Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




ПУЛЬС


Она ответила, немного помолчав: "Знаешь, ты очень милый, что больше не хочешь затащить меня в лес и сделать со мной всё, что положено делать с такими, как я..."

Он рассмеялся, слегка задыхаясь от радостного облегчения и, прижав телефонную трубку плечом, закурил сигарету: немного грузный, седобородый господин в круглых очках... - сидел за большим столом, укрытым книгами и исписанными листками, оседлав табуретку, похожую на спортивного "козла", и растерянно улыбался уже не словам, но самому себе - незнакомому - неужели это он сказал? - действительно... он неделю тому назад произнёс эти противоестественные для него слова напряжённым до хрипоты голосом. Они ехали в машине, догоняя огромное красное солнце, спешащее за горизонт. Женщина молчала, пряча лицо в мохнатый воротничок пальто, собранный в сжатые кулачки. Казалось, она держит себя, как держат за шиворот испачканного котёнка, ещё не зная, что с ним делать... Сидела, опершись о спинку кресла плечом, вполоборота к мужчине за рулём, глядя на него - словно следя и боясь отвести глаза...

"Что ты смотришь?" - спросил раздражённо, мнительно: "Я плохо выгляжу?"




"Нет, очень хорошо... у тебя красивый профиль..." - голос искал поддержки, улыбки...

И тогда он сказал, чётко разделяя слова: "Жаль, что здесь нет леса... где можно было бы сделать с тобой всё, что положено делать с такими, как ты" - и злой рукой сжал её колено, смял юбку - машина вильнула, и рука, дрогнув, вернулась на руль.

Всю оставшуюся дорогу молчали. Солнце закатилось наполовину, затем ещё четверть и скрылось, оставив тёмно-красный дым...




Лев занимался древними языками: древнегреческий, арамейский, иврит, латынь - и называл сам себя "книжный червь" - с мрачноватой усмешкой, словно предъявлял фамильный герб на воротах частных владений. Сказал эти слова и знакомясь с Ириной - вышло что-то вроде "Лев - книжный червь" - со старомодным кивком куда-то в сигаретный дым. Она тоже уважительно покивала, и улыбка пробежала по её лицу - именно пробежала, не задерживаясь: первыми дрогнули уголки губ, потом морщинки у глаз, и они на миг ласково смягчились... и опять вежливое сосредоточение - церемония улыбки завершилась...

"Мило" - подумал...

А ей представился, как всегда некстати, огромный, похожий на льва червяк, работающий челюстями над изъеденной уже крепостной стеной полуразрушенного замка, сооруженного из папье-маше и облака театральной пыли...

Потом, когда между ними возникло то, что он классифицировал - пунктуально, как всё, что делал - как "роман", он читал ей отрывки своих переводов из древних рукописей, а урчащий червь с косматой гривой отвлекал её, выдергивая из нескончаемого потока чужого сознания, ломящегося по одному и тому же древнему, как мир, литературному руслу... Какие-то учёные эллины и иудеи наперебой бросались в мыслепоток, отдаваясь его мощному течению, и их сносило в банальность, и только изредка - раз, быть может, в эпоху - какой-нибудь смельчак пытался плыть вопреки течению и идеологической пене - неуклюжим движением вопреки, всплеском свободной мысли - парадоксом - и возникала история... история мысли, а значит история разума - человеческая...

"Ну как?" - спрашивал он, оторвавшись от звучащего литаврами текста...

"Замечательно" - отвечала... старательно - "Знаешь, что ещё замечательно? - то, что в этом году в Париже была всемирная конференция философов, и собралось их две тысячи... "

"Какая связь?"

Пожала плечами... - не могла же она начать рассказывать про львиную трапезу и мощное течение, снёсшее в Париж две тысячи важных господ в костюмах и галстуках. Должно быть, среди них не было женщин... во всяком случае хорошеньких... :"Как ты думаешь, сколько среди двух тысяч философов хорошеньких женщин?"

Он снял очки, положил их на открытую страницу, смотрел изумлённо - не дурачит ли его...

"Просто я представила, как в большом зале жемчужных тонов сидят, сдержанно оглядываясь, две тысячи солидных мужчин, начиненных одинаковой информацией, как рождественские гуси яблоками..." - и добавила, поколебавшись: "Ну... немного разные приправы: ... восточные... западные... и ни одной хорошенькой..."

Лев даже покраснел от возмущения: "Эта начинка, как ты изволила выразиться, суть образования... бесценное..." - резко встал, придержав рукой падающий стул - и вышел энергичный жест, усиленный стулопадением - крещендо всё тех же гневных литавр, что звучали в тексте, придавленном теперь круглыми очками...

Он хотел продолжать, даже набрал побольше воздуха, чтобы мастерски нырнуть в поток своего сознания ... но потом увидел её лицо и всю фигурку, одиноко сидящую на безнадёжно удаляющемся берегу, уплывающем в прошлое - его прошлое; почувствовал на пределе душевных сил: словно усилием выбросил себя - свою душу - вверх, как выбрасывает на берег своего ребёнка тонущая мать... и услышал сквозь шум своего голоса, озвучивающего чужие тексты, ноту, похожую на "ля" камертона... Ирина сидела покорно, как зритель в театре, когда уже понятно, что хвалённая пьеса скучна, но ловушка из бархатных кресел захлопнулась и неловко нарушать своим побегом удобство сотен расслабленных рук, сложенных на коленях - и она тоже сложила свои руки на коленях, смирившись с тем, что сквозь её судьбу - не тронув души - пройдёт космическое тело страстного монолога...

Лев перевёл дыхание... Ирина увидела, как его глаза стали беспомощными и шаг немереным - большой, два маленьких и неловкое опускание на колени - перед ней - обхватил руками бёдра и положил голову лицом вниз, уткнувшись в её повлажневшие ладони, и она держала эту голову в руках, не зная что делать с ней... и c ударом душной жалости, похожей на нежность...

Шептала: "Ну-ну... ну что ты... всё так хорошо... будет хорошо... ты умный, милый... что ты говорил?... там?... ну хорошо... ну ладно... "




Пожалуй, это было ещё до того, как она сказала про конференцию в Париже - тогда, когда они ещё говорили друг другу "Вы"... ну да...




А потом возникло недоразумение, когда она заторопилась, а он не отпускал: "Ты куда?"

"Пусти, я в середине месяца - не защищена..."

"Вот и хорошо..."

"Что хорошо? - пусти"...

"Не уходи - хорошо, что не защищена - я не отпущу..."

Изумлённо открыла глаза... даже не поверила... лежала навзничь - его руки тяжело держали её запястья... попыталась освободить плечо и не смогла... мысль мелькнула: "Бог шельму метит... ведь знала, знала, когда соглашалась прийти, что будет именно так... знала и врала... одевалась в чёрное кружево... дура"... - сказала заискивающе: "Пусти..."

"Ты уйдёшь..."

Рассердилась, и он сразу почувствовал и разжал руки... сказал тускло: "Беги - всё равно тебя уже нет со мной..."




А потом поил чаем с молоком и мёдом, говорил покаянно: "Было так хорошо с тобой - не отбирай теперь..."

Опять оглушила нежность: "Было хорошо... "

Посмотрел недоверчиво...

Изумилась своей власти... мелькнуло: "Что теперь?"

Он словно услышал - засуетился: "Ты будешь жить наверху - там можно поставить твой мольберт".

"Мне пора - последний автобус"

"Останься... до утра..."

Но Ирина уже металась, собирая разбросанные вещи, и в душе её рос страх: "Всё, казалось, теперь складывалось в её жизни почти... счастливо - свободно, как мечталось: только-только выплыла на вольную воду- зачем пришла, шельма... чем заплачу... прости господи - прости..." В позднем автобусе ехали уставшие после работы люди, свободных мест не было, Ирина стояла на передней площадке, и ей казалось, что все знают, что она - шельма в тонком чёрном пальто - едет со свидания, все подробности которого придумала прежде, как если бы рисовала картину: немного красок растерянности, нежности, немереных шагов... вот, пожалуй, вдохновенным мазком - сизым - пульсирующая веточка на запястье...

Ирина ощутила, что уносит на себе его прикосновения - чуть повыше кистей рук - средоточием новой несвободы...




Телефон разрывался, когда она отпирала дверь, и Лев что-то горячо говорил, и Ирина отвечала "Не знаю", но уже знала, что придёт к нему опять, и что будет им плохо.

Май 99г.  



© Татьяна Ахтман, 1999-2017.
© Сетевая Словесность, 2000-2017.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Михаил Рабинович: Рассказы [Она взяла меня под руку, я почувствовал, как нежные мурашки побежали от ее пальчиков, я выпрямился, я все еще намного выше ее, она молчала - я даже испугался...] Любовь Шарий: Астрид Линдгрен и ее книга "равная целой жизни" [Меня бесконечно трогает ее жизнь на всех этапах - эта драма в молодости и то, как она трансформировала свое чувство вины, то, как она впитала в себя войну...] Марина Черноскутова: В округлой синеве стиха... (О книге Натальи Лясковской "Сильный ангел") [Книга, словно спираль, воронка, закрученная ветром, а каждое стихотворение - былинка одуванчика, попавшая в круговорот...] Дмитрий Близнюк: Тебе и апрелю [век мой, мальчишка, / давай присядем на берегу, / посмотрим - что же мы натворили? / и кто эти муаровые цифровые великаны?..] Джозеф Фазано: Стихотворения [Джозеф Фазано (Joseph Fasano) - американский поэт, лауреат и финалист различных литературных премий США, в том числе поэтической премии RATTLE 2008 года...] Николай Васильев: Дом, покосившийся к разуму (О книге Василия Филиппова "Карандашом зрачка") [Поэтика Василия Филиппова - это место поворота от магического ли, мистического - и в равной степени чувственного - начала поэзии, поднимающего душу на...] Александр М. Кобринский: Безъязыкий одуванчик [В зените солнце. Час полуденный. / Но город вымер. Нет людей. / Жара привязана к безлюдью / невыносимостью своей.] Георгий Жердев: В садах Поэзии [в садах / поэзии / и лютик / не сорняк]
Словесность