась, что хозяйка тоже слегка навеселе. Стало попроще, само собой прорезалось "ты, Леся", хозяйка лет на десять постарше, наверное, ровесница Алика, но какое имеет значение. Через четыре минуты стол был готов, Леся закричала:

- Джигиты, идите ужинать! Неужели дама должна сама разливать водку? Родной, ты слышишь?

"Родной" прозвучало у нее привычно, как имя, как "муж" или, к примеру, "холера" у иных.

- Идем, родная, - охотно откликнулся из кухни Володя, не двигая ни одним расслабленным членом.

- Вот я сейчас хвоста-то накручу, будешь знать, как жену не слушать! - воскликнула Леся, взяла пластмассовую вешалку, лежащую на стуле, и громко стукнула в стену, отделяющую комнату от кухни. Картинка, криво висящая на стене с полосатенькими обоями, приобрела совсем уж смелый угол наклона и радостно закачалась.

- Да убоится жена мужа своего! - появившийся Володя заговорил липким басом и добавил фальцетом: - Выпьемте, девочки!

- А как же остальные джигиты? Они не будут пить? - Хорошо исполненный ужас плескался в серых с желтым ободком Лесиных глазах. Пухлая ручка с отчасти обгрызенными ногтями трагически взметнулась к объемной груди, полет ее оказался недолог.

- Леська, я отнесу им на кухню выпить, пусть поговорят? - словно извиняясь за собственный серьезный тон немного искательно отвечал грозный муж.

- Вы, мужчины, делаете со мной, что хотите, - трагически произнесла его крупнейшая половина, перекрывая дверной звонок, на который вышел все тот же Володя, не забыв прихватить бутылку и пару рюмок.

- А где родная? - раздалось из коридора.

- Это соседка, - быстро пояснила Леся и загудела, - проходи, третьей будешь!

- Я без родного пить не желаю, - произнесла вошедшая тетеха в лиловых лосинах и веселенькой розовой с люрексом футболочке, простодушно облегающей тяжелую соседскую грудь, вызывающую в глубинах памяти легкое волнение, увенчанное цитатой, типа "советское - значит отличное". Почему советское? А кто знает, дело, вероятно, в бескорыстном, читай, бесплатном изобилии.

Воротившийся Володя плотно закрыл за собой двери, сперва кухонную, потом и дверь в комнату, обхватил обеих дам за бескрайние талии, подмигнул Вике: - Вот попал, так попал! Они же сейчас за меня совместными усилиями примутся!

Вике забавно и смешно смотреть, как придуриваются "взрослые", соседка старше хозяйки будет, наверное, ровесница Викиной мамы, ничего себе, представить только, чтобы мамашка употребляла такой жаргончик! Может, хотят произвести на Вику впечатление? Нет, не похоже, какая разница! Первый раз Алик демонстрирует Вику своим друзьям, до этого только рассказами кормил, все не мог решиться пойти с ней вместе куда-нибудь, все сомневался, не выйдет ли для кого-нибудь оскорбительно. Но сам-то куда делся? Сколько можно на кухне торчать, чем они там занимаются? Вике тотчас, как по команде, захотелось курить, в комнате по всем приметам не курят, похоже, что хозяева вообще не курят, не пахнет в квартире табаком, так или иначе надо идти на кухню, заодно и посмотрит, что там делается.

- Леся, на кухне можно курить? - спросила на всякий случай, уже направляясь к двери. Леся промычала нечто одобрительно-утвердительное, разглядывая кривой огурчик, Вика сочла, что это относится к ней, а не к огурчику и открыла дверь.

Сперва сидящие за столом "джигиты" ее появления не заметили, она успела выкурить полсигареты, пристроившись за холодильником.

- Это дерьмо меня достало, - злобно и горячо утверждал Валера, - все это дерьмо вокруг.

- Ну... попробуй поставить себя на его место, - жалобно и безнадежно проговорил Алик, и Вика догадалась, что фраза звучит не в первый раз, а других аргументов Алик, обычно гораздо более изобретательный по части уговоров, не сыскал.

- На место дерьма? - педантично уточнил Валера и вернулся к исходной фразе, которая и составляла основной тезис его сегодняшней экзальтированной речи. - Достало меня это дерьмо! - Но даже с инверсией фраза не стала звучать энергичнее, а Валерины злость и горячность успели Вике надоесть за две минуты.

- Бедный Алик, ведь он почти час слушает эту бодягу, да еще пытается урезонить своего козлища, надо выручать его. - Ни на секунду Вика не задумалась, почему Алик сидит с "козлищем", предпочитая ему общество любимой женщины Вики. Вторая любимая женщина и жена Алла в такой ситуации пятьдесят раз подумала бы, вправе ли она встревать, не будет ли ее вмешательство диктатом, давлением на Алика, что означает подобное предпочтение компании жены компании друга в их совместной жизни, а в отдельно взятой жизни Алика и так далее, до победного конца, до вычисления причины. Алла вообще считалась умной женщиной. Сотрудницы в отделе так ей и говорили: - Тебе, Алла, легче жить, ты умная. - Подруги названивали по телефону, чтобы посоветоваться, как поступить в той или иной щекотливой ситуации, и Алла безотказно выдавала дельные продуманные советы, у которых оказывалась одна странная особенность - никто не спешил ими воспользоваться, чему сама Алла не удивлялась и не обижалась на подруг. Совет испрашивается лишь для того, чтобы разобраться, как сам хочешь поступить - строго поперек здравого смысла или слегка отклониться от курса. Сердца окружающих прочитывались легко, как крупно набранная инструкция по пользованию бытовыми приборами, предсказать последствия событий и поступков при таком раскладе, то есть вышеуказанном уме, интуиции, логике и далее по списку, смог бы даже синоптик, никогда не попадающий в прогноз. Даже в сердце собственного мужа Алла читала, не сбиваясь. И при этом (разумеется "и", не "но") никогда не знала, как следует поступить ей, ибо каждый вариант, додуманный до конца, представлялся неверным, не то пагубным.

Но Вика, успевшая выкурить полсигареты и заскучать, задуматься не успела, просто шагнула из-за холодильника и открыла рот, чтобы выдохнуть дым и "Алик, пошли!". Все бы у нее получилось отлично, если бы Валерин рот не открывался быстрее. Поразительно, как споро открываются рты у Валер, любой гражданин или гражданка, хоть раз в жизни отстоявшие в очереди, все равно за чем, или проехавшиеся в общественном транспорте в час пик, подтвердят этот факт с болезненным энтузиазмом. Только захочешь спросить Валеру: - Голубчик, а вы за кем, собственно, очередь занимали? - как он, не дожидаясь вопроса, зло и горячо рявкнет: - Тебя, старый дурак, не спросил! - и отступишь, пораженный, а все потому что его, Валеру, достало все это дерьмо вокруг, понимать же надо.

Так аккуратный Викин ротик со следами контурного карандаша, но уже без намека на помаду после выпитого и съеденного и остался полуоткрытым, сперва от желания высказаться, потом от обиды и удивления, потому что грозный Валерин рот с невидимыми миру усами выдохнул однозначно и убедительно, с посылом, как это называется у дрессировщиков собак: - А ну, пошла отсюда! - Алик не услышал, он сам в этот момент что-то говорил, низко опустив голову к самой столешнице, Алик никак не мог услышать, а Валера говорил негромко, при таком посыле громкость не нужна. И все пошли по делам: Вика собираться домой, Валера обратно к столу, Алик за другой бутылкой, ведь кто-то должен идти за новой бутылкой.

На следующий же день Вика жаловалась по телефону своей подруге Светке. Светка девушка умная разумная, но не в том плане, как Алла, жена Алика. Случается, что умные женщины не похожи, ведь и брюнетки не все похожи между собой, более того и блондинки иногда различаются. На Аллу посмотришь, проникнешься ее серьезным сдержанным обликом и далее без слов понимаешь, что эта-то женщина наверняка знает что и как. Светка знала что и почем, и на ее круглом лице с крупным ртом, крупным носом и большими глазами серьезность поселялась лишь в редких случаях, например при решении судьбоносной проблемы, какую краску для волос выбрать перед походом в жилконтору: дикий баклажан или пьяную вишню. Она любила покричать на подругу Вику, потому что больше кричать ей было не на кого, но и Вика в долгу не оставалась. А еще Светка излучала твердую, несколько тяжеловесную уверенность в завтрашнем дне и, будучи в свои двадцать пять лет не замужем, почти не переживала по сему поводу, во всяком случае, судьба подруги беспокоила ее сильнее, чем собственная - действительно, разумная девушка.

Вика изложила недавние события, закончив речь неожиданным точным замечанием: - Если бы я три часа рассказывала кому-нибудь на кухне, какое вокруг дерьмо, меня сочли бы занудой, а когда то же самое проделывает этот жлоб, все восхищаются его брутальностью.

Светку резануло незнакомое слово. Неприятно, что и говорить, когда старая добрая подруга ни с того ни с сего начинает употреблять непонятные слова, которые Светка и сама-то не знает, явно чужие слова, но ответ прозвучал резонно:

- Что ж ты, дурында, не нашлась, не сказала, что сама можешь находиться на чужой - заметь, чужой - кухне с таким же правом?

- Но он же был пьян в задницу! - деликатно возразила Викуся.

- А почему надо делать скидку на пьянство? - трезво заметила подруга и без всякого перехода предложила немедленно встретиться и отправиться в церковь, потому что ей приснилась покойная бабушка, и необходимо как можно скорей поставить свечку и подать записку "О упокоении". Вика согласилась, идея показалась интересной, она и сама может поставить свечку, попросит об исполнении желаний - вдруг подействует?

Вика и Алла. Вторник.

Служба шла давно, и Вика чувствовала себя довольно неуютно. Когда они только входили, и Светка перекрестилась перед дверями, а Вика захотела повторить ее жест и не смогла, так неловко, стыдно ей сделалось, будто наблюдает за ней некто недоброжелательный, еще тогда она решила, что ничего не получится. Может быть, она одержима бесами, но тогда сейчас было бы жутко, а не скучно. Старухи косились на Вику неодобрительно, когда она, не разгибая колен и цокая высокими каблуками - как ни старайся, по каменному полу бесшумно ни пройдешь, - ходила от иконы к иконе, рассматривала темные лики, сурово глядевшие мимо нее. Светка ловко зажгла свою свечу от соседней и поставила перед иконой, ничем не отличающейся на Викин непросвещенный взгляд от остальных. - Ты кому это? - зашептала она, и тоже получилось громко. В конце концов надоело оглядываться на старух, Вика отошла в другой конец храма и попыталась пристроить свою свечу перед распятием, там стояло много свечей, больше, чем в каком либо другом месте. Свеча никак не хотела стоять ровно, Вика боялась подпалить рукав шубки от соседних огоньков и с облегчением доверила заботу подошедшей женщине в темном халате, очевидно, служительнице. - Недавно схоронили? - с сочувствием не то спросила, не то отметила женщина, и Вика испуганно шарахнулась в сторону.

Священник в парчовом золотом облачении заходил быстрее, закрылись ажурные, кажется, чугунные ворота, Вика догадалась, что скоро служба закончится, постаралась сосредоточиться, не получилось: слов не понять, темнота словно еще больше сгустилась, выползая из-за колонн, придавливая слабые огоньки свечей. - О чем бы попросить-то? - в который раз тоскливо подумала Вика, и тотчас темная плотная тень бросилась ей в лицо, прислушиваясь.

Нет, больше не выдержу, подожду Светку на улице. Что за детство, в самом деле, проси - не проси, а о чем можно попросить, интересно, вот, о справедливости попросить. Многого мне не нужно, а то, что так хочется свою квартиру, к примеру, или настоящую шубу, не такую, как эта, неужели я не заслуживаю? Факт, заслуживаю. Вика занялась перечислением необходимого ей в первую очередь и необходимого в принципе, время побежало быстрей. Напугавшая привидевшаяся тень исчезла, растворилась в воздухе, пахнущем ладаном. Служба кончилась, едва Вика успела перейти к китайскому чайнику с ручной росписью, Светкин отдел в универмаге, где они обе работали, как раз закупил небольшую партию таких, и подруга очень смеялась над ее варварским вкусом.

Неужели Светке по честному нравится сюда приходить, не скажет, если спросить, кто же скажет про себя правду, - удовлетворенно вздохнула и поспешила к выходу за подругой, с удовольствием вдыхая свежий морозный воздух без привкуса сладости и скользкого воска.

- Хорошо сходили, - отметила Светка и, как водится, без перехода вернулась к первоначальной теме, заложенной телефонным разговором, - ну, и что ты себе думаешь, долго будешь валандаться с этим дядькой? - Так она называла Алика, не для того, чтобы подчеркнуть разницу в возрасте, всех мужчин старше тридцати Светка называла дядьками, за исключением собственных знакомых, которых называла любовничками, независимо от отношений, связывающих ее с ними.

- Ну-у, - раздумчиво пропела Вика и неожиданно для себя добавила, - у меня, можно подумать, выбор есть.

- Теряешь время, давно бы уж с кем-нибудь познакомилась. Понимаю еще, он бы тебе подарки полноценные дарил, ну что это такое, ни разу в ресторан не сводил, жмот, сам-то из кабаков не вылезает. А тебе наверняка тюрит, что они ему на работе надоели. На самом деле просто жалко деньги на тебя тратить.

Светка приостановилась у ограды и полезла в сумочку за сигаретами. Прозрачный бомж, торгующий неподалеку ушанку из свалявшегося бурого меха и видавший виды, но не воду, смеситель для раковины дернулся было, чтоб стрельнуть сигаретку, но Светка чуть-чуть повела глазами, и бомж остался на месте, понял - не выгорит.

- Чего ты на меня наезжаешь, сама-то часто знакомишься с богатенькими да щедрыми? - Вика не собиралась обижать подругу, никто из них не говорил ничего лишнего, классический дружеский разговор.

- Я за тебя беспокоюсь, - традиционная формула, чтобы прикрыть любопытство, - зачем тебе старый зануда. Посмотри на себя. Как ты изменилась (неправда, Вика не менялась года два, как ни старалась), он же тебя совершенно замордовал (неправда вдвойне. Замордовать Вику не удалось ни родителям, ни покупателям, она с легкостью "занавешивала" на любые поползновения ограничения ее жизнедеятельности, благодаря исключительной простоте собственного устройства. Клещи, к примеру, отлично переносят жесткое излучение, даже вакуум, а попробуйте так поступить с канарейкой!). Ты что, действительно, его любишь? - ответь Вика утвердительно, Светка немедленно начала бы доказывать несостоятельность любви, но не поэтому Вика ответила "Не знаю".

Желтая синичка села на ограду и склонила набок нарядную головку - не отколется ли каких крошек или семечек - нет, две человеческие дылды заняты разговором, им не до птички-синички. Да, не больно-то и хотелось, в церковном дворе птицам живется неплохо, кто успел там устроиться; на всех хватает, грех жаловаться, эй-эй, а это что за чужая синичища, на что она нацелилась, куда полетела, ну-ка, ну-ка, сейчас догоню, сейчас поймаю, кота на них нет, на иродов.



Несомненно Алик в неведомой для себя самого ипостаси был незаурядным мужчиной и умел устраивать астральную связь между любимыми женщинами. Чем иным можно объяснить сегодняшнее присутствие Аллы в той же самой церкви, в то же самое время. Оказалась она там по поводу еще менее невесомому, чем Вика: шла себе по оживленной улице, увидела церковь, тихую и несуетливую снаружи, повинуясь неожиданному порыву, зашла внутрь. Перекрестилась легко, без всякого внутреннего сопротивления, что и отметила про себя с удовольствием, ибо, как и Вика, последний раз посещала церковь в очень далеком прошлом, когда хоронили мамину соседку. Тут Алла вспомнила эту самую соседку, и раскаяние немедленно проступило на ее подвижном лице. Тонкие Аллины черты при всей склонности к переменам неизменно сохраняли серьезность, что не шло на пользу самой Алле, прибавляя ей возраста. Если бы не печально-суровое, порой трагическое выражение, она вполне сошла бы за Викину ровесницу, невысокая, хрупкая и ладненькая. Лицо не подходило к ее фигуре, не подходило к легкомысленно вспархивающим при любом движении легким пепельным волосам, не слишком аккуратными прядками спускающимися на трогательно тонкую шейку. Со спины их с Викой можно было принять за сестер, но даже со спины Вика казалась ярче и энергичней. Лицо Аллы исключало саму мысль о существовании смешной или забавной стороны у многогранной - да, сложной - да, противоречивой, но такой беспощадной жизни. Не то, чтобы Алла не справлялась с трудностями: она же считалась умной женщиной, ее ум надоедал окружающим точно так же, как ремарки о нем, но она уставала в борьбе с мирозданием. Она принадлежала к той самой породе сомневающихся, что и муж Алик. Из одежды предпочитала костюмы с прямой юбкой, из еды - полуфабрикаты, не слишком выгодные, но не отнимающие много времени на приготовление, из домашних животных, если бы решилась их заводить - черепах. Аллина шубка, натуральная в отличие от Викиной, вполне могла бы быть шубкой ее собственной матери, не в смысле степени изношенности, а по части строгости и необязательности покроя. Но Аллина мать предпочитала рискованные фасончики, и это было вечным камнем преткновения между ними, потому что сладить с Аллиной матерью никому еще не удавалось, даже соседке, война с которой не на жизнь, а на смерть шла, сколько Алла себя помнила.

С этой соседкой, вносящей в семью смуту и непорядок, Алла не поздоровалась, встретившись на лестнице зимой, восемь лет назад. Она уже не жила с мамой, переехала к мужу, но нелюбовь к соседке не утихала, разгораясь по мере маминых жалоб. На середине лестничного пролета соседка первая поздоровалась и спросила:

- Что Аллочка, маму навестить собралась? Почему же без супруга? А что там на улице делается, погода хорошая?

Она собралась на прогулку с маленькой, ржавого цвета собачкой, которую завела после переезда Аллы, собачонка тянулась понюхать незнакомку и повизгивала от нетерпения. Алла, только что вспоминавшая историю войны с соседкой, как в целом, так и последние отвратительные эпизоды, мучаясь оттого, что ни разу никоим образом не проявила своего отношения к войне, не вступилась за мать, посмотрела на пожилую женщину и, надо сказать, с немалым душевным напряжением холодно переспросила: - Что?

Та растерянно, с легкой истерической нотой повторила: - Погода хорошая, говорю?

Алла посторонилась, шагнула к стене, благо пролеты в родительском доме широкие и, ни слова не ответив, осуществляя таким образом возмездие, прошла наверх, на каждой ступеньке ощущая недоуменный взгляд, обшаривающий ее спину. Недоуменный, а не рассерженный, соседка так и не поняла причины Аллиной невежливости. И сейчас, стоя в сладко пахнущем полумраке, испытав редкое состояние относительного покоя, Алла отчетливо вспомнила тот давний эпизод и испытала живейшее раскаяние. Зачем ей потребовалось обижать старуху? Почему она решила взять на себя роль судьи в отношениях между двумя немолодыми женщинами, на самом-то деле горячо привязанными друг к другу, как выяснилось после смерти соседки. Стыд окончательно согрел ее, замерзшую на утреннем морозце, и Алла подумала, что Бог, если он есть, должен принять ее раскаяние, ибо оно искренне. Но позже сообразила, что рассчитывать на искренность собственного раскаяния, означает тем самым ставить под сомнение саму искренность, ибо искреннее чувство не осознает себя или не осознает себя со стороны. То есть Бог, если он такой, каким его принято представлять, не сможет принять ее молитву, но ведь она и не молилась. Привычно заплутав в собственных мыслях, Алла тихонько вышла из церкви, тем не менее испытывая некоторое облегчение, словно от сделанного, давно намеченного дела. На двух девушек, спорящих о чем-то у церковной ограды, на Вику со Светкой, внимания не обратила, мазнула по ним прозрачным взглядом, не замечая, на что они ответили таким же, автоматически неприязненным, но, разминувшись в пространстве со скоростью Аллиного неспешного шага, забыли друг о друге, и доведись их спросить, не видели ли они на выходе такую-то и сякую-то, с чистой совестью ответили бы отрицательно.

Алик. Вторник.

В тот самый день когда любимые женщины так благотворно для души проводили время, Алик отрабатывал в кафе с трагическим названием "У Муму" день рождения сынишки заказчика. Зачем человеческая память так коротка? А вот зачем. Если бы Алик помнил, как десять лет назад по разнарядке от предприятия вместо поездки в подшефный колхоз отправился выбивать ковры в не менее подшефный детский садик, он никогда не согласился бы проводить детский праздник, даже в кафе с трагическим названием, никогда бы не заработал именно эти пятьсот рублей, и семья осталась бы на всю неделю без блинчиков с мясом и апельсинового сока. Те десятилетней давности дети были младше и, можно сказать, не принесли никакого вреда непосредственно Алику. Часть детей размещалась не то, чтобы в непосредственной близости от пресловутого ковра, который предстояло выбивать, нет, Алик застал процесс взаимопроникновения: двое, по-видимому, мальчиков, ибо поверх колготок у них располагались шорты, а не юбочки, втирали третьего в плоть ковра, начавши процесс взаимопроникновения ребенка и ковра с головы подопытного с одной стороны и приступив к делу с левой верхней части орнамента с другой. За пару минут они успели переместиться почти до центра, что выдавало нешуточный опыт. Никого не смущали крики жертвы, заглушаемые прочими звуками, как то: стуканьем кегли по батарее, отрабатыванием дрожащего сонорного р-р-р, попытками достичь звукового порога, за которым рождается ультразвук, да мало ли интересных звуковых эффектов можно придумать, обладая терпением и временем, а времени до пяти часов у детей было навалом. Молчал только один мальчик, сидевший на ковре по-турецки и мерно раскачивающийся взад-вперед. Его сдержанность приятно удивила Алика, он решил обойти это маленькое мудрое чудо, чтобы заглянуть в лицо будущего философа. Лицо философа оказалось оснащено тапкой, торчащей изо рта, чем и объяснялось молчание, неизвестно вынужденное или по свободному выбору.

Но если давешние старые дети походили на мирных тихо помешанных, новые сегодняшние явно проходили по грифу повышенной опасности. Родители, те которые не побоялись придти, благоразумно удалились в бар. Володя, одетый и загримированный клоуном, подбегал каждые пятнадцать минут к Алику, теряя в пути оторванные рукава и брючины, дабы справиться о том, сколько минут им осталось продержаться, и они, конечно, не продержались бы ни за что, если бы не неожиданная помощь со стороны вспомогательных служб: в дело пошли подсобные помещения и непосредственно кухня. Будущие деловые люди решили, что хватит с них бесцельных забав, простоватых клоунов и ординарных дискотекарей, слишком это рутинно. Будущим деловым людям хотелось праздника, они устремились на поиски его и, видимо, нашли, судя по отчаянным крикам повара и клубам пара вдруг повалившего из двери, ведущей в подвал. Володя с Аликом понимающе улыбнулись друг другу и перевели дух.

Когда наконец они, обессиленные, растерзанные оказались в ближайшей рюмочной, и Володя сказал знакомой барменше: - Два по двести коньяку, - на что она, по привычке, налила рядовые сто, и Володя повторил с характерной интонацией: - Я сказал, двести! - и лихорадочно проглотил половину прямо у стойки, время соизволило вернуться к обычному течению, перестав пробуксовывать. На Алика смотреть было тяжело. Громоздкие очки в псевдо черепаховой оправе угрожающе сползали по носу, казалось съежившемуся от пережитых потрясений. Карие, в цвет оправы, глаза метались, не находя поддержки ни в опустевшей рюмке на столике, ни на знакомой гладко выкрашенной стене заведения. Посеревший от щек до носков Алик нервно двигал тонкими, поросшими редкими рыжими волосками пальцами, сутулился больше обычного. Даже животик, неуместный на его худом теле, казалось, осознал наконец свое несоответствие облику хозяина и притаился под черной сатиновой курткой на меху из барана, несомненно столь же унылого и безутешного при жизни, как сегодняшний Алик.

- К таким деточкам следует приглашать не двух пожилых и усталых людей, а бодренькую Бабу Ягу с Кощеем Бессмертным и то, только в том случае, когда бессмертием своим утомятся. Я еще после вчерашнего не отошел, зря мы вечером к тебе пошли, как думаешь?

Володя не думал, он уже слышал звуки труб, полки его историй разворачивали парад, били копытами белые кони под голубыми попонами, в воздухе плыли плюмажи, и реяла оранжевая пыль над плацем. Стремительно взмывало круглое крепкое солнце, генералы трогали кончики усов рукой в белоснежной перчатке и усмехались своим тайным мыслям о полосатой с кружевными оборками юбке молоденькой маркитантки, даже рыжая мышь, пробравшаяся к полковой кухне чувствовала торжественность минуты, вставала на задние лапки и выравнивала небольшие круглые ушки: что?

Воскрешение

- Кстати, о Бабе Яге, - не в силах вырваться из плена прекрасных видений, задумчиво начинал разом посвежевший Володя. - Помниться, я еще не рассказывал тебе о колдунье.

После подобного вступления никакие действия Алика не смогли бы остановить процесс, но Алик и не желал остановки с выходом в действительность; дальше, вперед, за Володей на границу Вологодской и Архангельской областей, в заброшенную деревню из шести домов, стоящую на высоком берегу неведомой реки, с многочисленными разрушенными мостками, с прохудившимися лодками, с ярко зеленой ряской, качающейся у самого края бортов, с медленным тягучим течением времени, со зноем и оводами, с рыжими коровами и непременным жизненно важным для деревни сенокосом, в рубленый, потемневший от дождей пятистенок, где за три рубля можно прожить у хозяев целую неделю, да еще молоко и картошка бесплатно.

- К вечеру хозяин почувствовал себя плохо, хватался за сердце, побледнел и лег раньше времени, а ночью принялся стонать так, что было слышно на чердаке, где я спал. В пять часов утра хозяйка, вместо того, чтоб отправиться в хлев - я всегда просыпался от приветственного мычания, кудахтанья и блеяния, которым встречали хозяйку ее подопечные - постучала в потолок, я выглянул в щель меж досок, увидел ее встревоженное лицо и немедленно спустился. Она попросила меня сбегать к фельдшеру, который, по счастью, жил в той же деревне, через несколько оставленных на милость времени домов, даже не заколоченных. Я обернулся за полчаса, из коих двадцать минут ушло на побудку специалиста. Но мы опоздали, фельдшеру оставалось констатировать смерть, что он и сделал тут же за дощатым столом, выписав справку, проваливаясь стержнем шариковой авторучки в неровности стола сквозь тонкую пожелтевшую бумагу фирменного бланка. Газету никто не подложил, газет в доме не водилось, да и не до того было. Фельдшер торопился на автобус, который ходил два раза в неделю от ближайшей железнодорожной станции, объезжая все деревни и развозя письма, если они приходили, хлеб и немногочисленных пассажиров. Покойник еще лежал на кровати с закрытыми глазами и подвязанной челюстью, вдова причитала, никак не могла собраться с силами, чтобы встать, заняться необходимыми приготовлениями, все повторяла, как заведенная:

- Что же ты наделал, ведь на самый сенокос, не мог до сентября подождать!

Немногочисленные деревенские соседи, большею частью безвозрастные бабки, выстроились вдоль ограды, нимало не смущаясь своим любопытством, но не проходя в дом. Вся трудоспособная часть населения с раннего утра отправилась на сенокос. Но вот бабки зашептались, в их рядах возникло оживление, легкое кружение вокруг невидимого из окна центра, и в дом быстро, но бесшумно вошла нестарая еще женщина, подошла к хозяйке, обняла, тотчас заговорила:

- Клавдея, надо пойти к ней, сама подумай, нету у тебя выхода, не корову же резать, в самом-то деле. А одной тебе нипочем не управиться.

- Так ведь грех на душу брать страшно!

- Грехом больше, - махнула вновь прибывшая и тут заметила меня, перешла на шепот. Переговоры завершились успешно, потому что хозяйка, потуже повязав платок и упрямо наклонив голову, направилась к дверям, сопровождаемая гостьей, видно, своей родственницей, очень похожи были женщины, на ходу вспомнила что-то, обернулась ко мне:

- Ты посиди пока в избе, да соседей-то не пускай, не говори ничего соседям-то. Да не бойся ничего, мы скоро воротимся. Двери, слышь, не открывай, ни одну, если по нужде захочешь, потерпи маленько, не открывай дверей-то, нельзя пока.

Вернулись они довольно быстро, но еще до их возвращения я увидел, что группу наблюдающих за домом старух как корова языком слизнула, раз - и нет никого у ограды. С собой они привели третью женщину, одетую и повязанную как-то уж совсем по-деревенски: в глухое платье чуть не домотканого холста и платок, закрученный на манер кики. На прочих жителях попадались порой кримпленовые кофты, болониевые куртки вместо ватников, газовые платочки и прочее, явно доставшееся им от живущих в городе детей или внуков, которые снабжали родственников вышедшими из моды у них в городе вещами.

Незнакомка пристально посмотрела на меня, и мне сразу расхотелось раздумывать над ее нарядом, даже совестно сделалось.

- Давай-ка, милок, помоги, Клавдее-то нельзя, - приказала она, и мы с первой гостьей (я решил, что она сестра хозяйки) подошли к покойнику, за руки, за ноги, совершенно уже холодные, переложили его на стол, хотя колдунья, а кто еще, как не колдунья, не сказала нам, что именно надо делать. Все делалось само собой. Стоило ей приказать, и в руку прыгал неведомо кем поданный стакан, а в другую - ребристая бутыль. Колдунья развязала платок, поддерживающий нижнюю челюсть покойника, и принялась ходить вокруг стола противосолонь, против часовой стрелки, хозяйка ступала за ней. Сперва они приговаривали тихонечко, одна за другой, и каждый раз проходя слева от головы лежащего колдунья мазала ему губы жидкостью из бутыли. Потом колдунья заговорила громче, так что уже можно стало разобрать нечто похожее на традиционный заговор с упоминанием острова Буяна и Алатырь камня, но обильно перемежала традиционные слова ненормативной лексикой, которую я ошибочно полагал не используемой, не принятой к употреблению в столь заброшенных деревнях. Хозяйка меж тем костерила мужа как могла, упирая на то, что он оставил ее без помощи в самую горячую пору, подвел, ишь чего удумал, не потерпел до сентября. Женщины ходили все быстрей, ругались громче и энергичней, вдруг явственный стон донесся до моих ушей. Не веря своим глазам, я увидел, как шевельнулась левая кисть покойного, приоткрылись глаза. Колдунья подхватила хозяина за плечи, помогла сесть, все еще на столе; поднесла к его обескровленным губам наполненный стакан, приговаривая, как похмельному: - Поправься, поправься.

Жена продолжала ругать мужа на чем свет стоит. Хозяин, скорее неживой, чем живой, сполз со стола с их помощью, потер грудь, проговорил: - Ох, тошно-то как, плохо как, - в очередной раз протяжно застонал. Женщины заставили его немного походить, жена все убеждала дождаться сентября, а там, дескать, как знаешь, а колдунья продолжала выпаивать ему почти наполовину опустевший стакан. Понемногу на лицо хозяина вернулась бледность вместо запавших зеленоватых теней, глаза его принялись закрываться, теперь уж сонно; женщины уложили его на постелю, колдунья вылила на едва порозовевшие губы последние капли своего снадобья.

Меня тоже неудержимо потянуло в сон, несмотря на ранний, ну как ранний - обеденный, час. Я поднялся к себе, лег и проспал до следующего утра. Ранним утром выглянув в узкое окошечко, увидел хозяйку, несущую на правом плече две косы, а в руке беленький узелок и хозяина, с явным усилием бредущего следом. Домой в тот день они вернулись прежде прочих, хозяин был еще слаб и плох, но через пару дней оклемался вполне и косил исправно.

В первый же день, как хозяева ушли, на двор шмыгнула опрятная старуха в кокетливом передничке из тех, что раньше носили старшеклассницы в школе и, заговорщически подмигнув, прошамкала: - Ну что, оживел сам-то? Видели, как Она приходила.

Хозяйка не просила меня молчать о происшедшем, непонятно почему я не ответил старухе, не сказав даже обязательное в деревне "Здравствуйте". Хотел, было, развернуться и уйти в дом, но старуха продолжила:

- Оживел, знамо дело. Только зря Клавдея грех на душу взяла, как рассчитываться станет? У Нонешней-то (почему-то все деревенские избегали прямого называния, не говорили "колдунья" или "ведьма") наследников нет, кому передаст дар? Не умрет ведь, пока не передаст и всех намучает. Я предыдущую еще помню, да не так давно и было, лет сорок тому, двоюродная бабка Нонешней; как взялась помирать по осени в октябре, как пошли грозы, виданное ли дело, чтоб грозы в октябре, прямо светопреставление, пока Эта не приехала. А ведь совсем навроде в городе обосновалась, кабы Та не призвала, прожила бы жизнь нормально.

Тут старуха испуганно присела, перекрестила рот и забормотала:

- Это, батюшка, ты внимания не обращай, так болтаю, язык, чай, без костей у бабы. А все ж у Клавдеи-то две дочери в городе, внуков трое. Я бы хорошо подумала. Ведь сестры они, хоть и троюродные, но все родня. Клавдея-то Ей ни к чему, считай, ровесницы, а ну, как к внучке прицепится? Сам посуди.

И старуха, мелко тряся головой, испуганно, как впервые увидела, оглядела двор, отступила назад. Громким шепотом добавила, обращаясь не столько ко мне, сколько к низенькому колодцу в середине двора:

- Так и похоронят за оградой.

Кого похоронят за оградой, колдунью или хозяина, я так и не понял.

- Он, действительно умер в сентябре? - тоже шепотом, спросил Алик.

- Что? - пробуждаясь к жизни переспросил Володя, - Нет, не знаю. Я уехал через неделю, как-то мне там поднадоело, словно все время мешало что-то, как гвоздь в ботинке. Уехал, и сразу отпустило.

Валера. Среда.

Та, которая пока училась наблюдать сверху, отправилась по знакомому маршруту на угол Типанова и Космонавтов. Мелкий снег, таявший на лету, не мешал ей, свободно пронзая пространство, которое она занимала, и не встречая преграды, чтобы мелкими каплями усеять дорогу, ребристую крышу автобусной остановки, потерявший прозрачность кусок полиэтилена, прикрывающий книги на лотке.

День походил на предыдущие, как одна пустая рюмка на другую.

Придется опять у Тиграна просить глоток-другой, - снисходительно решил Валера. Он привык к серой полосе дней, когда скверное настроение сменяется наутро ровно таким же, крупные неприятности наверняка доставили бы хоть какое-то развлечение, но не стоит призывать их, лучше поскучать без разнообразия. Поход в кафе к Алику засел в мозгу занозой, опять Алик сумел устроиться в жизни лучше Валеры, причем не прилагая никаких к тому усилий, задарма, можно сказать. Сидит в тепле в развеселой компании под музычку с водочкой. Скорей бы Тигран с хозяином прикатил. Вот и "каблук".

Вместо Тиграна под мокрый снег выскочил Юрасик, которого Валера недолюбливал сильней, чем прочих сослуживцев. Мелкий, тоненький, как изящный червячок, Юрасик раздражал суетливостью, угодливостью и неприкрытым обожанием начальства. Валера мог бы не хуже него втереться к Борису в доверие, но есть же мужская гордость, самолюбие. За Юрасиком из машины вылез Борис - что-то небывалое. И лица у обоих постные, словно редьки без майонеза поели.

- Где Тигран-то? - набычась поинтересовался Валера. - Поменялись, что ли?

- Ты же ничего не знаешь, - всплеснул руками Юрасик, ухитряясь ни на минуту не поворачиваться спиной к шефу, словно все его туловище обернуто фасадом, как подарочной бумагой. - Тиграна нашего убили! Какой мужик был, Боже мой! Таких нет больше!

Юрасик славился умением обобщать.

- А что случилось? - опешил Валера. Сделал вид, что до него не сразу дошел смысл сказанного. - Как убили? За что? Кто?

- Два подонка обколотых, представляешь? Вечером шел домой, наверное, выпил немного, ты же знаешь, какой он был компанейский, любил общество, а люди к нему как тянулись! - зачастил Юрасик.

- Так что, он с ними пил, что ли? - не понял Валера.

- Ну что ты такое говоришь! - Юрасик продемонстрировал справедливый гнев. - Они подошли ни с того, ни с сего...

- Потянулись, - добавил Валера.

- Кончайте, мужики, - разжал губы Борис. - Сейчас заберем Сергея и поедем, помянем, как положено. - Борис был мрачен и непохож на себя, разве что привычно немногословен.

- Подошли, потребовали снять куртку, помнишь, у него такая шикарная косуха была, он им ответил, как положено мужчине, - Юрасик так упирал на половую принадлежность Тиграна, словно это было самое важное в покойном, словно этим он отличался от прочих, - они его ударили по голове, и сразу - все. А после, мародеры, принялись раздевать его, косуху снимать, деньги считать, что в карманах лежали. Тут их и забрали на месте.

- Что же они, идиоты, не могли позже деньги посчитать? Еще бы уснули тут же на месте, - пробурчал Валера, и та, что наблюдала сверху, хихикнула. Трагедия не касалась ее, то есть, для нее это вовсе не являлось трагедией.

Юрасик проворно суетился вокруг лотка, но стойки на самом деле собирал Валера, удивляясь до отвращения способности Юрасика развивать бурную деятельность, которая не давала результатов.

- Все, мужики, поехали, - Борис снизошел до того, что помог им занести коробки с книгами в машину.

- Куда? - поинтересовался Валера, и Юрасик зыркнул на него - чего, мол, спрашиваешь, когда шеф распорядился, поехали и все.

- Ко мне поедем, на конспиративную квартиру, - объяснил Борис, заметно расстроенный. Валера даже удивился: неужели, правда, так расстроился из-за нелепой гибели одной из своих шестерок. - Я на машине, и в кабак не хочется. Завтра не работать, все равно. Лучше на квартире помянем, в случае чего, там и обрубимся. А утром я вас развезу.

- Ну что ты, Борис, мы сами, мы сегодня разойдемся, зачем тебя стеснять, - занудил Юрасик, но Борис не счел нужным отвечать, прихлопнул дверцу "каблука", как нудную реплику.

- Давайте я пока в магазин слетаю, - предложил Юрасик, что выглядело совсем уж глупо - на машине явно быстрее, да им еще за Сергеем заезжать. И потом, раз Борис приглашает, должен и проставить, его же работник погиб.

Конспиративная квартира Бориса поразила Валеру, обычно не чуткого к такого рода вещам, вопиющей безликостью. Странно, неужели приходящие сюда дамы, а квартира наверняка содержалась Борисом для этих целей, не приносили с собой ничего, кроме собственного тела: ни запаха духов, ни забытой - второй - зубной щетки в ванной на полочке, ни скомканного носового платка в углу дивана. Или кровати? Описать комнату казалось невозможным даже находясь внутри нее. А может быть, безликость жилья помогала Борису освободиться, пусть на время, от чересчур выраженной собственной индивидуальности. Но водка, которую Борис щедро разлил по стаканам, несомненно могла быть куплена только им, пусть бы ему даже пришла идея покупать ее в самом захудалом ларьке с треснувшими стеклами. Настоящая, как все у Бориса, водка, приготовленная, как положено, из ржаных, а не пшеничных зерен, с использованием воды из речек Зузы и Вазузы, на чем настаивал Похлебкин в незабываемой книге, которая, увы, теперь не редкость, мало редкостей в их деле, а до антиквариата Валере не добраться никогда. Вечно так, одним все, а другим ничего, - Валера привычно процитировал Аверченко, не подозревая об этом.

Борис поднял стакан, коротко взмахнул рукой и без лишних слов выпил.

- Ах господа! - неестественным тоном, неестественнее было только обращение, начал Юрасик, - какого друга мы потеряли! А сколько раз я предупреждал его, чтобы он поосторожнее...

- Поосторожнее - что? - вмешался Валера.

- Вообще поосторожнее, - печально заключил Юрасик.

- Разве вы так часто пересекались? - Валера не мог обуздать неуместное раздражение.

- Мы всегда понимали друг друга, - несколько загадочно и обтекаемо отметил Юрасик. - Это со стороны могло показаться, что мы спорим, а на самом деле, он обожал со мной разговаривать. Он сам звонил мне, вот и в прошлом месяце... - Юрасик внезапно развернулся к Борису. - Тебя он очень ценил, ясное дело. Любил очень. Уважал. - Юрасик задумался. Перечень глаголов, долженствующих описать то, что хотелось ему выразить, иссяк. - Какой человек был! - Определения закончились столь же внезапно. Юрасик поступил честно и последовательно, он протянул к шефу опустевшую рюмку. Незначительное мышечное усилие вернуло ему рюмку полную. Но слов набиралось меньше, чем ржаных зерен, пущенных на приготовление рюмки аква витэ.

Валере не потребовалось копаться в себе, чтобы осознать, что раздражает его больше: внезапно проснувшаяся любовь Юрасика к покойному, которого он терпеть не мог и боялся при жизни или заискивание перед Борисом. Раздражало то и другое, тем сильнее, чем искреннее проявлялось. Юрасик сейчас действительно верил в то, что они с Тиграном были связаны чувством крепкой, по достойному солоноватой, в духе шестидесятых, мужской дружбы. Перед Борисом кадил не из корысти, а исключительно от полноты душевной, от любви к власти как таковой, в Борисовом воплощении, не за хлеб, не за страх. А поверх этого все-таки ограниченного раздражения беспредельно сияло, как небо вне радуги, недовольство, что не он сам, лично Валера, служит предметом любви и почитания, пусть такого жалкого существа, как Юрасик.

Что же он должен подохнуть, что ли, чтобы заслужить достойное к себе отношение? В нетрезвом мозгу закачалась, укрепляясь по мере увеличения опьянения, мысль, что никто никогда не мог оценить его по настоящему. Жена? Что жена, что думать о ней сейчас. Мать? На то она и мать, чтоб любить сына не рассуждая, но от его маман такого не дождешься. Валера лихорадочно взалкал любви и уважения равного по полу и вспомнил, наконец, об Алике. Алик не подведет, он придет в гости по первому зову и продемонстрирует все, что Валере от него требуется. У Валеры есть-таки собственные почитатели, причем не по долгу службы, как у Бориса. И с Юрасиком Алика не сравнить. Оба слабаки, конечно, но Алик все ж таки покрепче будет. Надо Алика пригласить, на настоящего друга он не тянет, но на бесптичьи и жопа соловей.

С подобными светлыми мыслями Валера покинул не оценивших пророка в своем отечестве одним из последних, когда кончилась правильная водка, а Борис не подтвердил приглашения остаться на ночь. Денег на помин пожалел, не иначе, только языком трепать горазд. Ничего, Валера завтра устроит свою вечерушку, мало не покажется, широкой натурой природа не обделила, не то, что этого жмота, хуже нет - не допить. И головастик недоделанный вечно под руку лезет, Борис то, Борис се, в таких условия не поговоришь. А потому что не слушают, дебилы. Кулаком бы по столу шарахнуть, но перед Валерой оказалась лишь дверь собственной квартиры, и зашел он тихо, чтоб не будить мать. Напрасно, записка на столе в кухне извещала его об очередной материной отлучке.

Валера лег не раздеваясь, и тяжелый сон потащил его по крутому склону - наверх, к гарантированному обрыву, не иначе. Валера не верил снам. Он не запоминал их.

Алик и Алла. Четверг.

После вечеринки у Володи Алик завел моду рано вставать, хотя никуда не должен был идти. Сон расстроился от неумеренных возлияний. Сегодня голова, как ни странно, не болела, но шум, производимый Аллой собирающейся на работу, раздражал. У женщин есть необоримая тяга к шуршанию целлофановыми пакетиками в шкафу, когда сон и без того капризен и некрепок.

Алик сел завтракать вместе с женой. О работе в "У Муму" не стал говорить, давно не рассказывал жене о работе - скучно, о визите к Володе рассказал еще вчера, с трудом удержавшись от упоминания о Вике. Любимые женщины существовали в его сердце параллельно, допустим, одна - в левом желудочке, другая - в правом, не мешали друг другу. Во всяком случае, Вика никакой угрозы для Аллы не представляла, жена - это дом в первую очередь, но и друг тоже. Здесь существовала некая странность, ведь друзьям принято рассказывать о своих проблемах, и Алика не раз так и подмывало рассказать о Вике, тем более, что их роман длился почти год, казался естественным и привычным, и казалось, что жена все знает, тоже давно и привычно. Словно оба только делают вид, что нет никакой Вики, а на самом деле все учитывается, и когда жена сообщает о том, что задержится, или напротив, придет с работы пораньше, то на самом деле предупреждает Алика, каким временем он может располагать. Или, действительно, Алла не догадывается? Если бы можно было с ней посоветоваться, если бы только один раз обсудить. Но нет, нельзя, даже если и знает. С Володей не поговоришь на подобные темы. С одной стороны у него все просто: делай что хочется, если тебе радостно делать это, а Володе похоже даже штраф платить радостно. А с другой стороны, как найдет на него философское состояние, как заявит что-нибудь, типа: "Я с плохим человеком и в постель не лягу!", что смешно и само по себе из мужских уст: подмена, теоретически совершенно правомочная, слова "женщина" словом "человек", сразу всплывает этакая рыжая феминистка с докладом "Роль мужчины в жизни человека", а еще смешней другая подмена, не замечаемая Володей: деятельности предстательной железы и всего, что к ней прилагается - нравственным критерием, то есть работой невидимой миру (меняющейся от века к веку, от города к деревне и от одного народа до другого) железы моралистической.

Поговорить с Валерой? Невозможно! Алик тотчас принялся размышлять, почему невозможно, благополучно забыв на какое-то время о чем, собственно, хотел поговорить.

Иные мужчины принимаются говорить, когда устают действовать, иные, когда расслабляются, допустим после пива или бани, а скорей всего, и пива, и бани, Алик принадлежал к тем мужчинам, которые говорят всегда: вместо действия и вместе с действием, если уж без него никак не обойтись. Но ситуацию с Викой действительно требовалось обсудить, разве нет?

Алик не отказался от употребления редких слов, выражающих нежность, тех, что появились у него вместе с Викой, тех, что никогда не слышала Алла, но произносил их по инерции, без чувства и напряжения, инерция приводила к тому, что слова выскакивали дома, где им совсем не место, Алла слегка цепенела после какой-нибудь "золотой девочки", но ненадолго. Алик не отказывался от свиданий один раз в неделю, на два раза времени, правда, не хватало. Алик вообще не отказывался от Вики, нет, он не собирался отказываться от Вики, а позавчера в ресторане, когда они сидели с Володей и Валерой, даже испытал жгучую ревность, почему-то решив, что Валера может соблазнить его маленькую подружку. Но иногда он думал, а как здорово было бы, если б их отношения можно было законсервировать. Навалилось много работы, Алик уставал, Алла все чаще заговаривала о ремонте квартиры, что способно вывести из равновесия даже диплодока, не то, что нервного нынешнего мужчину. Вика ему не прискучила, ну разве что самую малость. Но с нею надо же было как-то поступать!

Вика никогда не заводила речи о дальнейших перспективах, о браке, детях. В какой-то момент Алику показалось подозрительным такое молчание, возможно, Вика испытывает к нему совсем не то, что говорит, возможно, она не рассматривает их отношения всерьез. В таком случае он не имеет права отнимать у нее время, отнимать месяцы и годы ее жизни из того недолгого периода, когда женщина может устроить свою судьбу почти по своему желанию, может выбирать. Еще пара лет, и Вике станет гораздо труднее выйти замуж. А если она не любит Алика, к чему все это? Получалось, что он берет на себя ответственность за женщину, которой совершенно не нужен, что называется, берет грех на душу ни за что. И обида укреплялась. В конце концов Алик не выдержал и сам завел разговор "о будущем". Вика охотно откликнулась, у Алика отлегло от сердца, но потом стало гораздо хуже. Вика подробно принялась интересоваться его жизнью с женой, их квартирой, квартирой Аллиной матери, даже квартирой родителей Алика, где в последнее время жили чужие люди, поскольку отец не вылезал из загранкомандировок, а мать ездила с ним с тех пор, как Алик вырос для самостоятельной жизни. Алик отдавал себе отчет, что расспросы ее не от корысти, Вика не жадная, никогда не выпрашивает подарки, не требует походов по ресторанам, но все же, все же... Не имеет она права расспрашивать про Аллу, неужели не чувствует. Пару раз он постарался осадить подругу, Вика обиделась, с тех пор Алик отмалчивался, переводил разговор на другое, а Вика, как назло, вошла во вкус подобных разговоров и, похоже, начала страдать. Плюс к тому, в постели тоже все разладилось, Вика сделалась холодна, обидчива без меры, и вообще, неожиданно Алик понял, что с Аллой ему в постели ничуть не хуже. Неужели, все дело в привычке? Как только пропал элемент новизны, Вика утратила большую часть своего очарования.

Алик взглянул на жену, сосредоточенно намазывавшую два бутерброда: для себя и для него, отметил новые морщинки, бегущие к вискам, тени под глазами, несвойственное ей прежде жалкое выражение, и представил, о чем она думает. Представить это было легко. Алла думала о том, когда же наконец кончится история с Викой, как она измучилась от недомолвок, лжи. Настанет ли момент, когда они снова будут сидеть за завтраком напротив друг друга, и ничто не помешает им улыбаться и болтать, перескакивая с предмета на предмет, как в первые годы. Мучалась на всю катушку, и виноват в этом он, Алик. Он по честному скрывал все, но Алла так давно и хорошо его знает. Неужели придется расстаться с Викой? То есть, он обманет Вику, она верит ему, доверяется, а он ее обманывает. Не сейчас, позже, когда оставит - он предаст ее. И Вика не сможет сразу понять, как же так, она не сможет понять, что все прошло. Алик - предатель по натуре, ведь Аллу он тоже предает. От подобных мыслей закололо сердце, он сморщился.

- Что с тобой, - Алла внимательно поглядела на мужа. - Опять зубы?

Она наблюдала за Аликом все утро, и Алик ей не нравился. По всем признакам надвигался очередной приступ меланхолии. Алла давно и хорошо знала мужа и легко читала в его сердце, так же, как и в других сердцах. Стоило ей только намекнуть о предстоящем ремонте, и вот, пожалуйста, результат. Алла усвоила, что у мужчин отсутствует орган, который отвечает за вызов водопроводчика, но Алик превосходил все допустимые мерки. Никто же не утверждал, что ему придется переклеивать обои или белить потолки, все опять ляжет на Аллу, ей договариваться с маляром и ходить по строительным магазинам. Конечно, Алик зарабатывает, по крайней мере, сейчас стал зарабатывать, но долго ли это продлится? Любое предложение, требующее каких-нибудь действий повергает мужа в уныние. Алик не способен самостоятельно купить ей подарок. А где-то есть мужчины, причем не только в дамских романах, покупающие своим дамам даже нижнее белье. Но постель Алика не интересует, какое там белье. Лишь в последнее время наметилось некоторое оживление на этом фронте, наверняка, в связи с тем же ремонтом. Алла вспомнила недавнюю сцену в ванной и улыбнулась. Уж здесь-то можно не беспокоиться, последнее, чего стоит ожидать от Алика - это другой женщины. Его бездействие пропитало весь воздух в квартире, он состарился раньше времени, и Алла состарилась вместе с ним. У них никогда не бывает гостей, их серый плотный воздух вытолкнет любого. Редко-редко заходит Валера, бывший одноклассник мужа, но лучше бы и его не было, Алик не в силах разорвать эту условную дружбу, которая заключается в том, что Валера беззастенчиво пользуется Аликом. Что может быть у них общего? Только муж с его привычкой копаться в себе умеет найти привлекательность в подобном мужлане. Но черт с ним, с Валерой. Как же вынудить Алика посидеть с малярами, ведь Алла работает днем. Его вялость и апатичность, еще усилившаяся этой зимой, отнимают силы и у нее, не хочется ничего делать, встаешь утром с превеликим трудом. И никакой надежды на изменения, с возрастом все плотнее воздух, все тяжелее дается движение. А ведь Алле нет еще сорока. Муж смотрит больными глазами, сейчас Алла уйдет, а он завалится на диван бесцельно разглядывать потолок и пролежит до вечера. Собаку, что ли, завести?

- Ты сегодня не работаешь? - Алла надеялась сплавить мужа на вечер и разобрать кухню, одной гораздо проще это сделать, Алик сожрет и ту невеликую энергию, что она донесет после работы.

- Нет, Володя не звонил. - Алик понимающе поглядел на жену, она интересуется, встречается ли он сегодня с Викой, и поскольку не услышал в ее голосе надежды, на которую рассчитывал после недавней сумасшедшей - на четырнадцатом году супружества - любви, застигшей их в ванной комнате, прямо на стиральной машине, внезапно обиделся и добавил: - Я, может быть, к Валере съезжу.

- А без "может быть" ты не умеешь отвечать? - раздраженно спросила Алла.

- У тебя какие-то планы на вечер? - пошел на попятную Алик. - Я могу никуда не ходить.

Алла попалась в ловушку, не говорить же, что, напротив, она хочет остаться одна, потому она приняла единственно правильное решение сказать полу правду:

- Я собиралась заняться кухней, - тут Алик уже открыл рот, чтобы обреченно и немедленно предложить свою вредоносную помощь, - а соседка хотела кое-что посмотреть у нас.

Дальше продолжать не обязательно, соседки Алик испугается и можно не заканчивать дурацкую фразу, что же такое хотела бы посмотреть соседка у них на кухне.

- Ты подружилась с соседкой? - Алик удивился и подумал про себя, как же плохо должно быть Алле, если она ищет дружбы с соседями, совсем на нее не похоже. Соседка наверняка в курсе их семейных трудностей. Придется выдерживать испытующий, а то и ехидный взгляд посторонней женщины весь вечер. - В таком случае вам наверняка захочется поболтать, я только помешаю.

- Конечно, миленький, не думай, что я тебя выгоняю. - Алла встала из-за стола. Если не прекратить взаимные расшаркивания, они продлятся еще полчаса, и она опоздает на работу.

- Действительно, схожу к Валере. - Алик обратился к Аллиной спине, такой одинокой в дверном проеме.

Алла вышла на лестничную площадку, с неприятным удивлением обнаружив, что каждый шаг дается с трудом еще большим, чем обычно, словно идет она по колено в песке. Откуда такая разбитость во всем теле, ведь хорошо выспалась и не болит ничего. На мгновение потемнело в глазах, показалось, что сунулась лицом к лицу какая-то тень - у теней, разве, бывают лица? - полоснула крыльями. Что за чертовщина, некто невидимый явно хочет, чтобы Алла вернулась домой. Она не верила в совпадения и приметы, поэтому вернулась просто так, посмотреть, не забыла ли отключить газ на кухне. Алик, как положено, уже лежал на диване, и Алла рассердилась сама на себя, в конце концов, газ выключить у мужа хватило бы ума, зря вернулась. На улице ощущение разбитости пропало, и на автобусной остановке Алла забыла о мелкой неприятности, о неведомой летающей тени.



Алик лежал перед выключенным телевизором и раздумывал куда бы, действительно, сходить вечером. Идти к Валере просто так без повода представлялось неприличным, он никогда не ходил к Валере без приглашения, разве что в школе. Людмила Ивановна, Валерина мать, до сих пор пугала его, каждый раз видя ее в коридоре Валериной квартиры - входную дверь открывала именно она - он ждал реплики, услышанной впервые в седьмом классе:

- Шляются по чужим домам, словно своего нет!

Телефонный звонок заставил его подскочить чуть не на полметра.

- Валера! Ты будешь жить вечно, только что о тебе думал. - Алик перехватил трубку другой рукой и прислонился к стене лбом, в аккурат к пятну, темнеющему на обоях в память о прежних телефонных переговорах.

- Зачем думать, трясти надо! - свежей шуткой отвечал приятель, - У меня сегодня отгул за прогул, давай подгребай через пару часиков. - А чтобы Алик не очень-то возомнил о себе, добавил, как одолжение: - Посмотришь заодно мою вертушку, что-то она барахлит последнее время, звук плывет.

Не объяснять же Алику в самом деле, как тошно было вчера, не рассказывать же о смерти Тиграна.

- Я тебе давно говорил, что пора менять технику, никто не пользуется сейчас такой аппаратурой, мне и запчастей для тебя нигде не достать.

- Аппаратурой! - передразнил Валера, - коли ты такой умный, может, подскажешь, где тут поблизости деньги на деревьях растут? Меня моя вертуха устраивает, пластинки, опять же, куда я дену, заново все покупать?

- Ладно, придумаем что-нибудь, - согласился Алик и спросил все-таки, - а Людмила Ивановна?

- Маман уехала на пару дней, так что ты купи по дороге шпрот каких-нибудь, напоить я тебя напою, а насчет жратвы - скучновато у меня. Да, приезжай не один, если хочешь, - неожиданно добавил Валера.

Алик не понял: - С Аллой? Но она на работе до шести, а вечером у нее дела с соседкой, - поспешил добавить, памятуя о том, что жена с трудом скрывает свое плохое отношение к другу мужа.

- Ну ты сегодня тупой, как Куликовская бритва, - Валера наклонил рожок изобилия каламбуров, - при чем тут Алла? Жена должна дома сидеть, а ты приходи еще с кем-нибудь, не догоняешь, что ли?

"Еще у кого-нибудь", то есть у Вики, сегодня был выходной, и у Алика зашевелилась опасная мыслишка, что Валера знает об этом. Тотчас попыталась вылезти наружу из темной памяти та, старая история с Валериной женой, Аликовой подругой, но он привычным пинком отправил ее обратно, сколько можно! Пять лет не переставая обдумывал ту ситуацию, получалось, что все кругом правы, тем не менее, все оказались несчастны и виноваты, если смотреть со стороны. Нет, не так, не то, чтобы все правы, но никто не виноват. И уже пришел к выводу, много позже, после собственной женитьбы, что нельзя допускать такую идею в свое сознание, нельзя считать, что никто не виноват, сам измучаешься и других измучишь, так нечего и сейчас начинать, кыш проклятая!

- Что замолчал? Да не бойся, не стану соблазнять твою курицу! - Валера громко захохотал, провидчески представляя, как у Алика вытягивается лицо.

Алик решил, что нет ничего обидного в реплике приятеля, несколько грубовато, пожалуй, но без вульгарности, по-мужски тяжеловесно, правильно, так и надо, жаль, что он сам не умеет оседлать эту плотную соленую волну и взрезать, взволновать равнодушную гладь разговора. И еще Алик решил, что ему хочется напиться сегодня, желание для него экзотическое, но последнее время не такое уж редкое.

Они договорились на три часа, у Алика оставалось время в запасе, чтобы уговорить Вику заехать к нему. Вика всегда отказывалась, да и Алик не особо настаивал. Мысль привести любовницу домой отдавала пошлятинкой, но сегодня ему показалось, что мир может оказаться гораздо проще и доброжелательнее, если он, Алик, перестанет взвешивать на весах себя и близких, в вечном страхе найти себя легче прочих.

Вика. Четверг

Вика ехать к Алику домой отказалась наотрез. Она только что получила вливание от подруги Светки, что нечего мужикам создавать комфортные условия, пусть получают свой секс (конечно, после того, как привыкли и оказались на крючке) с максимумом хлопот и неудобств. Иначе им и женится ни к чему, если все и так доступно. Вика согласилась с подружкой, тем более, что ей и самой не больно хотелось ехать. Никак не поймешь Алика, чего он хочет на самом деле: сегодня так, завтра иначе. Сам начинает про жену рассказывать, но стоит Вике спросить что-нибудь безобидное, немедленно уходит в сторону или замолкает. Говорит и обещает много, но на деле ни разу не подарил ей ничего стоящего, ни разу не приревновал, очень обидно. Неделю тому назад, когда они наконец выбрались в ресторан, Вика полчаса проторчала с идиотом Валерой в курилке, но Алик и ухом не повел. Все равно ему, что ли? Любой на его месте давно бы Валерке врезал, особенно, когда он Вику из кухни выгнал, а Алик - ни рыба, ни мясо, взял и не услышал. Больше года встречаются, а Вика до сих пор не может сама ему домой позвонить, значит, не собирается с женой разводиться. Зачем тогда кормит пустыми обещаниями? Но хуже всего стало сейчас, после сцены с Валеркой, когда этот козел выгнал ее из чужой кухни, как случайную шлюху. Так не поступают с девушками друзей, с теми девушками, к которым друзья серьезно относятся. Почему Алик не ведет себя как мужчина? За кого он Вику принимает? Она ведь явно заслуживает лучшего за год беспорочной службы. Светка утверждает, что Вика доверчива от лени: лень подумать, лень разобраться в человеке, лень изменить собственное отношение - привыкла Алика "любить", теперь не перестроиться. Но когда спишь с кем-нибудь, невольно влюбляешься, факт. Бывает иногда и так просто, по случайности. Иногда, правда, лень отказывать, доказывать то есть, особенно когда все уже хорошо выпили. Но потом начинаешь с человеком встречаться - и все нормально. Почему-то у Вики за всю жизнь не сложилось ни одного серьезного романа, только вот с Аликом. Странно, на лицо и по фигуре - не хуже других, одеваться как хочется не получается, но не может быть, чтоб это служило серьезной помехой. А где знакомиться? В магазине? Но Вика работает в отделе галантереи, там мужчин нет. Сходить бы в ночной клуб, в казино, но нет ни компании, ни денег. Есть же семьи, где по одному ребенку, вот и Алик тоже один у родителей. А если у Вики еще две сестры, двойнята, тут не разбежишься, хорошо, она старшая, а то пришлось бы донашивать чужое, немодное, как ее двойняшки за ней донашивают. Когда они совсем вырастут, вообще труба будет, и сейчас по головам ходят, а потом... Ни хрена родители не думали, рожали в свое удовольствие, а теперь живи, как нищенка. Время идет, ни мужа, ни жилья, ни престижной работы, куда деваться - непонятно. Фигушки, она к Алику поедет. А ну, как в самый волнительный момент жена возьмет и вернется с работы, зачем Вике такая нервотрепка? И наказать его надо за Валерку, и Светка права - нельзя комфортные условия предоставлять. Получается, что Вика всегда готова, всегда Алика жалеет, что он такой ранимый и тонкий, а Вике за это - хоть бы хрен!

- Нет, сказала, что не поеду, значит не поеду! - Вика отвечала твердо, боялась, что не выдержит, даст себя уговорить.

- Но почему, деточка, я тебе обещаю, что никого здесь не будет до вечера. - Алику стало обидно, он в первый раз решился привести Вику к себе, поступился принципами в стремлении к простоте и гармонии и встретил такое глухое неприятие, но ведь ее тоже можно понять. - Ты можешь мне объяснить, почему? Я же наверняка пойму тебя, мы как-нибудь договоримся, решим нашу проблему.

Вика почти сдалась, звук Аликова голоса действовал на нее завораживающе, хотелось пожалеть его, как иногда двойняшек, когда они жаловались Вике на родителей или учительницу, но собралась с мыслями, вспомнила Валерку и неприятно засмеялась: - Почему-почему... По физиологической причине, вот почему.

- По какой причине? - растерялся Алик.

- По этой самой. Болею я на этой неделе, по-женски болею, неужели непонятно? Послезавтра уже смогла бы, а сегодня - нет. - Вика удивилась собственной изобретательности, Алику ведь не придет в голову проверить, правду ли она говорит, Алик никогда не обсуждает подобные проблемы.

- Как жаль, а я хотел пригласить тебя в гости к другу, - голос Алика падал, падал - до самого дна меланхолической грусти.

- Хочешь пригласить - приглашай, ходить-то я пока еще могу, - Вика нечаянно продемонстрировала отсутствующее в обычные дни чувство юмора. - А к кому в гости?

- К Валере, - осторожно ответил Алик. Он понимал, что не стоит придавать значения тому эпизоду на кухне у Володи, тем более, что сам ничего такого не заметил, услышал в Викином пересказе и, напротив, успокоился, убедился, что Валера Вике не интересен. Понимать-то понимал, но как Вика отреагирует, тем более, что в период, как она выразилась, "физиологической причины" наверняка станет капризничать без повода.

- К Валере, - недоверчиво переспросила Вика и наморщила лоб. - Может быть, он специально ведет меня к Валере, чтобы там на месте, прямо на дому у козла, ему отомстить за меня? Тогда зря отказалась приехать, сейчас поздно идти на попятную, придется признать, что соврала насчет месячных. Ладно, живот действительно побаливает, пусть и по другой причине, - а вслух сказала, - к Валере, так к Валере. Где встречаемся?




Часть 2




© Татьяна Алферова, 2004-2017.
© Сетевая Словесность, 2004-2017.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Сергей Сутулов-Катеринич: Наташкина серёжка (Невероятная, но правдивая история Любви земной и небесной) [Жизнь теперь, после твоего ухода, и не жизнь вовсе, а затянувшееся послесловие к Любви. Мне уготована участь пересказать предисловие, точнее аж три предисловия...] Алексей Смирнов: Рассказы [Игорю Павловичу не исполнилось и пятидесяти, но он уже был белый, как лунь. Стригся коротко, без малого под ноль, обнажая багровый шрам на левом виске...] Нина Сергеева: Точка возвращения [У неё есть манера: послать всё в свободный полёт. / Никого не стесняться, танцуя на улице утром. / Где не надо, на принцип идти, где опасно - на взлёт...] Мохсин Хамид. Выход: Запад [Мохсин Хамид (Mohsin Hamid) - пакистанский писатель. Его романы дважды были номинированы на Букеровскую премию, собрали более двадцати пяти наград и переведены...] Владимир Алейников: Меж озарений и невзгод [О двух выдающихся художниках - Владимире Яковлеве (1934-1998) и Игоре Ворошилове (1939-1989).] Владислав Пеньков: Эллада, Таласса, Эгейя [Жизнь прекрасна, как невеста / в подвенечном платье белом. / А чему есть в жизни место - / да кому какое дело!]
Словесность