Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
   
П
О
И
С
К

Словесность




Центр  Роста



Глава первая,
в которой происходит досадный промах

В кармане был паспорт на имя А. Келли, мистера.

В небе стояло солнце.

Вокруг расцветало лето.

К рукам прикипела скорострельная винтовка.

Ее-то и швырнули, за нужностью паспорта и недоступностью прочего, в мусор и пыль.

Мистер А. Келли, подчеркнуто веснушчатый и рыжий, летел с чердака, чертыхаясь и наводняя шокированный эфир черным смыслом. И все ему казалось мало.

"Напороться бы на гвоздь, - думал мистер А. Келли, срывая и пряча в кармане лисий парик. - Туда мне и дорога, нескладному".

Его натуральные, аккуратно зализанные кзади волосы, тоже были рыжими. Они почти не отличались от парика. Людям свойственно видеть разницу там, где ее нет и никогда не было.

Он промахнулся. А начиналось замечательно: он выбрал себе настоящий убийственный чердак с оконцем, очень удобно пристроился и даже успел выпить кофе из портативного термоса. Клиент смотрелся полным идиотом. Расхаживал, как было ему велено, по улице и ждал небесной манны. По его физиономии, заносчивой и глупой, побиралась ироническая ухмылка. Он заказал себе неприятность класса А. И, разумеется, не знал, в чем заключаются неприятности этого класса. Ему намекнули, но он заявил, что не желает знать никаких деталей. Он хочет класс А, остальное его не заботит. Он платит деньги. Он танцует всех. И вышел на местность, заранее недоверчивый к обещанному сервису, оттого и гримасничал. Посмотрим, дескать, каков ваш сервис. По-гля-дим!

Келли ни капли не жалел клиента. Аккуратно опустился на колено. Спокойно прицелился. Чердачное окно превратилось в смертоносное око огнестрельной горгоны. И палец дрогнул. Или - что? Что дрогнуло? Что, черт возьми, ему помешало?

Пуля врезалась в чугунные ворота, преграждавшие путь в интимные дворовые потроха противопоставленного дома. Напоровшись на штуку не глупее себя, она взвизгнула: молодец! - и помчалась, куда не надо. По пути эта пуля остановила время, поразив циферблат уличных часов. Клиент услышал звон, сперва литой, и сразу следом - дробный; перестал расхаживать и сосредоточенно посмотрел на беспомощный след в чугуне. Потом на часы, приобретшие вечное утро. Затем повернулся к чердачному окну и расплылся в заключительной нестерпимой улыбке. Запахло медом. Клиент постоял еще, давая фору стрелку. И молча ушел, заложив руки за спину - после того, как вторая пуля сбила с него котелок, а третья разметала воронье гнездо, хоронившееся в зеленке.

"Может быть, я поверхностно молился богам? Может быть, вмешалась Армия Спасения?"

Если верно последнее, то их ждет большая война. Пересмотр границ. Передел сфер. Катастрофа! Достанется каждому. О злобные боги, молю вас о катастрофе. Пусть лучше она. Пусть будет война, но не промах.

Келли несся по бульвару, охваченный паникой. Его зеленые глаза, обычно наглые, вдруг стали бессмысленными, словно чищеный киви-плод. Он чуть не налетел на слепого Гомера, которого катили навстречу в коляске. Сказитель выл под баян. В надежде на подаяние, он вырядился в десантный камуфляж. Келли хорошо знал Гомера и часто ему подавал. Он знал и бандита, который катал Гомера по городу; не однажды с ним пил и даже получил предложение войти в долю, но дела у Келли шли очень неплохо. Он отказался.

Они разминулись чудом; Келли продолжил бег. Карман пиджака, забитый париком, оттопыривался. На бегущего надменно взирали изваяния многочисленных богов. Здесь были боги приватизации имущества, боги общественного питания, транспортные боги, боги уличного движения, боги страхования недвижимости, боги садово-паркового хозяйства и прочие многие боги, среди которых были также бесчисленные боги районного, квартального и домового уровней. Полубоги довольствовались яркими афишами и плакатами. Видным служителям богов и полубогов посвящались мозаики, фрески и памятные доски на храмовых стенах. Там, где досок не хватило, похвалы уплотнялись в граффити, выполненные спреем, которые были весьма популярны у набожного и любвеобильного населения.

Движение Келли пресек сосредоточенный жрец, служивший, судя по его эмблеме, божеству железнодорожного сообщения. Дело было приватное, но такое важное, что требовало для себя отдельного бога. Богов, конечно, направляет единый Атман, но он ни на что не реагирует, благо обходится без атрибутов - на что к нему соваться? Келли врезался прямо в жреца, и тот, нисколько не оскорбившись, взял его за руку и молча подвел к питьевому фонтанчику, который одновременно являлся оракулом среднего радиуса компетентности.

Жрец остановился и многозначительно воздел палец к небу. Келли вытер со лба пот, выпил воды, бросил в рот оракула монету.

- Ба-ба-ба, - заклокотало в оракуле. - Ошибка! Ошибка!

Жрец свел ладони, поклонился и величественной поступью удалился в сторону ближайшего вокзала. Келли, оглянувшись по сторонам, пнул оракула тупым ботинком. Но тот продолжал твердить свое.

- Без тебя знаю, - пробормотал Келли. Тем не менее, беседа с оракулом пошла ему на пользу: он сколько-то успокоился, привел в порядок одежду, пригладил и без того безупречные волосы, понюхал руки: пахло порохом. Запах был очень слабый, доступный разве что бугристому и трепетному носу Келли. И розыскным животным, которые шастали и рыскали вокруг, припадая к дорожкам разномастными мордами. Келли держался от них подальше, потому что животные были священными. Они натягивали священные поводки и внюхивались в сор.

Он сунул руки в карманы, принял беспечный вид и засвистал. Пошел вприпрыжку, как будто лопаясь от радостных и добрых чувств; в душе он и вправду радовался тому, что до Агентства было рукой подать. Пара кварталов, пара пустяков.

"Какой-то я неадекватный", - подумал Келли, дивясь своей малопонятной радости, которая обрушилась, словно снег. Потом он списал это свинство на волшебное предчувствие, каким отличаются будущие полубоги.

Покуда он шествовал, полноправные божества словно взбесились: внутри изваяний поминутно включались вещательные устройства. Кроме последних, срабатывала обычная сигнализация. Бульвар заполнился писком, рыком, грозными предупреждениями и кваканьем потревоженных сирен.

"Взбесились!", - возмутился Келли.

Все взбесилось. Такое впечатление, что ему решили подложить свинью. Например, сослуживцы. Неприятности - удовольствие очень дорогое, и если он прав, то они, должно быть, скинулись всем отделом. Пакость в складчину. Очень некстати. Если подумать, то легко догадаться, кто за этим стоит. Идиотский розыгрыш. Капризная радость растаяла, уступив место угрюмой злобе. Мерзавцы. Теперь его ход. Он в долгу не останется. За ним не заржавеет. Не засохнет. Не сгниет.

Миновав последнее здание, Келли вбежал по ступенькам Агентства Неприятностей.

Неустойка - это раз. Штраф - это уже два, загибал он пальцы. Из гонорара вычтут стоимость винтовки - это вообще три.

Статуя бога неприятностей встретила его ласковым взглядом. Это была не совсем статуя; бог был представлен восковой фигурой. Маленький черноглазый человечек, похожий на Чарли Чаплина. Воплощение невинности. Келли, хотя и был без форменной фуражки, козырнул, перешел на шаг и начал чинно подниматься по лестнице. Приемная патрона располагалась на четвертом этаже. Туда можно было добраться на лифте, но лифтом в Агентстве Неприятностей никто не пользовался, лифт был уделом клиентов. Для них он сочетал в себе презентацию фирмы и бесплатную услугу авансом, подарок.

Патрон Келли давно находился в чине полубога, и Келли, бывало, подолгу следил за его манерами, стараясь отыскать хотя бы намек на вторую, божественную половину. Патрон, наконец, замечал его слежку, смеялся и бил по плечу.

- Келли, малыш! - хохотал он. - Ничего необычного, уверяю тебя. Клянусь.

Сейчас у него сидел посетитель, и патрон кружил вокруг него с видом лысого и секретного грифа. Клиент, надежно плененный креслом, задыхался в собственном сигарном дыму. Сигару ему, разумеется, предложили здесь, угостили. Ее не следовало брать. Келли остановился в дверях и глухо стукнул каблуками.

Патрон оглянулся и шикнул, указывая на камышовое кресло. Келли приютился в сторонке, чтобы подождать, пока закончится обработка.

- В общем, вы сами видите: у нас очень серьезная организация, - патрон вкрадчиво подытоживал длинное выступление, которого Келли, к своему удовольствию, не слышал. - Мы гарантируем вам шалости и каверзы на любой вкус. У нас большой выбор. Если дела идут слишком хорошо, то надо умилостивить духов. И вот, например, уже некая мама готовит своим детям-молодоженам свадебный сюрприз, чтобы хлебнули и знали. Для этого у нас, раз уж к слову пришлось, имеется специальный шаман-заклинатель, штатная единица. Он, правда, лодырничает, так что всю черную работу делают рядовые сотрудники. Мы владеем лицензией на несчастные случаи... Конечно, права на террористические акты и погодные катаклизмы существуют только у государственных концернов. Частник пробавляется малым. Хотя бывает, что из-под полы он приторговывает кое-чем посерьезнее. Если говорить о нас, то мы в состоянии сломать вашу карьеру, разрушить семью, разорить вас, заключить под стражу, отправить на военные сборы, отравить колбасой...

- Я в этом не сомневаюсь, - перебил его клиент. - Однако я слышал, что вы... Что есть род услуг, скажем так... терминального свойства.

- Клевета! - выразительно возмутился патрон. - Беспардонная наглость! Кто вам это сказал? - Он сделал вид, будто лезет за карандашом. - Имя и фамилия? Мы - солидные граждане, уважающие закон. Мы соблюдаем основные права личности...

- И все же, - не унимался клиент. Это был наглого, настырного вида субъект, очевидно считавший себя объектом милости и покровительства небес. - Поймите, что я тоже солидный человек. Человек слова. Я умею хранить чужие секреты. В конце концов, я в этом заинтересован. И у меня есть убедительные рекомендации от...

Клиент замолчал, сунул руку за пазуху и вынул конверт. Патрон принял послание, распечатал, прочел.

- М-м, - сказал он и состроил озадаченную мину. Келли усмехнулся про себя, вспоминая, что в любительских спектаклях патрону особенно удавались специальные удивленные роли: коротенькие, но важные, потому что за ними сразу следовал трагический финал.

- Если этого мало...

- Достаточно, - патрон придержал клиента за руку. "Якорит", - усмехнулся Келли. Патрон прекрасно помнил, что потребителя не разрешается трогать. Но в целях тонких и многомудрых - трогал. - Я вам доверяю, - вздохнул патрон. - Что ж - если таково ваше желание... нам по плечу выполнить и его. Прошу вас ознакомиться с буклетом для служебного пользования.

Буклет, понятное дело, лежал в кармане патрона с самого начала беседы. И даже до начала, патрон с ним спал. О его манере спать, не раздеваясь, на жестком казенном топчанчике, в агентстве знал последний мусорщик. Посетитель развернул журнальчик, погрузился в изучение красочных фотографий. Через две страницы он вдруг ткнул пальцем во что-то багровое и попросил:

- Я вот это хочу.

- Угу, - патрон заглянул в буклет. Брови босса удивленно поднялись: - Это впечатляет, но грубовато... и будет стоить вам...

- Хочу.

- Хорошо, - патрон поднял ладони. - Вы всегда правы. Тогда попрошу вас пройти к секретарю и оформить необходимые документы. Предупреждаю, что в них будет проставлено не совсем то, что вы заказываете...

- Это ваши хлопоты, - перебил его заказчик, вставая. - Куда мне идти?

- Прошу вас еще раз, - патрон взял его под руку, подвел к стеллажу, и полки с юридическими и богословскими томами сместились, открывая выход на тайную лестницу. - Вниз и направо, первая дверь. От секретаря ступайте в бухгалтерию, пусть вам выпишут квитанцию.

Клиент, не мешкая, нырнул в черную нору, освещенную факелом. Келли скривился от запаха подгоревшего китового жира, мешавшегося с летучими ароматическими смолами. Патрон, продолжая улыбаться, приладил стеллаж на место. Он повернулся, и Келли увидел, что никакой улыбки уже нет.

- Здравствуйте, Келли, - проговорил патрон угрожающим голосом. Келли встал и учтиво, как этого требовал внутренний этикет, поклонился. - В чем дело, Келли? - патрон сел за стол и сосредоточенно выпростал манжеты.

- Я поскользнулся, босс, - хрипло ответил Келли. Он вытер пот, где мог, и проклял все.

- В переносном смысле? - осведомился патрон. - Или в прямом? Или в кинематографическом? Это может показаться вам странным, но мне уже известно о вашем промахе. Боги, представьте, вопили, как резаные шакалы: "А Келли промахнулся! А Келли промахнулся!..." Я чуть не провалился от стыда...

Патрон выбежал из кресла и сорвался на крик:

- Что вы себе позволяете, Келли? Как прикажете вас понимать? Еще никогда, никогда наше Агентство... - он поперхнулся, зашелся в приступе кашля и потянулся к стакану с миндальным ликером. - Никогда... ни разу еще не бывало, чтобы мы... по мелочам случалось, кто без греха, но в крупном, ответственном деле - ни разу! Вы слышите меня, Келли? Какая муха вас укусила?

- Я не знаю, босс, - потупился Келли. - Все это очень странно. Вы же меня хорошо знаете. На моем счету нет осечек. У меня чувство, будто меня толкали под локоть. Я не понимаю, как такое могло произойти.

Патрон, вспомнив о своем полубожественном статусе, раскинул руки и сделал некий жест, напоминающий помавание крыльями.

- Это нетерпимое положение, Келли. Я вынужден принять меры. Но вы наш лучший сотрудник, и я, конечно, не собираюсь прибегать к откровенно карательным санкциям.

- Он уже настрочил жалобу? - угрюмо спросил Келли.

- Пока еще нет, - патрон чуть подпрыгнул, имитируя полет, и впорхнул в кресло, которое в ответ мгновенно нагрелось. Анимация закончилась. - Но мы и не будем ее ждать. Я собираюсь отправить вас в Центр Роста. Мне кажется, что вы не станете противиться.

Келли, не веря своим ушам, уставился на шефа.

- Это на остров? Вы хотите отправить меня на остров, босс?

- Совершенно верно, - улыбнулся тот, и было видно, что он сам очень доволен проявленной милостью. - Вам все равно туда пора, дорогой Келли. Для вас запланировано карьерное превращение в одного из множества полубогов, через самопознание. Этим вы и займетесь в Центре. Я прекрасно понимаю, мой мальчик, что вы заслуживаете большего, а нынешняя оплошность - случайная гримаса судьбы... впрочем, мы в любом случае проведем служебное расследование. Но это все будет без вас, вы поедете в Центр. Это будет вроде отпуска с одновременным повышением квалификации. Мы вас ценим, мы вам доверяем. Правда, что касается выплат, то вы должны войти в мое положение...

А. Келли, с которым продолжало твориться что-то неладное, хотел восстать, но вместо этого взволнованно прижал руки к груди:

- Забудьте, босс! Я тронут и восхищен... Я не мог и мечтать...

Патрон прищурился. Восторги Келли показались ему ненатуральными.

- Ваш сарказм неуместен. Вы предпочитаете домашний арест?

Келли зажал себе рот руками, изображая смирение. Патрон нахмурился:

- Прекратите паясничать! Теперь мне все окончательно ясно. Вы захворали, мой друг. Вы нуждаетесь в психологической коррекции и отдыхе. Ваши реакции совершенно разболтались, вы не владеете собой. Что за гримасы, что за жесты! Уверен, что на сердце у вас совсем другое... Итак, отправляйтесь в бухгалтерию, возьмите там чек и билет на специальный рейс. Предупреждаю вас, что Центр - международный. И даже сверх того. Там будут всякие, не подведите фирму. Держите себя в руках. Вот вам новые документы; старые оставите у секретаря.

Патрон выдвинул ящик письменного стола и вручил Келли темно-синюю книжечку с гербом. На гербе изображался молодой и мудрый бог паспортной службы, красовавшийся в снопах и колосьях ржи.

- Будьте молодцом, - попросил патрон. - Центр... я бывал там. Что греха таить! Юность неразумна. Я страдал раздвоением личности, осложненным эксгибиционизмом. И насмотрелся... Арупа там, Рупа - сами увидите.

А. Келли расстроенно переспросил:

- Что, что это такое - Арупа и Рупа?

- Сущности, - строго сказал патрон и отвернулся. - Вы можете удалиться. Не забудьте поблагодарить богов за все, что они для вас сделали.

Стеллаж отъехал. Келли поклонился спине патрона и шагнул в проем, из которого пахнуло жареным. В секретариате он оставил старый паспорт, в бухгалтерии расписался сперва за чек, а потом - на чеке. Дальше он шел уже по кровавым следам и за углом обнаружил распростертое тело недавнего просителя, в руке которого была зажата квитанция.

Келли вышел на улицу, остановился, достал новый паспорт, раскрыл. Документ был выписан на имя мистера О'Шипки .

"Оракул! - ахнул Келли и уважительно покачал головой. - Он знал! "





Глава вторая,
в которой противостояние по капризу судьбы оборачивается сотрудничеством

О'Шипки наведался в "Бар". "Баром" назывался трактир Густодрина: грязная забегаловка, выступавшая пятым углом знаменитой площади. От "Бара" разбегались два луча: проспект Мосторемонтников и улица за номером сто сорок девять.

У Густодрина было жарко, как в аду. Плясало пламя, шипела мясная туша.

О'Шипки взгромоздился на высокий табурет, заглянул под стойку и заказал себе "все, как обычно". Из-под стойки вырос мохнатый детина, перетиравший стаканы: сам Густодрин.

- Богу богово, - пробурчал он, кивая на угол, в котором скучало деревянное божество, отдаленно напоминавшее Диониса.

О'Шипки снял свою широкополую агентурную шляпу и небрежно поприветствовал идола. Густодрин, румяный и черный, наливал из бочонка в большую ребристую кружку.

- Не мое дело, - просипел он мрачно. - Но зная вас... Видите вон того малого, в малом же зале? Он выпил лишку и похвалялся, будто уложил на обе лопатки самого А. Келли.

- Теперь я О'Шипки, - поправил его О'Шипки, надевая шляпу на место одной рукой и размахивая новым паспортом - другой. - Где, вы говорите, он расселся?

Табурет умел вращаться. О'Шипки дернул тазом и сразу увидел недавнюю мишень. Перед несостоявшейся жертвой стоял пустой кубический стакан, чем-то похожий на своего опустошителя.

- Выкинуть его, мистер? - Густодрин оперся лапами о стойку. - Тем более, что он все уже выпил и больше не просит

- Я сам, - болотные глаза О'Шипки налились кровью. Побагровело и все остальное лицо, так что веснушки потонули в насыщенной краске.

Он сполз с табурета и направился к обидчику, поигрывая увесистой кружкой. Жертва поджидала его с безмятежным и уверенным видом. Казалось, что она слушает канарейку, которая глупо распевала в позолоченной клетке.

Густодрин, предчувствуя драку и относясь к ней со всей серьезностью, выбрался в зал и набросил на клетку черную шаль.

- Гляди, как безумный, - проворчал он. - Спать, Паваротти, спать!

О'Шипки подсел к столику.

- Так это вы, - отметил он с расстановкой, и в трех его бесцветных словах уместился длинный и страшный приговор.

- У вас феноменальная память на лица, - отозвался бывший клиент. О'Шипки с отвращением рассматривал его личико: бледное, гладкое, с хрящеватым носом и без подбородка. Там, где должен был находиться подбородок, располагался сразу кадык. Но телом тип был сущая кубышка.

- У нас с вами есть одно незаконченное дельце, - О'Шипки состроил любезную физиономию и сунул руку в карман.

- Забудем! - Жертва, видя, что вот-вот произойдет непоправимое, быстро выложила на стол пеструю карточку. - Есть другое дельце, гораздо более важное.

О'Шипки уставился на карточку, узнавая счастливый билет.

- Вы хотите сказать...

- Именно, сударь. Нам с вами предстоит совместное путешествие в Центр Роста. Ваш начальник принес мне подобающие извинения, после чего поставил в известность о принятых мерах. Вы едете на остров... а посему разрешите представиться: Шаттен-младший, в девятом поколении эмиграции.

О'Шипки впился в кружку и осушил ее на треть.

- Это ничего не меняет, - возразил он хрипло. - Мне наплевать, куда вы там навострились. Вы испортили мне репутацию. Вы опоганили мой послужной список.

- Как и вы мне, - отпарировал Шаттен. - Я служу в Бюро Перфекционизма, в обиходе - Бюро Совершенства. Я в чине ревизора. Поэтому, когда я вернулся к ним без котелка и был вынужден объяснять, что вы сбили его вторым выстрелом... Короче говоря, этот котелок мне не простили. У нас, знаете ли, очень строгие порядки. Малейший промах может стоить сотруднику места, и рекомендации окажутся самыми скверными. Но я не слишком расстраиваюсь, ведь Центр Роста - это совсем неплохо, верно? При всех издержках и риске... - Он икнул и перекрестился, творя солнцеворот. - Извиняюсь. Мне, короче говоря, повезло.

Густодрин, топоча ножищами и размахивая ручищами, подошел ближе. Он внимательно прислушивался и был явно разочарован тем, что бой обращался в мираж. Но стоило ему услышать про Центр Роста, как он сразу пришел в неукротимое возбуждение:

- Вы едете в Центр! - воскликнул он, и даже голос его утратил обычную сиплость, сделавшись звонким и звучным. Из-под черной шали пискнуло в знак одобрения состоявшейся вокальной трансформации. - Ах! - Густодрин воздел ручищи к прокопченному потолку. - Как бы я хотел там оказаться, господа!

О'Шипки снова отхлебнул из кружки:

- Бросьте, Густодрин. Там готовят на полубогов. К чему вам это?

- Так хочется же! - жарко выдохнул трактирщик. - Чем я не Геркулес? И потом - я столько всего слышал! Это чудесное, замечательное место! Сплошная романтика!

- Что это вы слышали? - удивился крысиный Шаттен. - Посетившие Центр соблюдают обет молчания.

Густодрин осклабился, на пол капнуло:

- Разве? Шила в мешке не утаишь. Да мне, господа, много и не нужно. Центр Роста - загадочное место. Никто не знает, где он находится, но все могут туда попасть. Не станете же вы утверждать, будто этой информации недостаточно, чтобы воспылать романтическими надеждами, которых, поверьте, хватает в сей грубой, заскорузлой душе...

Он грохнул себя кулаком в грудь. Посетители молчали, не зная, что ему ответить. Густодрин сгреб свою бороду в кулак и заискивающе спросил:

- Вы, часом, не слышали, кто у них бог?

- Абрахам Маслоу, - сказал Шаттен-младший.

- Ах, славно! - воскликнул счастливый Густодрин. - Погодите, погодите секундочку... Я запишу.

Он выдернул из вазочки дешевую салфетку, достал из-за уха карандаш и записал имя.

- Тоже из ваших? - негромко осведомился у Шаттена О'Шипки, подобревший от выпитого.

- Из них, - кивнул Шаттен, переворачивая стакан вверх дном и накрывая горчицу. - Во чреве горько, да и в устах не лучше... Он Маслов, конечно. Из русских евреев. Эмигрировал в незапамятные времена. И сразу организовал первый Центр Роста.

- Не сходя с корабля? - не поверил Густодрин.

- Не сходя. Тут же, на пристани, воздвиг. Командовал с мостика. Большое здание с подземным гаражом и вертолетной площадкой. И баром на двести персон... но бар снесли.

- Святые угодники, - прошептал потрясенный трактирщик. - Дивные события! Седая старина!

Солидарное кожаное чучело под потолком разразилось испуганным карканьем.

- Конечно, с тех пор произошли значительные изменения, - продолжил Шаттен, иронически поглядывая на благоговейного Густодрина. - Центр Роста переместился в иные... не побоюсь этого слова, сферы, и его точное местонахождение сделалось величайшим секретом. Известно лишь, что он расположен на диком, пустынном острове. Там мхи, да лишаи. Над его башнями дни напролет кружат чайки, бакланы, гагары и буревестники. Кудрявые волны шлифуют утесы, и томная песня плывет, недоступная слуху людей... А божьи сердца, отжимая надменность, сжимаются в радости, милуют жалких...

О'Шипки допил кружку.

- Повторить! - потребовал он. - Послушайте, Шаттен-младший, - обратился он к болтливому ревизору. - Довольно вам просвещать низы. Неровен час, сбрехнете лишнее. Меня удручает ваше общество, скажу вам прямо. Мне не очень-то нравится перспектива разделить обучение с типом, который заставил меня краснеть и сожалеть о дне моего рождения. У нас исключительно строгий патрон. Но, коль скоро мы с вами оказались в одной упряжке... не знаю уж, чего хотят от вас ваши перфекционисты...

- Совершенства, мой друг, совершенства, - печально подсказал ему Шаттен. - Все хотят совершенства.

- Пусть так. Короче говоря, нам следует держаться друг друга и помалкивать, пока все не выяснится. Последипломное образование по специальности "неприятности" - это вам не шутка. Кроме того, я не люблю непонятные острова, на которых процветают секретные Центры. При всем пиетете. Итак, когда же вы отплываете?

Шаттен-младший без слов подтолкнул к нему билет. О'Шипки вытащил свой и сравнил: все совпадало - дата, время отправления, номер спецрейса.

- Вы поплывете морем? - не унимался Густодрин, изнемогая от близости к тайне.

- Океаном, - ответил ему Шаттен. - Сколько с нас, милейший?

Трактирщик зашевелил губами. Со стороны могло показаться, что он производит подсчеты, однако О'Шипки, умевший читать по губам, а тем более - по губищам, разобрал, что Густодрин повторяет священное имя Абрахама Маслоу.

- Дионис - не Ягве, - заметил О'Шипки, ни к кому не обращаясь и глядя на ряды бутылок. - Он не ревнив.

- А? - Густодрин встрепенулся и встревожился.

- Я попросил повторить, - напомнил ему О'Шипки. - Займитесь, наконец, непосредственным делом, которое вверили вам щедрые боги.

- Ах, конечно, - Густодрин всплеснул подушечками лап, все больше походя своими ахами на пышную провинциальную барышню. Он устремился к стойке.

Шаттен искоса взглянул на О'Шипки.

- Вы собираетесь здесь задержаться? На вашем месте я бы не стал этого делать.

- Мне хочется выпить, - возразил тот, прикрывая кружку рукавом.

- Ну так выпьете еще, успеете. Согласитесь, что путешествие не из пустячных. Вам надо уладить дела, сделать распоряжения, составить... ну, не будем о грустном - и тем не менее!

О'Шипки не сдавался:

- Мои дела в порядке, - прорычал он свирепо. - Спасибо, трактирщик. (Густодрин почтительно опустил перед ним новую кружку). Получите с меня.

Шаттен пошарил вокруг, ища котелок, пока не вспомнил про убийство головного убора. Он раздраженно шлепнул по столу и поднялся. По тому, как его качнуло, можно было судить о справедливости пословицы "Сытый голодного не разумеет".

- Как знаете, - молвил Шаттен. Его мордочка заострилась и залоснилась, язык чуть заплетался. - Могу ли я надеяться, что вы не станете пытаться исправить недавнее упущение? Предупреждаю, что других шляп у меня нет.

- Жизнь покажет, - такой ответ в устах О'Шипки прозвучал кощунственно.

На выходе из "Бара" Шаттен попал в вертушку и здорово струсил; Густодрин помог ему выбраться.

- Жаль, что не в мясорубку, - пробормотал О'Шипки, отпивая из кружки.

Трактирщик вернулся и сел с ним рядом.

- Но все-таки, все же, - потребовал он умоляющим тоном. - Расскажите сирому плебею о волшебном крае. Мне так интересно!

- Напрасная мечта, - осадил его О'Шипки. - Я знаю не больше вашего.

- Нет! Нет! Вы обманываете меня! Вы гнушаетесь мной! Вы что-то скрываете от бедного, темного Густодрина!

- Дождитесь моего возвращения, - О'Шипки решил, что беды не будет, если он обнадежит трактирщика. - Я даже угощу вас, Густодрин, когда вернусь.

Он разговаривал важно и великодушно.





Глава третья,
которой приличествует нижеследующий эпиграф

И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт.
Н. Гумилев 


Транспортное средство, которое отходило от морского вокзала двумя днями позже, смахивало на океанический лайнер высокой категории сложности и сервиса. Под ним покоилось сооружение, немного напоминавшее воздушную подушку. Силы, приводившие судно в движение, составляли судоходную тайну. В подушке, однако, угадывалась прямая связь с особенностями круиза, предстоявшего лайнеру.

Сам лайнер был выполнен под айсберг с целью обмана своего морозного подобия. Даже пароходам присущ тот известный человеческий страх, что понуждает бессильных мужей к отождествлению с опасным врагом. Потому что пароходы получаются из людей.

На судне было все: бассейны, сауны, бильярд, оранжерея, ресторан, танцплощадка и пятизвездные номера с коньяком и снетками. Единственное, чего на нем не было, так это людей. О'Шипки и Шаттен, столкнувшиеся на трапе (каждый желал пройти первым, а трап был узок), оказались единственными пассажирами и бродили по палубам, не зная, чем себя занять. Экипаж был надежно скрыт, а может быть, и вовсе отсутствовал. Капитан, попирая все мыслимые приличия, отказался к ним выйти - если можно почесть за отказ гробовое молчание, которым встретила гостей его каюта, запертая на восемь замков. О'Шипки разбушевался и даже предложил Шаттену высадить дверь, но тот возразил ему, сказав, что такие действия не отвечают духу и смыслу перфекционизма.

- К тому же в домах, как вы знаете, есть стены с ушами, - заметил Шаттен. - А мореплавателю должно опасаться бортовых самописцев.

О'Шипки мрачно отступил от каюты и ковырнул носком ковровую дорожку.

- С души воротит от этого корабля, - проворчал он. - Как вы считаете, Шаттен, мы не умерли? В романах мне встречались герои, которые то плыли, то ехали незнамо куда, покуда не выяснялось, что они давно уже трупы и путешествуют к последнему приюту.

Шаттен-младший огорчился:

- Храни нас альбатрос! Пресвятые бакланы! Вы слишком долго проработали а Агентстве Неприятностей, мой друг. Глядите, сейчас я ущипну себя за руку. Видите? Больно! Теперь давайте вашу...

- Еще не хватало, - О'Шипки демонстративно укутался в плед, который захватил, желая посидеть в шезлонге, на верхней палубе. - Нам плыть не одни сутки - что с вами будет? Я мечтаю заняться промискуитетом в различных часовых поясах. Если вы надеетесь, что я заменю вам женское общество, то это напрасно. Может быть, вам наплевать на женщин?

Шаттен оскорбленно задрал нос:

- Я не потерплю. Возьмите назад эти слова, мистер О'Шипки. Достойный служитель перфекционизма никогда не позволит себе того, что способно закрасться в голову профессиональному пакостнику...

- Ладно, не кипятитесь, - мистер О'Шипки пошел на попятную. - Когда мы готовили серию неприятностей для вашего Бюро, нам объяснили, что перфекционизму подвержены люди, застрявшие на анальной стадии психологического развития. Запоминайте, говорили нам, пригодится. Вот я и подумал... Пойдемте лучше наверх и все осмотрим.

Они поднялись по высоким ступенькам и вышли на палубу. Шаттен сразу схватился за бинокль, болтавшийся у него на шее, и принялся изучать горизонт.

- О'Шипки, мы плывем, - изрек он наконец.

- Но как это возможно? - не поверил тот. - Где же прощальные гудки? Где качка? Где торжественное обращение капитана?

- Море спокойное, вот качки и нет. Что касается гудков, то я не уверен, что здесь есть кто-либо, могущий о них позаботиться.

- Дайте бинокль!

О'Шипки припал к окулярам. Но и без них было видно, что вокруг расстилается спокойное вечернее море.

- Я предлагаю пройти на корму, - предложил Шаттен. - Посмотрим на пенный след, попрощаемся с берегом. Мне правда, кажется, что суши уже не видать...

- ...Как своих ушей, - проворчал О'Шипки, и Шаттен вздохнул:

- До чего же вы неприятный человек! ...

След пенился, пускай и слабо; берег, как и предположил Шаттен, уже давно скрылся из виду. О'Шипки положил пальцы на перила и долго рассматривал черную воду. Потом вдруг проскрежетал, сопровождая звук ударом кулака:

- Не люблю! Не люблю кораблей! Я в них путаюсь... Я совершенно утратил ориентацию! Где здесь ют? Где кубрик? Которые тут брамсели, стеньги и ванты? И что они вообще такое?

Шаттен насмешливо фыркнул. Он ничего не ответил и отошел от борта, чтобы побродить среди лежаков для солнечного купания, расставленных в идеальном порядке. О'Шипки поцарапал ногтем спасательный круг, смутно чувствуя, как из глубин его души поднимается тоже нечто кругообразное, совершенное и законченное. Спасательный круг был расписан под змей, заглатывающих друг у друга хвосты; на змеях были начертаны символы Инь и Ян. Ян, как и положено, был красный, а Инь - синий.

- Шаттен! - окликнул он Шаттена. - Я хочу есть. Давайте лучше поищем кают-компанию. Или ресторан...

- Чего их искать, - сказал Шаттен, - я знаю, где это. Но там все закрыто, и таблички висят: проводится специальное мероприятие.

- Ну и люкс, - пробормотал О'Шипки. - Чует мое сердце, что о нашем благополучии позаботилось Агентство.

- Или Бюро, - согласился Шаттен, снимая и пробуя на вес огнетушитель. - Смотрите, как все сверкает! Чистота! Полировка! Антисептика!

О'Шипки скривился:

- Я предпочел бы хаос, но чтобы с ужином... Наши службы взялись не за те роли. Пусть бы ваше Бюро занималось питанием, а наше Агентство, так уж и быть, уборкой.

Шаттен посмотрел в бинокль, любуясь закатным солнцем.

- Бросьте, дружище. Посмотрите, какой замечательный вид. Какая величественная панорама.

О'Шипки послушно уставился на сонное светило, невольно поддаваясь гармонии солнца и внутренних сфер, в которой снова каким-то боком участвовал спасательный круг. Он свесился за борт, и вдруг расхохотался:

- Шаттен! Оставьте в покое ваш закат, идите сюда. Посмотрите вниз. Что вы там видите?

- Ничего, - ответил тот после паузы. - Вижу воду. Вижу очаровательных Медуз. По-моему, рыбки играют. А вон бутылка плывет запечатанная. Еще одна... нет, это гигантская черепаха.

- Десять тысяч богов! Где шлюпки? Вы видите спасательные шлюпки?

- Не вижу, - озадаченно молвил Шаттен. - Шлюпок нет.

- Отлично. Еще чего нет?

- М-м... Я не могу судить с уверенностью, но нет и якоря.

- Молодец! Правильно. Он должен торчать вон оттуда, подальше. А он не торчит. Ну, а как называется наша ладья?

- Сдаюсь, - Шаттен поднял руки, его бинокль сиротливо повис. - В билете ничего не говорилось о названии судна.

- И неспроста, - подхватил О'Шипки. - Оно никак не называется. Подведем итог: без шлюпок, без имени, без якоря и без команды мы плывем... не возникает ли у вас желания, дорогой Шаттен, все же закончить эту фразу банальным "неизвестно куда, без цели и смысла"?

Шаттен-младший нахмурился.

- Мне кажется, любезный, что вы опять уселись на своего конька. Вы снова намекаете на загробное странствие, и в этом я с вами решительно не согласен...

- Да неужели? Ну так оно станет загробным, не тревожьтесь! Не сегодня, так завтра!

- Пассажиров просят проследовать в ресторан для приема вечернего ужина, - сказал громкоговоритель, которого путешественники сперва не заметили. Оба задрали головы и поняли, что звук шел из круглой штуковины, принятой поначалу за сложную корабельную деталь.

- Спасибо! - крикнул Шаттен, метя в штуковину. - Позволю себе напомнить, что ужины все вечерние, утренних не бывает.

- К сведению пассажиров и водоплавающих салаг, - безучастно ответил голос. - Наше плавучее средство находится под охраной сумеречных богов. Здесь все вечернее - ужины, завтраки и обеды. Пассажиров просят поторопиться.

- Ага, - Шаттен хлопнул спутника по спине. - Все не так грустно, дружище! Нам не дадут умереть с голоду, а это уже нечто.

- Да, - кивнул О'Шипки, - спасибо им. Но почему такая тайна? Мне хотелось бы взглянуть на руки поваров...

- Коков, - поправил его Шаттен.

- А?

- Коков, - повторил тот шелковым голосом. - Вы в море, дружище.

- Ах, да. Мне почудилось, будто вы предлагаете мне...

- Нет-нет, вы ошиблись.

По пути в ресторан довольный Шаттен-младший трещал без умолку:

- Вы плохо думаете о мире, О'Шипки. О людях вы думаете не лучше. Так нельзя. Все вам кажется мрачным и страшным. Такая позиция чревата трюизмами - море, загадочное судно, кровавое солнце, бесцельное плавание, рок и судьба, загробное царство. Потом идут обобщения и глобальные выводы: дескать, наш мир подобен этому неприглядному кораблю, порт прибытия неизвестен, все мы - игрушки, к чему наши мелкие страсти перед лицом божественной пустоты и простоты, но корабль плывет... я прав, согласитесь? Штампованное мышление. Вы насмотрелись старых фильмов, начитались высокопарной макулатуры... Тогда как сейчас нам дадут покушать.

- Заткнитесь, - оборвал его будущий полубог. - Еще неизвестно, что мы покушаем. Я готов к неприятностям, а что же вы? Вас можно взять голыми руками.

- Как давеча, на чердаке, - усмехнулся Шаттен, и О'Шипки, плюнув, ускорил шаг, обогнал компаньона и нырнул в один из многочисленных подвальчиков.

Ближайший ресторан находился на второй палубе. К их приходу табличку с напоминанием о мероприятии кто-то снял, дверь была гостеприимно распахнута. Пахло крабами, сыром и редкими белыми винами с экзотических виноградников. Шаттен-младший потянул носом:

- Что за роскошь! Теперь-то ваше настроение изменится к лучшему!

О'Шипки пришлось согласиться, что Шаттен прав. Среди сотни белоснежных столиков стоял один накрытый. Из серебряного ведра торчало горлышко бутылки, похожее на баранью ногу. В фруктовой вазе созрел и обложился бананами надменный ананас. На донышках огромных дегустационных бокалов краснели вина; в длинной селедочнице лежало нечто, нарезанное крупными ломтями и щедро пересыпанное зелеными радостями, виднелся только бессильный рот, в который была вставлена оливковая веточка. С потолка - а может быть, из-под пола - растекался холодный джаз.

- Боги свидетели - у них настоящий камин! Смотрите, Шаттен!

И О'Шипки, забыв о приличиях, указал пальцем в сторону огнедышащей пещеры, где медленно проворачивалась на вертеле туша, обжаренная до полной неузнаваемости.

Шаттен шагнул в ресторан и степенно поклонился. Он громко произнес:

- Позвольте выразить сердечную благодарность экипажу и судовым властям за трогательную заботу, которую они...

- С кем вы разговариваете, - поморщился О'Шипки, проходя к столику. - Вы не в пещере Али-Бабы. Присаживайтесь, и да прославятся боги!

Он выделил последнее слово и заложил себе твердую салфетку. В ладонь легло днище бокала. О'Шипки принюхался и пожал плечами:

- Что ж... Недурно. Альпийский компонент...

Шаттен сел напротив и потер руки:

- Совсем не тошнит! Никакой морской болезни! Потому что очень ровно идем. Какая замечательная штука этот полный штиль.

О'Шипки, вполне успокоенный, пощелкал пальцами:

- Челаэк! Принесите нам устриц!

Но челаэк не пришел, и устриц не подали. Мурлыканье рояля сменилось барабанным соло.

- Давайте-ка мы с вами, О'Шипки, отведаем шампанского, - призвал его сотрапезник, берясь за горлышко. - Давайте выпьем за успешное окончание нашего плавания.

Он зашуршал фольгой, чтобы раскутать стеклянную шею, простуженную во льдах.

- Вот увидите - простыни будут сырыми, - предупредил его О'Шипки. - Устриц не могут подать...

- Перестаньте капризничать, вот ваши устрицы, - и Шаттен-младший указал на блюдо, которого О'Шипки сперва почему-то не заметил.

Тот удивленно воззрился на кушанье, которого потребовал просто так, из гонора. О'Шипки ни разу не пробовал устриц и не хотел их пробовать.

- Теперь ешьте! - ухмыльнулся Шаттен, разливая шампанское.

О'Шипки проворчал невразумительное слово и взялся за длинную вилку со сложным гербом. Он подцепил кусок рыбы.

- Под шампанское? - поразился Шаттен-младший.

- Под настроение, - огрызнулся О'Шипки, но не донес кусок до рта. Взгляд его приковался к настенному перекидному календарю, страницы которого были размером с добрую дверь.

Шаттен, видя, что его спутник насторожился, посмотрел туда же.

- Какое сегодня число? - напряженным голосом осведомился О'Шипки.

- Шестое. Какое же еще? Мы с вами отплыли шестого числа. То есть сегодня.

- А здесь написано девятое.

- Недосмотр, - пожал плечами Шаттен. - Может быть, кто-то баловался, листал.

- Ужин окончен, - объявил очередной громкоговоритель. - Уважаемые пассажиры, разрешите поздравить вас с успешным прибытием в Центр Роста. При схождении на остров будьте осторожны и не толпитесь на трапе. Не забывайте чемоданов, приберитесь в каютах, погасите свет, верните на место серебряные ложки, ключи оставьте на пожарном щите. Экипаж судна желает вам удачного развития и благополучного возвращения в пункты отбытия.

Закуски исчезли, вино испарилось. Снаружи послышался ржавый скрежет. Приборы звякнули, свет мигнул.

- Приношу извинения, - добавил громкоговоритель. - Мы ткнулись в причал.





Глава четвертая,
в которой дела идут в гору

Прощание с лайнером затянулось, десять минут ушли на ругательства и проклятья. Наконец, путешественники ступили на трап, по которому, как им мнилось, они совсем недавно поднимались на борт. На сей раз О'Шипки пропустил Шаттена первым, ликуя по случаю собственной мрачной правоты.

- Но есть-то уже не хочется, - пытался оправдаться Шаттен-младший.

- Так вкусно все было! Так вкусно! - рычал О'Шипки, подталкивая его в спину.

Лайнер превратился в черную глыбу, огни погасли.

Ветер выл и раскачивал Шаттена и О'Шипки; чуть позже они утверждали, будто слышали в вое стихии слова "штормовое предупреждение".

Чемоданы оттягивали им руки; пледы, плащи и шарфы развевались, как клетчатые флаги. Берег был смутен, виднелся лишь готический замок, продолжавший отвесную прибрежную скалу и горевший внутренним лунным огнем: Центр Роста.

- Где же встречающие? - раздраженно спросил у ночи О'Шипки.

- Может быть, этого требует наш Рост, - предположил Шаттен, волоча по камням чемоданы.

- Что за нелепица? Чего он требует?

- Самостоятельного подъема... по крутой лестнице... к своему центру... - пропыхтел Шаттен, но эта речь была немедленно опровергнута:

- Постойте, уважаемые! Ни шагу дальше, вы сорветесь в пропасть.

Их ослепил фонарь, который держал огромный человек в резиновом дождевике. О'Шипки сперва показалось, что это Густодрин, который каким-то чудом перенесся из харчевни на остров.

Взбудораженный дождевик миновал гостей и начал размахивать фонарем. Одновременно он кричал, обращаясь к лайнеру:

- Эй, на шхуне! Подождите, не уплывайте! Задержитесь, останьтесь! Приближается буря! Если вы уплывете, то мы окажемся отрезанными от мира! Нас занесет снегом и зальет дождем!

Однако лайнер, обнаруживая судохарактерное злорадство, разразился прощальным гудком, которого так и не дождались его пассажиры, и начал медленно отходить от острова.

- Стойте! - человек в дождевике неуклюже запрыгал по камням. - Остановитесь! Вы покидаете нас на произвол судьбы! Мы не можем связаться с материком!

Судно, продолжая удаляться, издевательски трубило. В каютах зажглись огни, до слуха путешественников донеслась легкая танцевальная музыка. Взвилась шутиха; в небе зашипели праздничные колеса Иезекииля.

- Телефон не работает... Почтовые голуби околели... - убивался человек с фонарем. - А радио - пережиток прошлого, у нас его нет...

Гости острова успели замерзнуть. О'Шипки охаживал себя по бокам, а Шаттен приплясывал, кутаясь в шарф.

- Не слышат, - произнес дождевик убитым голосом и опустил фонарь.

- Может быть, вы соизволите обратить внимание на двух продрогших и голодных странников? - ядовито осведомился Шаттен, и встречающий, бросив последний взгляд на вероломный лайнер, открыл им свое лицо. Он сдвинул капюшон и оказался очень полным и бледным пожилым господином со взглядом пронзительным и в то же время наивно детским. Толстяк был похож на состарившегося ребенка, проспавшего свою зрелость и проснувшегося в недоумении. Можно было заподозрить, что с детства он так и остался весь в складочках, которые взрослели и старели с ним вместе, превращаясь в валики, брыла, отложения и накопления.

Господин неуклюже кивнул и сразу сделал визгливое замечание:

- Выдержка, господа! Вам не хватает выдержки. Но здесь вы ее наберетесь... Моя фамилия Ядрошников, к вашим услугам, я буду для вас научным и художественным руководителем.

- Вы врач? - уточнил О'Шипки. - Или только психолог?

- Я больше, чем врач, - с достоинством ответил ему Ядрошников. - Обычный врач не смог бы годами держать этот Центр, являясь его бессменным администратором и, не побоюсь этого слова, самой душой.

- Тогда не будьте черствым и проведите нас поскорее в наши комнаты, - попросил Шаттен-младший. - Мы устали и хотим есть. Нас не кормили. Мы подадим жалобу в пароходство...

- Нет! - расцвел Ядрошников. - Вы ее не подадите! Вы вообще больше никогда и ни на кого не будете жаловаться! Вы забыли, куда приплыли. Здесь вас отучат от позорного нытья. Вы научитесь самостоятельно справляться со своими проблемами, править судьбой.

- Все это очень соблазнительно, - возразил мистер О'Шипки, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. - Но не хватит ли предисловий? Ведите нас скорее, все равно, куда, лишь бы отсюда подальше. Этот ветер просто невыносим.

Ядрошников, тяжело ступая, вернулся к лестнице.

- Конечно, джентльмены. Я посвечу вам. Поднимайтесь осторожно, тут недолго свернуть себе шею. И не надейтесь на перила, они очень старые и ветхие. Сплошная экономия, на ремонт ничего не остается. Фонды урезали... письма протеста возвращались нераспечатанными, а на почтовых голубях я обнаружил следы надругательства. Впрочем, внутренняя обстановка Центра не должна вас разочаровать. Моими стараниями...

- Идемте же! - вскричал О'Шипки.

Он топнул ногой, и Ядрошников обиженно замолчал. Вновь прибывшие подхватили чемоданы и начали опасный подъем.

- Неужели нельзя было устроить подъемник! - простонал Шаттен. - Канатную дорогу... фуникулер...

- Они раньше были, - объяснила спина Ядрошникова. Фонарь скакал. - Говорю же вам - наше финансовое положение желает лучшего. Однажды кабина упала... И я решил, что это даже к добру, поскольку Рост несовместим с избалованностью и комфортом. Что это я, - он спохватился. - Не пугайтесь господа, повторяю - внутри очень мило. Мы не аскеты и не связываем Рост с надуманными лишениями. Я просто хочу сказать, что умение, в силу обстоятельств, обходиться без некоторых удобств... способствует...

- Ах! - воскликнул Шаттен-младший. Послышался глухой удар и всплеск. - Жестокие боги! Я уронил чемодан! ...

- Способствует... - упрямо пыхтел Ядрошников, карабкаясь по ступеням. - В том числе и такие события... они тоже не напрасны... что - чемодан? Что вам в нем? Вы же не брали с собой фамильные драгоценности...

- Не брал, но в нем белье, бритвенные аксессуары, бумага, директивы Бюро...

- Я выдам вам белье, не расстраивайтесь. И бритву. Здесь многие просят бритву. И не только... Бумага - какая бумага? Для записей? Ничего записывать вам не придется. Что касается директив Бюро, то можете со спокойной совестью ими... выкинуть их из головы.

Шаттен поджал губы и взбирался на кручу очень осторожно, пробуя каждую ступеньку.

- Они же высечены в камне, - заметил О'Шипки не без раздражения. - Что вы там щупаете? Думайте о перилах.

В ту же секунду под его тяжелой стопой что-то щелкнуло, и от ступеньки отломился солидный кусок, так что О'Шипки едва успел перепрыгнуть на следующую. Шаттен шмыгнул носом, не видя нужды в комментариях. О'Шипки пошептал богам в надежде, что одни из них отступятся, тогда как другие, напротив, придут; Ядрошников уверенно поднимался к замку. Взлеты и падения фонаря упорядочились и стали похожи на взмахи кадила.

Шаттен задрал голову, чтобы посмотреть, далеко ли до верха. Ядрошников, взрыкнув, одолел сразу три ступеньки, и в глаза путешественникам посыпалась труха.

- Я все больше чувствую себя угодившим в исправительное учреждение, - О'Шипки сунул кулаки в орбиты и начал тереть. - И вдобавок - обязанным этому борову. Я постараюсь, чтобы он стал постоянным клиентом нашего Агентства.

- Ваша правда, - Шаттен остановился, чтобы перевести дух. - Здесь нужен ревизор. Здешние камни вопиют о ревизии... Не отставайте, мой друг, не то мы останемся без света.

Действительно: Ядрошников был уже далеко, или высоко, кому как нравится. Вдруг он исчез. Шаттен и О'Шипки не заметили, как это произошло: они отвлеклись, привлеченные какими-то смутными лопухами и чертополохом, а когда подняли глаза, то Ядрошникова уже не было, свет померк.

- Сорвался он, что ли? - испуганно спросил Шаттен-младший.

- Исключено, - неуверенно молвил О'Шипки. - Такое невозможно прозевать. Он пролетел бы над гнездами здешних... гагар... или чаек...

- Нет! - сверху слетели радостные слова. Фонарь вернулся и теперь не мигал, но стоял прочно, светя везде и всегда. - Со мной ничего не случилось, я жив и здоров. Я уже наверху! Последнее усилие, джентльмены!

Шаттен-младший снова остановился и вытер пот.

- Эй, О'Шипки! - позвал он напарника. - Вы видели фильм про "последний дюйм"?

- Видел, - отрезал тот, утверждая перед собой сперва первый, а после второй чемодан.

- И как он вам?

- Дрянь. Все фильмы - дерьмо. Нам тискают романы...

- Категорично и смело! - пробормотал восхищенный Шаттен. Он собрался с силами и рванулся к вершине. О'Шипки задержался, проверяя пистолеты и ножи. Все оказалось в порядке, и он, вздохнув надрывно, полез следом.

Ядрошников размахивал уже не фонарем, но веревкой, которая была совершенно не нужна и только мешала. Ее конец, завязанный в увесистый узел, стегнул по лицу Шаттена, едва то возникло над краем обрыва.

- Это страховка, - извинился Ядрошников. - Я всегда ношу с собой всякие полезные предметы. Веревку, чтобы лезть, спички и соль, ножницы, записную книжку...

- Лучше отойдите, - попросил его Шаттен-младший. - Я чуть не сорвался вниз.

- В самом деле? Тогда мне лучше ее убрать, - Ядрошников стал сматывать веревку в толстые петли. Шаттен вскарабкался на площадку и в полном изнеможении присел на камень.

- Недобрая ночь! - говоря так, он, впрочем, казался вполне довольным. Подъем завершился.

- Это еще мягко сказано, - прохрипел О'Шипки, усаживаясь рядом. Он перевел дыхание и раздраженно отряхнул одежду. Ядрошников доброжелательно сиял. Вывалилась полная луна, и путешественники, наконец, рассмотрели его во всех подробностях. Маленькие черные глазки директора внушали подозрения - столь же мучительные, сколь неопределенные. Нижняя челюсть, повинуясь тику, беспрестанно выдвигалась вперед, придавая лицу отвратительное игривое выражение. На правой щеке колосилась багровая бородавка. Дождевик был расстегнут, под ним виднелась будничная одежда: теплый свитер с узором-оленем, кожаный жилет и просторные брезентовые брюки, заправленные в резиновые сапоги. Такой наряд устроил бы простолюдина - рыбака ли, фермера или, на худой конец, егеря, но никак не административное лицо, попечению которого был вверен объект государственного значения. Директор походил на скотника, конюха, на кого угодно, но только не на директора.

Ядрошников почуял неладное и выступил с запоздалым извинением:

- Простите меня за этот наряд, он не соответствует важности момента. Я помню, что встречают по одежке, но...

- Мы проводим вас по уму, - кивнул О'Шипки.

- Очень на это надеюсь, - директор сделал вид, будто не понял сарказма и облегченно вздохнул. - В таком случае, не будем стоять на ветру; ступайте за мной, я покажу вам ваши апартаменты и познакомлю с остальными участниками семинара. Все уже собрались и с нетерпением вас ждут.

- И много там народу? - О'Шипки нахмурился.

- Семь человек, - бодро ответил Ядрошников, запахивая дождевик. - Вас двое, да я - итого десять. Пойдемте же, друзья, время позднее! Завтра у нас куча дел.

Шаттен-младший сделал О'Шипки яростные глаза, встал с камня и двинулся за директором. О'Шипки, поминутно озираясь в поисках опасности, догнал их и пошел быстрым шагом, стараясь не отставать от Ядрошникова. Тот, погруженный в свое, бормотал:

- Десять аватар... собрались в Центре Роста... Они хотели подрасти, решив, что это просто...

- Что, простите? - не расслышал Шаттен.

- А, чепуха, - отмахнулся директор. - Начало считалочки, сущая бессмыслица. Я не знаю, как там дальше. Советую воспользоваться моментом и насладиться прекрасным ландшафтом. Чудесная ночь, право слово!

И он сделал широкий жест, обводя рукой видимую часть острова. Действительно, пейзаж впечатлял. В черных пятнах, разбросанных там и тут, угадывалась экзотическая растительность. Угрюмая зелень была припорошена снегом. Луна освещала острые пики скал и стреловидные шпили замка, который возвышался, словно мрачный и негостеприимный горный король. Большая часть его длинных и узких окон оставалась темной, и только в нижних горел тусклый свет; скрипучий фонарь раскачивался на ветру, высвечивая чугунную дверь. Пахло морем и плесенью; в низких, рваных облаках плескали крылья. Огромный ворон сел на придорожный валун и гортанно крикнул, словно предостерегая идущих от радужных заблуждений. Правее, в низине, белели надгробья.

- Кладбище? - О'Шипки поднял брови. - Центр Роста содержит собственное кладбище?

- Декоративный момент, - возразил Ядрошников. - Оно не настоящее. Но способствует готическим ощущениям, согласны? Мы прикупили могильные плиты... и целые склепы, побираясь там и сям... Мы выбирали обреченные погосты, предназначенные к утилизации. Их все равно запашут, распашут... возможно, посеют хлеба... отчего бы не спасти хоть часть? Зато при Центре возник... - он запнулся, подыскивая слово. - Возник... антураж, благоприятный для медитаций и погружения.

- Богато живете! - заметил Шаттен, который уже почти оправился от одышки. - Держать кладбище... только, чтобы создать философское настроение... И кому-то же надо за ним смотреть. Поди, вам приходится кормить целую свору прислуги?

- Нет, - беззаботно ответил Ядрошников. - Здесь нет никаких слуг. Я же сказал, что нас будет десять человек, и сверх того - ни души. Нам не нужны лакеи, мы не держим дворецкого. Мы все делаем сами, как в коммуне. Стряпаем, стираем, прибираем в саду. Не забывайте, что вы находитесь в Центре Роста. А созидательный труд - известное средство добиться высот или глубин, кому куда хочется...

Слова эти пришлись не по вкусу О'Шипки:

- Стирать? Стряпать? - прорычал он. - Вы хотите сказать, что я должен самолично варить себе овсяную кашу, дрызгаться в тазу и чистить лестницы? Нет уж, увольте!

Ядрошников огорченно вздохнул:

- Прискорбные настроения! Впрочем, поступайте, как знаете. Никто вас не неволит. На такой случай у нас есть Анита и Мамми, с которыми вы скоро познакомитесь. Они обожают уборку и с удовольствием избавят вас от этой тяжкой обязанности.

Обрадованный Шаттен приостановился:

- Женщины? Здесь есть женщины!

Ядрошников иронически прищурился:

- Вас это радует? Советую настроиться лишь на одну... Но если вам понравится Мамми - точнее говоря, если вы ей понравитесь...

Шаттен поскучнел и неприязненно покосился в сторону О'Шипки. Тот не стал его разубеждать:

- Верно, треугольник! И не забудьте, что я ирландец.

- И что это значит? - немедленно встрял Ядрошников.

- Это значит многое, - ответил О'Шипки. - Мне палец в рот не клади.

- Очень надо, - пробормотал Шаттен. - Господин директор, мои силы на исходе. Мне не терпится принять ванну и лечь в постель. Я даже готов пожертвовать ужином.

- Пожертвуете, раз готовы, - директор полез в дождевик и вынул огромный ключ, похожий на те, что вручали победителям мэры поверженных городов. Он вставил его в замочную скважину и приналег всей тушей.

О'Шипки непонимающе следил за его действиями:

- Они что - сидят у вас взаперти?

- Издержки анализа, - развел руками Ядрошников, на миг оторвавшись от ключа. - В них проснулись детские страхи. Они сами попросили меня запереть дверь. Но я не стану их лечить, нет! Мы поступим иначе. Я намерен официально объявить на острове чрезвычайное положение. Судно ушло. Буря усиливается. Мы отрезаны от внешних миров, и никто посторонний не сможет проникнуть в замок. Мы одни на этом острове. Нечего бояться! Нечего запираться!

Он радостно подпрыгнул и в последний раз навалился на ключ. В замке лязгнуло. Дверь, вымахавшая в три человеческих роста, звонко ахнула и отворилась.





Глава пятая,
в которой появляются стихи

Если о самом Центре Роста каждый был волен думать что угодно, то и замок старался не уступить своему расплывчатому наполнению. Со времен основания здание неоднократно перестраивалось, пока не приобрело современный событиям вид. У замка отсутствовали два атрибута, положенных классическим замкам: ров, наполненный гадами и водой, и, соответственно, подъемный мост. Проектировщики были против, крича, что уж замок - так замок, но сотрудники Центра, желавшие облегчить себе доступ в рабочие помещения, настояли на своем. Зато во всем прочем замок являл собой солидное, добротное сооружение. Казалось, что сами его камни прекрасно знали обо всех отличительных признаках замка, и готическая громадина вытянула из многомирного бытия все мыслимые соки. Она предъявила мирозданию счет, и мироздание безропотно заплатило. А замку полагалось многое, и все это в нем содержалось, и было представлено, и явлено, и вознесено к суровым небесам, а также выдолблено, вырыто, пристроено и расписано. Здесь были статуи, застенчивые и серьезные - слепые, как Гомер, их современник и дальний родственник по миру прекрасных форм и капризных муз, разве что без десантного камуфляжа и при ногах. В паучьих углах, облюбованных летучими мышами и собаками, прятались рыцари, закованные в тусклые латы. Эти доспехи угнетали настроение, заставляя судить да рядить, а в итоге - гадать в бесплодных попытках докопаться до их нынешней начинки; никто не сомневался в сыпучести, которую со временем приобретали мумифицированные герои, и споры сводились к догадкам, докуда доходит их внутренняя труха: одни утверждали, что до колен; другие, подходя к броненосному панцирю и молотя в него, словно в бубен, доказывали, будто в чреслах у рыцарей глуше, и это ущербное эхо весьма показательно в плане того, что нет, не в коленях, любезные судари, и даже не в бедрах, а вот где, по заднице, сзади, господа, ударьте в него сзади и приложите свои глухие, плебейские уши, не отличающие пасхального колокольного звона от поминального. Там высились лестницы, благоухали знамена и стяги; там мрачно улыбались витражи, живописующие сцены благовещения и псовой охоты. Там были тысячи альковов и горестных закоулков для невинных рыданий, любовных признаний и порки. Там содержались в благородном запустении винные погреба, хранившие коллекционные бочонки, бутыли, канистры и амфоры. В замке насчитывалось несколько десятков спален, иные - с холодными ложами на восемь персон и пышными бархатными балдахинами. Не меньше было и залов для торжественных церемоний и вольной еды. Камины, похожие на доменные печи, пылали денно и нощно, хотя их пламя почти не грело, везде царили холод и сырость. По стенам были развешаны алебарды, гобелены и дуэльные пистолеты; сами стены, с изнанки осклизлые, были задрапированы мехами и кожами, которые стали тесны и, тесные, разошлись, простираясь на чужое в хищнейшем и обреченном на неудачу порыве; там и тут попадались рогатые и клыкастые головы трофейных чучел, гербы и душные шкуры; при удачном маршруте находился и штучной работы клавесин с неразборчивой подписью мастера-изготовителя, предназначенный для специального вдумчивого музицирования в минуты готической грусти. Почти на каждом из них стояла недопитая рюмка в компании с недокуренной сигарой на фарфоровом блюдечке; рядом часто лежало какое-нибудь перо - либо гусиное, либо павлинье. От статуэток рябило в глазах, тут был опять-таки фарфор, и гипс, и белая глина, разноцветное стекло, черное и красное дерево, камень и сталь; все эти материалы пошли в свое время, никому не известное, на изготовление слабоумной хохломы, лошадок, кабанчиков, единорогов и пастушек, но не только фигурок мирского, несовершенного происхождения, попадались и настоящие божки, среди которых разборчивое око антиквара могло обнаружить такие редкости, как, скажем, маленьких глиняных идолов, изображавших самих Джима Стюарта и Роберта Эденборо, специалистов по тренингу трудовых организаций. Им кланялись китайские, японские и советские болванчики, как кланялись они, конечно же, и масляному портрету Абрахама Маслоу, но те молчали, застыв на века в многозначительном надменном прищуре; доскональное знание преобразило и выворотило их некогда гуманоидные черты, и только галстуки, намеченные наспех, еще напоминали о прежнем человеческом статусе. Пол был покрыт ворсистыми коврами, а там, где ковра не хватило, представлял собой потускневшую мозаику, узоры которой повторяли всем знакомые символы, в том числе мандалу, уроборос, свастику, зодиакальный круг и олимпийские кольца. Чадили факелы, пахло соляркой и лампадным маслом. Под сводами, соревнуясь с перепончатой нечистью, летало эхо, которому вторили и которое множили вороны и совы. В галереях бродили добротные призраки: замученные герои, хитроумные отравители, преступники в белых воротничках и синих чулках, при синих бородах, летучие стайки изящных девиц - либо утопленных, либо утопившихся, седобородые старцы и древние дамы пиковой масти в спальных чепцах и с вязальными спицами - все они гремели кандалами, сокрушались, стонали, изрыгали проклятья и накликали беду, не забывая смахивать пыль времени с макушек отслоенных голов, которые они бережно носили перед собою на вытянутых руках. Ветер выл в трубах, скрипели мясные крючья; на стопудовых люстрах тихо пели хрустальные висюльки, напоминая об эльфах и, может быть, снежных ямщиках, что с бубенцами... нет, не висюльки, у этих штук есть какое-то другое, порядочное название, подумал было О'Шипки, но тут же, зазевавшись, наступил на ногу Шаттену-младшему, и тот закричал, распугивая летучую жизнь.

- Как тут мило, - пробормотал О'Шипки, присаживаясь на каменную скамью и не обращая внимания на Шаттена. - Здесь все построено из краеугольного камня... Где же хлеб-соль, господин директор?

Ядрошников вытер ноги о коврик и огляделся. Судя по виду, его нимало не смутило отсутствие встречающих, которым, по его же недавним словам, не терпелось познакомиться с последними участниками семинара. Он с нахальной укоризной ответил:

- Поздняя ночь, господа, помилуйте. Все, должно быть, давно уже спят. Мы соберемся за завтраком, и вам воздадут все положенные почести.

О'Шипки дернулся, как от ожога - это и был ожог, потому что с факела чем-то капнуло.

- Привыкайте, - сочувственно заметил Ядрошников и достал не первой свежести носовой платок. - Позвольте, я вытру... Как хотите: видите, я его уже убрал. Ваши комнаты - во втором этаже, господин Шаттен займет первую из спален правого крыла, а вы, мистер О'Шипки, поселитесь в левом. Тоже в первой спальне, но со знаком минус. Уловили? Там будет цифирка, единичка, с минусом. Отрицательный числовой ряд во избежание путаницы. Бесконечность души и ума. Поднимайтесь по главной лестнице и никуда не сворачивайте, кроме как к своим комнатам, иначе заблудитесь. Завтра, при свете дня, я познакомлю вас с остальными стажерами, а сегодня - покойного сна без снов, ибо сны здесь, знаете ли, причудливые.

О'Шипки молча ждал, пока не догадался, что обещанный показ апартаментов уже завершился. Он рассматривал Ядрошникова целую минуту и, не дождавшись ничего нового, нехотя встал. В свете факела его волосы, и без того огненно-рыжие, расцвели присмиренным костром. Ядрошников улыбнулся, как ни в чем не бывало, словно и не было между ними никакой зрительной дуэли. Шаттен, одолевший к тому времени половину пролета, позвал со ступеней:

- Оставьте его, О'Шипки. В чужой монастырь со своим уставом не ходят. Завтра так завтра, лично я смертельно устал и мечтаю выспаться.

О'Шипки смерил директора прощальным уничтожающим взглядом и последовал за Шаттеном, в душе признавая его правоту. "Потому он и в правом крыле, - мелькнула мысль. - Неспроста! Здесь ушлая публика, за ними нужен глаз да глаз".

Ядрошников стоял, не двигаясь с места, и радостно махал носовым платком, который он снова извлек из кармана. Ему, как решили новоиспеченные стажеры, хотелось скрасить гнетущую неприветливость обстановки, добавить праздника.

Шаттен, который почти дошел до второго этажа, отшатнулся, столкнувшись с эфирной фигурой, куда-то спешившей с головой, прихваченной за пышную шевелюру.

- Чур меня! - воскликнул Шаттен.

- Не так! - оттолкнул его подоспевший на помощь О'Шипки. Он выкрикнул вдогонку призраку длинное ругательное заклинание, имевшее хождение среди сотрудников Агентства Неприятностей. Голова, покачиваясь, удивленно открыла глаза, моргнула, но ничего не успела, потому что ее владелец зашел за очередного рыцаря и пропал.

- Какое-то издевательство, - вспыхнул Шаттен-младший. - Я говорю о пожелании спокойных снов. Я терпеть не могу призраков, они для меня вроде крыс или тараканов: не страшные, но мерзкие...

- Без крыс вы не останетесь, - успокоил его О'Шипки. - Здесь, верно, даже комары водятся... Укройтесь с головой, примите таблетку. Вам направо, если я правильно понял? Тогда мальчикам - налево.

Он отвесил погрустневшему Шаттену поклон, проследовал в левое крыло и распахнул дверь с табличкой "-1". Тут же нечто пыльное, желтое от старости, слетело ему на лицо; тот, приняв бумагу за летучую мышь, прикрылся локтем.

- Проклятая ветошь, - прошипел О'Шипки, убеждаясь, что до мышей дело пока не дошло, а под ногами валяется рваный клочок с каким-то текстом. Судя по всему, бумажку в незапамятные времена пришпилили к двери, да так и забыли; время питалось ею, делясь с прожорливой живностью всех калибров, в результате чего к приходу постояльца от прежнего текста остались лишь три куплета. О'Шипки прочел:

"Десять аватар собрались в Центре Роста,
Они хотели подрасти, решив, что это просто".

О'Шипки крепко задумался. Где-то, когда-то, с чем-то подобным он уже встречался. Далее шло:

"Одна аватара отведала нектара,
И девять аватар позвали санитара".

"Девять аватар запели под гитару,
Одна из аватар не вынесла кошмара".

Ага! Текст обрывался, но О'Шипки хватило прочитанного. Он вспомнил, где это было. Очень подозрительно. "Надо быть начеку", - в который уже раз решил про себя О'Шипки.

На обороте корявым почерком стояло: "Глобальная беда для маленькой компании..." - и дальше шел рваный край.

Он сунул листок в карман, швырнул шляпу в угол и приступил к осмотру помещения.

"Какой же это стиль?" - бормотал О'Шипки, переходя от предмету к предмету и убеждаясь в эклектичности, а проще говоря - всеядности планировщиков, меблировщиков и архитекторов. Большую часть затхлой, сырой комнаты занимало каменное ложе на львиных лапах, надстроенное обязательным помпезным балдахином, чьи складки напоминали как о театральном занавесе, так и о директорских брылах; невдалеке стояла декоративная (в боковой комнатушке был душ) ванна, чугунное корытце с лапами воспитанного львенка.

"Крыша", - усмехнулся О'Шипки, щурясь на балдахин.

Он перевел взгляд на оконную мозаику, изображавшую румяного, тоже похожего на Ядрошникова пастора, который вразумлял куртизанку, стриптизершу современного вида вроде той, что вечерами лениво приплясывала возле шеста в кабаке Густодрина. Возле пастора томился условный ослик.

На маленьком бюро, чьи ящики, как выяснилось позже, пустовали, лежала гостиничная Библия, недо...раз...резанный, запутался О'Шипки, недо...резанный новенький томик с надписью "Holy Bible", к которой неизвестный шутник прицарапал спереди дубль-вэ, а ниже дописал: "Сущий клад!" О'Шипки наугад раскрыл книгу, попав на угрозу Всевышнего в изложении пророка Захарии. "...И козлов я накажу", - предупреждал Саваоф.

В углу стояло китайское зеркало, отражавшее больше, чем есть. В другом углу мертво хохотал полярный мишка, давно и навеки поменявший на солому свои северные потроха. В смысле масс-медиа - шиш, конечно. Пыльная радиоточка без приемника.

Лампа дневного света гудела, словно дырчатый зуб.

Одеяло оказалось с электроподогревом, пришлось включить и убедиться, что все работает. В изголовье ложа дыбились ветвистые рога, грозившие, как померещилось утомленному О'Шипки, съехать прямо на голову спящего постояльца. Под рогами висело распятие, намекая на крестную муку, терновый венец. О'Шипки проверил рога на прочность, недоверчиво хмыкнул. И тут же заметил неповрежденную холодную индейку, обложенную на медном блюде подозрительными кусочками, которые чередовались с кусточками вялой зелени, добавленной для красоты и затмения запаха. Рядом распирало графин, налитый морсом, если верить парам.

О'Шипки забрался под одеяло, не раздеваясь; включил подогрев, взял в постель индейку и начал медленно разжевывать ее целлулоидное крыло. Морс был богат витаминами, кислый. Насыщаясь, О'Шипки заметил сиротливый шнурок от звонка, который смахивал на ослиный хвост; он даже обратился к мозаике, чтобы проверить, на месте ли хвост у того самого животного. Позвоночный шнурок оказался на поверку именно тем, чем виделся, да еще и подрагивал как-то мелко, если присмотреться, будто и сам осел был рядом, за стенкой, в соседнем номере "-2".

"Кому звонить-то", - с досадой подумал О'Шипки, запивая индейку.

Он сунул руку под подушку и проверил, на месте ли пистолет. Пистолет был на месте. О'Шипки похлопал себя по карманам, чтобы удостовериться в прочем: выкидные ножи, удавка, шприц, яд, скорострельная авторучка семи цветов радуги - все было в целости и сохранности. Он не стал гасить свет и заснул прямо так, под гудение лампы и рев далекой судовой сирены, которая проснулась бог знает, зачем, и навевала человечеству золотой сон о соблазнах кругосветного путешествия.





Глава шестая,
которая отмечена конфузом

Ужасный, кошмарный морс. Напиток с оглушающими добавками. Подсыпали, как пить дать, вот и дали. Что же была за ночь?

О'Шипки пробудился от пальца, которым кто-то водил по его щеке. Острый ноготь задумчиво скользнул к углу рта, спустился, словно по растрескавшимся ступенькам, с подсохших губ, вернулся на щеку и начал все сызнова. Дрогнуло веко; в осторожную щель он увидел матовый батон колена, выглядывавший из-под засаленного халатика. В комнате пахло дешевым утром. Ему наступал на пятки день, который уже привалился к окну рыхлым боком.

Ноготь, потеряв терпение, остановился возле уха и начал царапать кожу. О'Шипки хрюкнул, притворяясь, будто только просыпается. Мгновением позже он вновь заурчал, симулируя негу. Он надеялся, что соседка заговорит первой, и он учтет все: интонации, тембр, подводные течения, бритвенные кораллы и только в последнюю очередь - содержание. Но дама молчала.

О'Шипки ненавидел пробуждения в чужих домах. За ними шли повторные знакомства на неизвестных условиях. И даже на свежую голову, разницы нет, ибо ночь искушает, а день искупает. Дьявольское питье! Кто она? Он не помнил, как провёл ночь и был ли на высоте, а это умножало очки противника. Или цы. О'Шипки выдержал сосредоточенный и строгий взгляд. От него ждут либо судьбоносных признаний, либо их подтверждения. Либо третье: дама раздумывает, как с ним поступить: то ли выставить за дверь, то ли выдоить на прощание. "Глупости, - сказал себе О'Шипки. - Я при своем праве, то есть при леве, отрицательный числовой ряд, дурная бесконечность". Ноготь, готовый оставить кровавую роспись под любым решением, ни одним из вариантов не исключался.

Огромные чёрные глаза без зрачков, чуть выступающие скулы, аккуратный подбородок и губы, переполненные лиловой кровью. Грива волос, что под стать глазам мастью, уголь не знающих тени ресниц, толстые брови, похожие на туловища двух мохнатых бабочек. Крупный хрящеватый нос с двумя голубоватыми впадинками по бокам, белая кожа, дешёвый ситцевый халат, подпоясанный случайной тесёмкой, восточные туфли на босу ногу. На точёной шее - маленький медальон с приплюснутым профилем Абрахама Маслоу, в правом виске - сапфировая заколка, массивная, как железнодорожный костыль.

"Что мне убиваться?" - О'Шипки вдруг охватила злость, и он спросил напрямик:

- У нас что-то было?

- Что же могло быть? - ответила та невинным голосом утомленной кормилицы. - Вы же не сняли одежду. Я прижималась, но у вас повсюду что-то колется.

О'Шипки схватился за карманы: все, как будто, лежало на месте.

- Запоздалое гостеприимство, - пояснила гостья, не дожидаясь естественного вопроса. - Директор поразмыслил и понял, что был не слишком любезен с вами. Он разбудил нас и попросил все это компенсировать. Он хотел сам, но мы его отговорили...

- Мы? - О'Шипки приподнялся на локте. - Кто это - мы?

- Мамми и я, - улыбнулась красавица. - Нас тут двое. Меня, к вашему сведению, зовут Анита.

- А Мамми где? - О'Шипки подозрительно огляделся. Слово "Мамми" ему не нравилось. В постельном контексте оно пугало и отвращало.

- Мамми отправилась к вашему товарищу. Она немножко сомневалась, но потом решила, что в темноте бывает всякое.

- Стало быть, так, - О'Шипки отшвырнул одеяло. - Вам, Анита, придется выйти. Я должен привести себя в порядок.

- Так это вы перфекционист? - брови Аниты выгнулись мостиком. - Я что, ошиблась дверью?

- Нет, боги милостивы.

- Тогда ладно, - Анита встала. - Я и так собиралась уходить. Через десять минут состоится завтрак.

- И кто же его подаст? - не удержался О'Шипки, припоминая вчерашние разъяснения директора, и она остановилась на полпути.

- Холокусов и Цалокупин, - объяснила Анита. - Сиамские близнецы. Сегодня их очередь.

- А морс кто готовил?

- Трикстер. Что-то не так? - встревожилась Анита.

- Ничего, уже все прошло. От этого морса голова раскалывается, как от доброй выпивки. Я знаю, в чем дело - там на дне был дождевой червяк, завязанный в узел. Кто-то бросил его в графин. Я думал, что это целебное включение, и не вынул. Какой-нибудь, думал, перчик или корень мандрагоры, похожий на червяка.

- Трикстер невозможен, - в голосе Аниты зазвучало безнадежное неодобрение. - Он шут, паяц, и вообще у него не все дома. Мы решили, что уж морс-то ему можно доверить. В общем, это символ, напоминание о змее, закусившей хвост. За неимением змеи он положил червяка...

"Держи карман шире, - подумал О'Шипки. - Так-таки и шалость, да? Здесь пахнет заговором."

Он отшвырнул остывающее одеяло и, не стесняясь Аниты, схватился за съехавший галстук, желая перезавязать его верным узлом. Костюм весь измялся, сорочка вылезла, ноги гудели. О'Шипки сверкнул глазами, и Анита поспешно вышла из комнаты. Тогда он снял ботинки и с наслаждением пошевелил вроде как пальцами, но больше носками. Он редко разувался, в подошвах таились кинжальные лезвия. О'Шипки встал, попрыгал и выполнил несколько упражнений. Тонус восстановился, мысли прояснились, и только во рту оставался отвратительный клюквенно-кольчатый привкус. Он принял стойку, атакуя медведя; для начала нанес ему в корпус сильнейший удар, но медведь был из крепких и выдержал. Брюхо вяло спружинило, и О'Шипки закружился по периметру комнаты, молниеносно выстреливая то руками, а то и ногами, словно сказочный черт.

Пастор с мозаики демонстративно глядел в сторону.

Очутившись возле двери, О'Шипки резко распахнул ее, пугая Аниту. Но та моментально взяла себя в руки и даже, как ни в чем не бывало, поправила прическу.

- Как у вас принято выходить к столу? - осведомился О'Шипки.

- По-семейному, - Анита повела плечом. - Никаких церемоний, если вы об этом.

О'Шипки хмуро посмотрел на свою одежду.

- Не знаю, - произнес он в сомнении. - Словно с сеновала.

Анита порылась в кармане халата и вынула огромные мужские часы на цепочке.

- Будь мы на сеновале... Мы опаздываем, - она спохватилась, и голос стал строгим. - Господин директор приготовил приветственную речь. Она сразу и вступительная, потому что после завтрака начнутся занятия. Ее нельзя пропустить, иначе вы ничего не поймете.

О'Шипки вздохнул и пригладил волосы.

- Пойдемте, - кивнул он Аните. - Посмотрим на вашего Трикстера.

- Нашего Трикстера, - поправила его Анита.

Они стали спускаться по лестнице, по-прежнему жарко освещенной факелами. Утро наступило, но это никак не сказалось на переходах и галереях - разве что попрятались призраки, да и в этом уверенности не было. Анита шла первой; О'Шипки, грохоча каблуками, рассматривал ее фигуру и мысленно выговаривал Трикстеру за морс. Зачем он спал? Одна аватара отведала нектара - может быть, дело в этом. Вполне вероятная клоунада. К чему? "Разберемся", - пообещал О'Шипки неизвестно кому.

Они спустились в холл, где все было, как запомнилось О'Шипки. Анита нетерпеливо остановилась и сделала приглашающий жест.

- Просыпайся, - приказала она.

"Так-то лучше", - обрадовался О'Шипки, который раздумывал, как бы ему перейти на "ты". Работа в Агентстве приучила его к некоторой сдержанности в общении с незнакомыми людьми. При этом известного рода сочувственным панибратством жертвовалось ради попытки загладить оплаченный грех. О'Шипки не верил в грехи, ибо служил многим богам, и каждый хотел своего, не считаясь с другими, а те из них, что оперировали понятием греха, превосходили всех прочих капризностью и непостоянством, а главное - абсолютным отсутствием логики.

Он прибавил шагу, нагнал Аниту и шел с нею вровень до самой столовой. Оба остановились перед массивной дверью, похожей больше на ворота; из-за нее доносился отрывочный смех, слышался звон посуды и маловнятные увещевания: директорские, как удалось разобрать О'Шипки.

- Приятного аппетита! - пожелала Анита.

Она отвернулась, уперлась обеими руками в створки и разом толкнула. Из позолоченной залы хлынул свет.





Глава седьмая,
в которой звучат издевки, стучат копыта, поджимаются губы и разыгрываются шахматные партии

Вначале был Маслоу.

Потом - другие.

Ими-то Центр и был задуман как своего рода маяк, окруженный мирами и временами. Или оазис. Или остров. Или мираж. Это было очень давно - еще до того, как взорвалась первая цифровая бомба. И даже прежде, чем в научных кругах признали, что число есть нечто большее, чем абстракция.

Энтузиасты, приведшие Центр в его нынешнее состояние подвешенности и неучастия ни в одном из времен и вселенных, от души постарались снискать благосклонность многочисленных богов. И боги, соблазнившиеся щедрыми гекатомбами, пришли на помощь. Ничего прочего о причинах и поводах к существующему статусу Центра сказать невозможно. Он стал, и он есть; он потеснил и задушил так и не успевшие закрепиться Цигунские Таборы.

На первых порах своего обновленного существования Центр Роста представлялся, скорее, неудобством, нежели структурой, могущей послужить к плодотворному внутреннему совершенствованию. Многие видели в нем не больше, чем карман мироздания, одновременно опасаясь, что этот карман окажется дырявым. Другие считали его тупиком и приписывали тому же мирозданию, но уже в качестве слепой кишки.

Зато в дальнейшем... И здесь Ядрошников - он-то и выступил с этим кратким ознакомительным рассказом, ведя его на сюпоросом французском языке - вытянул голову, растягивая складчатую шею, и подмигнул. Он подмигнул с особенным пафосом, если такое вообще возможно. О'Шипки опустил глаза. Его чуть передернуло; он ненавидел эту перенятую американскую манеру разбрасывать юморок там и тут, пуританский вполне, желательно - под овации семьи оратора, просветленной и гордой убожеством, с энергичных пожиманием рук: "Блестящая речь, дорогой!".

- В дальнейшем тут сделалось то, что вы видите, - неожиданно закончил Ядрошников и плавно повел десницей, словно желая подарить собравшимся столовую со шведским столом: обширный, залитый электричеством зал, ничуть не уступавший рыцарскому или бальному. Шведский стол, даром что он, как и приличествует шведскому столу, был без стульев, казался букашечной мебелью, заброшенной в чистое поле. Лицо директора лоснилось от чувств. О'Шипки не принял приглашения восхититься и рассматривал мельхиоровую ложку, которую он только что погрузил в утреннюю кашу.

Шаттен младший, подпирая лопатками рубленую колонну, доброжелательно захлопал в ладоши. Изо рта у него торчала красная пластмассовая вилочка, а само канапе было внутри рта. Директор признательно поклонился. Он придал лицу серьезное выражение:

- Позвольте, друзья, подвести черту. Сегодня здесь все иначе, нам послано испытание. Не слышно радости под сводами, умолкли ликующие звуки (О'Шипки не очень понял, о чем он говорит). Наш Центр, овеваемый ветрами и штормами, побиваемый снегом и градом, оказался отрезанным от Божьей вольницы. Каналы связи перекрыты, рации нет, электронную почту замкнуло. К нам не прибудет ни судно, ни лодка. Нам не помогут с воздуха...

- Господин директор, погодка-то недурная, - возразил ему кто-то голосом писклявым и неприятным. - Лодки нет, ваша правда, а в прочем - врете... Что за фантазии?

Говорил Трикстер; О'Шипки моментально догадался, что это он. Прыщавый и дерганый молодой человек, сальный брюнет, с одинаковыми, лиловыми и толстыми губами, как у негра. До невозможности тощий и длинный, сплошные мослы, весь скелетообразный, но это скелет паука, хотя паук и бескостен. Бледная, будто саван, кожа. Наглые глаза, бугристый пронырливый нос. Изжеванный смокинг, усыпанный перхотью и с дырой на локте; грязный воротничок, идиотский бант семи цветов, напоминающий зоб, что у голубя-дутыша. Когда Анита с О'Шипки входили в зал, Трикстер сосредоточенно ковырялся в пирожном, стараясь отломить; он не слушал директора, который начал говорить уже тогда, не дожидаясь опаздывающих.

Сейчас Трикстер нагло ухмылялся и взбалтывал миндальный ликер. Ледяной кубик бился о стенки старинного кубка.

- Помолчите, Трикстер, - попросил его Ядрошников. - Вы зелены, а видимость обманчива. Если я говорю, что на дворе шторм, то шторм и есть. Буря, да будет вам известно, многолика. Другой вопрос, что не каждому дано это знать...

- Господин директор, - вмешалась Анита. - Мы совсем забыли о новичках. С нами мистер О'Шипки. И мистер Шаттен. Мистер Шаттен! Пожалуйте к нам. Или вас уже представили? ...

- Нет-нет, - Шаттен сделал быстрое глотательное движение, плюнул вилочкой и спрятал ее в карман. - Почтенная Мамми не успела. Мы так увлеклись разговором, что...

- Мы тоже опоздали, - подытожила Мамми, приближаясь к О'Шипки. - Мамми, - сказала она, протягивая руку. О'Шипки изогнулся и поцеловал ее в перстень.

- Ке... О'Шипки, - назвался он.

У Мамми был строгий вид; она была одета в деловой твидовый костюм, а на крупном носу сидели круглые очки в паутинной оправе; крашеные, цвета мастики волосы были уложены в постный пучок, на руке висела квадратная сумочка.

- Не смотри, что Мамми такая чопорная, - шепнула Анита. - У нее под жакетом - корсет. Когда корсет распущен, а макияж смыт, наша Мамми расползается и излучает бесконечную доброту. Она преобразуется в настоящую заботливую Мамми.

- И это ее состояние мы любим пуще других, - подхватил Ядрошников, обладавший отменным слухом. Он отсалютовал бокалом. "Какие уж тут занятия, - поежился О'Шипки. - Шампанское дует с утра, уж нос малиновый. Они тут, в Центре, распустились, погрязли в роскоши, а налогоплательщики ничего не знают". В нем крепло раздражение. Ему не понравилась Мамми, ему был противен Трикстер, его утомляло неадекватное поведение директора.

Тот уловил настроение:

- Не смущайтесь, сударь. И не чурайтесь утренней чарки. Вот что можно прочитать о совершенном человеке в старинной книге, посвященной Мейстеру Экхарту: "ничто приходящее извне не радует его, потому что он сама радость". Это и к вину относится.

- Совершенно верно, - радостно поддержал его Шаттен-младший. - В нашем Бюро говорят то же самое.

- Может быть, - О'Шипки пожал плечами. - Не знаю, как принято в Бюро, но у нас иначе подходят к алкогольным напиткам. И не только у нас. Вспомните бар Густодрина...

Шаттен не ответил, и беседа заглохла. Ядрошников допил шампанское, приобнял Мамми за талию и вежливо отстранил, поскольку она продолжала молчать, сохраняя на лице надменное выражение школьной учительницы, и это становилось тягостным. Трикстер презрительно смотрел в сторону.

- Подходите, подходите, господа! - призвал Ядрошников остальных, еще не представленных, едоков. - Пожмите руки вашим новым товарищам. Вам с ними делить и радости, и горести.

Вняв его зову, к новичкам приблизились два стажера, которые странным образом - и в полном согласии с прогнозом директора - делили и первое, и второе, но сами при этом не имели никакой возможности разделиться. Сиамские близнецы, Холокусов и Цалокупин, срослись спинами, и потому при движении им приходилось уморительно загребать ногами, чтобы не превратиться в тянитолкая. От стука подошв могло показаться, что ходит конь. Близнецы повернулись лицами и выглядели очень серьезно, головы их при этом чуть склонялись на сторону, и оба надвигались в отчасти угрожающей манере, как будто задумали некую штуку.

Не выдержав, О'Шипки захохотал:

- От топота копыт пыль по полю летит!

Это была детская скороговорка, которую он, давясь от смеха, повторил Шаттену, и тот обрадованно заулыбался, а веселость О'Шипки улетучилась так же внезапно, как создалась.

А близнецы услышали. Один из них - пока что непонятно, который, Цалокупин ли, Холокусов - оскалил зубы, и вправду копытные, сказав:

- Да-да, это наше любимое. "Летит, летит, степная кобылица и мнет ковыль". Как там потом? "Да, это мы..." Нет, вру. "Да, мы такие..." Опять неверно... Холокусов, - братья, наконец, дошли, и говоривший, представившись, протянул огромную ладонь. Ему пришлось развернуться лицом, и Цалокупин скрылся; он, не желая показаться невежливым, то и дело порывался выгнуться и выглянуть из-за левого братнина уха; О'Шипки видел только встревоженные зубы, хрящик носа, да мучительный глаз, которые появлялись на миг и тотчас пропадали.

- Мистер О'Шипки, - назвался О'Шипки, пожимая Холокусову руку.

Тем временем Шаттен спасал Цалокупина. Тот просиял, расцвел и даже, невзирая на мелкое неудобство, шаркнул ногой.

"Цалокупин", - послышалось из-за Холокусова, а следом прозвучало: "Шаттен-младший".

Близнецам было лет по сорок-сорок пять. Гривастые, некогда рыжие, но теперь уж седые, с крупными лицами, они восторженно кивали своим визави. Потом Холокусов ударил в ладоши и, по завершении круга, повторился перед О'Шипки в фигуре Цалокупина.

- Вы превосходно готовите, - О'Шипки покосился на кашу.

- Ум хорошо, а два лучше, - согласился Цалокупин. - Уроды вообще замечательно стряпают. Вы когда-нибудь слышали про Карлика Носа?

- Господа, - забеспокоился Ядрошников, - не поминайте уродства, прошу вас. Вы замыкаетесь в наиболее доступной для вас роли, но это не выход. Как же вы собираетесь исследовать другие возможности, особенно внутренние? Отождествляя себя с воплощенной неполноценностью...

- В нас нет ничего неполноценного, господин директор, - близнецы произнесли это хором, чеканя заученный, по всей вероятности, текст. - Мы гиперценны. Наша неполноценность удвоилась бы против обычной, когда бы мы считали себя двумя разными людьми с соответствующим комплексом у каждого. Но, коль скоро мы понимаем себя как единое существо, то одно отрицательное свойство умножается на другое, в результате давая гиперкомплекс, то есть квадрат, то есть символическое четверичное совершенство - архетипический элемент, о котором, надеемся, нам еще приведется побеседовать с вами, господин директор, при всем нашем внешнем уважении...

О'Шипки, покуда длилось это рассуждение, пытался разобраться в наряде близнецов. Холокусов и Цалокупин были просунуты в пончо с бахромой, похожее на попону. Из-под пончо торчали голые мускулистые ноги, четыре штуки, в небесных гольфах и туфлях с блестящими пряжками. О'Шипки, припомнив пустопорожние рыцарские латы и отмечая непознаваемую закономерность интереса, попробовал догадаться о протяженности спинного сращения. Оно, по всей вероятности, не ограничивалось спинами и спускалось ниже, из-за чего любые брюки превращались в недосягаемую роскошь. "Это не просто пончо, - подумал О'Шипки. - Это еще и шотландский килт, ибо нельзя же почесть их скатерть за платье; природа не потерпела бы стольких извращений в одном месте - пусть даже в двух местах".

- Опять вас прорвало, начитанные мальчики, - Мамми поджала губы и стала похожа на ящерицу. - Не могли бы вы помолчать? Мы все устали от вашей утомительной полноты.

- Да, и позвольте представиться последней паре, - Ядрошников облегченно поманил пальцем еще двоих, топтавшихся возле стола: то были голливудский красавец в бобровой шапке и кафтане змеиной кожи: тончайшей выделки, до пят, толщиной в волосину и с украшением в виде торговой марки, оповещавшей свет о каком-то новом обезболивающем снадобье; рядом с красавцем находился косматый, чудовищного вида мужик в полотняной рубахе, тоже до полу. Ядрошников, не дождавшись от них внимания, пояснил: - К нам прибыли не только гармоничные близнецы, но и не менее гармоничные антиподы. Господин Аромат Пирогов и господин О'Хилл пребывают в состоянии постоянного соперничества. Нас очень радует, что дело ограничивается шахматами.

В самом деле: красавец в шапке, со словами "подержи минутку", передал угрюмцу дорожные шахматы, вытер ладони о скользкий кафтан и пошел знакомиться. Его противник вел себя так, словно в столовой никого, кроме него, не было и не могло быть. Он насупленно уткнулся в коробочку и что-то в ней пошевеливал толстенными пальцами.

- Как же он берет фигуры? - пробормотал Шаттен.

Издалека мерещилось, будто страшила кого-то кормит, подсыпая съедобное - так он орудовал микроскопическими конями и слонами, предполагая ходы. Он не считался с правилом: "взялся за фигуру - ходи". А может быть, пользовался отлучкой партнера.

- О'Хилл, - объявил красавец, снимая шапку. Под ней оказался лысый яйцеобразный череп. Глаза шахматиста, такие же наглые и вызывающие, как у Трикстера, были подведены черным, во рту сверкало золото. Он нетерпеливо оглянулся: все в порядке; Аромат Пирогов двигал губами, выдумывая ход.

"Эва! - пронеслось в голове у О'Шипки после рукопожатия. - Нам впору объявлять здесь ирландское землячество. Однако силен!" И тут же услышал, как охнул О'Хилл, испытавший рукопожатие Шаттена-младшего.

- Приятно окунуться в семейную атмосферу, - заметил О'Шипки, решив быть полюбезнее. - Когда встречаешь кого-то на букву "О", за которой идет апостроф, на сердце мигом становится веселее.

- Должен вас разочаровать, - сказал О'Хилл с оскорбительным высокомерием. - Моя первая буква - "А". Вы, должно быть, ослышались. Я - Ахилл. Я приехал лечить мою пятку, - он приподнял полу и показал ногу, закованную в ортопедический ботинок. - Кроме того, мне хотелось бы вырастить новые волосы, потому что с тех пор, как было обнаружено мое слабое место, посыпались разные беды. Какая-то блудница обрила мне голову, что, как известно, не прибавляет сил; меня же ждали новые подвиги, и вот я здесь. Сказать по правде, "Ахилл" - это имя тоже не настоящее, - это он шепнул одному О'Шипки, чутьем определяя в нем родственное инкогнито. - На самом деле меня зовут Геркулесом. А если уж совсем по-домашнему, то я Эркюль. Мне, знаете ли, свойственна некоторая экстравагантность. Господин директор, - Ахилл нахлобучил шапку по соболиные брови. . - Можно мне пойти доиграть?

- Ступайте, - вздохнул директор. - Азарт! Гибельные страсти. Ну что же, будем считать знакомство состоявшимся. От Пирогова приветствий не дождаться, он вообще никогда не говорит. Дикарь, молчун, чудовище. Он наотрез отказался одеться по моде принимающей стороны. Остальные хоть сколько-то посчитались с нашими порядками. В рекомендательных письмах утверждалось, будто некогда он состоял в сторожах при каком-то цветке насыщенной окраски. Если мне не изменяет память, это был алый голландский тюльпан. Ахилл, вопреки этому, твердит, будто забрал его совсем из другого места...

- Как же он будет учиться? - удивился Шаттен, провожая взглядом спортсмена.

- Учиться? Как-нибудь будет. Не обязательно говорить, можно и послушать. И пережить! - Ядрошников сделал очень серьезное лицо. - Главное - пережить!

- Да я не про него, - возразил Шаттен. - Я про Ахилла. Чего он такого не знает? Воплощенное совершенство, самодостаточность, уверенность...

- Ассертивность, - поправила Мамми.

- А?

- Ассертивность здесь говорят, - Мамми смотрела сурово.

- Ну пусть, какая разница.

- Место для роста всегда найдется, - улыбнулся Ядрошников. - Мы и волосы нарастим. Не забывайте, что вы очутились в опытных руках. И я, как сотрудник, среди прочего, РАН... - он сделал паузу, ожидая восторгов.

Шаттен не понял:

- РАН? Что такое РАН?

Ядрошников полуприкрыл глаза.

- Российская... - подсказал он нараспев.

- Агентство Неприятностей, - предположил О'Шипки, не разобравшийся в женском роде.

- Академия Наук! - с досадой поправил его директор. - Вы многого не слышали, друзья, вот что я вам скажу. Тогда как Павлов и Фрейд занимались одной и той же собакой, но с разных концов...

- И для собаки все их усердие заканчивалось обязательной фистулой в животе, - договорила молчавшая до сих пор Анита.

- В общем, насыщайтесь, - Ядрошников свернул разговор. Он посмотрел на часы: - До начала семинара остается совсем немного, а я собирался показать вам замок.





Глава восьмая,
в которой чувствуется угроза

Завтрак, едва его доели, развалился. Аромат Пирогов с Ахиллом устроили эндшпиль, близнецы, перешептываясь, гуляли по залу; Анита и Мамми убирали со стола ненужную посуду и складывали в мойку, которая обнаружилась за деревянной дверцей, в кладовочке; потайная дверца была завешена ветхим штандартом. Трикстер писал на манжетах. За столом остался один Ядрошников; он повязал себе салфетку и разрезал омлет. О'Шипки отказался от морса, дерзко налил себе полный фужер ирландского виски, которое не собирался пить и только хотел посмотреть, как к этому отнесутся. К этому никак не отнеслись, и он пошел рассматривать картины. Шаттен следовал за ним, давая вздорные пояснения. Если верить его словам, то стены зала были сплошь украшены портретами выдающихся психологов, терапевтов, тренеров, инструкторов и гидов.

- Но причем же здесь гиды? - скривился О'Шипки.

- Не музейные, дружище, не музейные. Проводники, направляющие странствие по тайным тропам души, искушенные посредники между темными таинствами воли и микроскопическим огоньком рассудка.

- Что, вот этот? - не сдержался О'Шипки. - Вот это рыло?

- Да, и это рыло.

Директор доел омлет, допил напитки и сладко потянулся, его глазки пропали в щеках. Штормовая робинзонада никак не сказалась на добром директорском настроении и как будто способствовала ускоренному обмену веществ. Он встал, поискал средь закусок и, не найдя ничего целого, направился к злополучному портрету. Дойдя, он тронул Шаттена за локоть:

- Замок! - и Ядрошников подмигнул. - Пойдемте со мной, друзья. Маленькая экскурсия.

О'Шипки смерил его взглядом, оценивая охотничий костюм и сапоги для верховой езды.

- Знаю, что похож на Геринга. Вы еще не видели меня в тирольской шляпе.

- Ошибаетесь, - парировал О'Шипки. - Я знать не знаю никакого Геринга. Кто он такой?

- Боюсь, что здесь это известно одному Пирогову, но он не скажет. Его прошлое темно. Прошлое стажеров - секретная информация, профессиональная тайна.

- Но вам же сказал!

- Я - другое дело, - Ядрошников погрозил ему пальцем. - Если вы продемонстрируете успешный рост, то в этом, и только в этом, случае вам, может быть, удастся приоткрыть завесу над безднами, в которых я обитаю, но над которыми больше предпочитаю парить...

- Мне не нужна бездна, - грубо перебил его О'Шипки. - Я приехал повысить квалификацию, в надежде, что вы расскажете мне нечто новое, о чем я еще не слышал. И еще я рассчитывал пройти тренировку и какое-нибудь дорогое лечение. Научиться владеть ситуацией. Эпизоды вроде того, что послужил поводом к моему приезду, в будущем должны быть исключены.

- Вам тоже не нужна бездна? - обратился директор к Шаттену-младшему.

Тот задумался, глотнул кадыком и подержал его во рту.

- Трудно сказать, - ответил он наконец, отсылая на место адамово яблоко. - Совершенство требует эрудиции. Никаких темных пятен на карте бытия. В этом смысле меня, конечно, интересует бездна. Но в смысле житейском, для обыденного употребления - тут я сомневаюсь.

- Хорошо, - Ядрошников немного расстроился. - Не будем препираться из-за пустяков. Центр Роста славен тем, что каждый получает в нем то, чего хочет. И вы получите. Занятие, о котором вы, мистер Ке... простите, О'Шипки, так печетесь, начнется через сорок минут. До начала я хочу отвести вас в бойлерную, чтобы все показать.

"Вот ведь субъект! - подумал О'Шипки. - Что это - случайная оговорка? Вряд ли, директор хитер. Он намекает мне, что осведомлен гораздо лучше, чем можно думать. И "все показать" - это смахивает на припудренную угрозу. "Все" - это хищные зубы".

- По-моему, речь шла о знакомстве с замком, - напомнил Шаттен-младший. - Я, разумеется, не возражаю против бойлерной, хозяину виднее.

- Бойлерная - это самое главное, - заверил его Ядрошников. - Бойлерная - сердце замка. А больше здесь и посмотреть не на что. К тому же вы ничего не смыслите в архитектуре и не сумеете отличить барокко от ампира. Я тоже в них путаюсь... Поэтому хотите вы, или не хотите, но остается только бойлерная!

За беседой новички не заметили, как вышли из трапезной залы; директор, сияя от гордости, достал из брючного кармана очередной ключ.

- Мне все же было бы спокойнее знать планировку замка, - проворчал О'Шипки. - Вы сами кричали, что остров отрезан от мира. Неровен час, что случится - куда отступать? По каким анфиладам мне прятаться?

- По ним не прячутся, сударь, - добродушно поправил его Шаттен-младший. - Скорее уж - в них.

- Не жонглируйте словами. Пусть в них. Где они?

- Повсюду, мистер О'Шипки, - отозвался вместо Шаттена директор. - Повсюду. Анфилада - это, к вашему сведению, порядок, ряд. Сначала женщины и дети, потом уже сильный пол.

- Не надо насмешничать. Я многого не знаю. Когда другие учились, я... И к чему это ваше оскорбительное сияние, господин директор? Вы словно торжествуете. Может быть, это педагогический прием?

Ядрошников покачал головой.

- Ваши нервы расстроены, вы агрессивны и нетерпеливы. Мое сияние здесь не при чем, просто я всегда радуюсь, навещая бойлерную. Такой кипучий механизм! Вообразите - пар, циферблаты, котлы, трубы! Печи, лопаты, угольные россыпи! . . Настоящая преисподняя, как и в каждом из нас. Бойлерные, котельные вообще - глубоко символичные структуры. Непостижимое таинство водопроводного дела на фоне животворящего обогрева...

Директор остановился возле оцинкованной двери, казавшейся вполне неуместной в своем сочетании с поддельным архитектурным памятником.

- Вот оно что, - задумчиво молвил Шаттен. - Поэтому, значит, в кино финальные поединки происходят в бойлерных и котельных. Героев словно тянет туда...

- Все верно, - кивнул директор, отпирая дверь. - Последние герои идут в котельные.

Дверь заскрежетала и отворилась, на вошедших дохнуло жаром.

- Смотрите под ноги, тут ступеньки, - предупредил Ядрошников.

- Да тут темень, хоть глаз выколи! - О'Шипки, чуя верный подвох, сунул руку в карман и ощупал там первый подвернувшийся кастет.

- А вы чего ждали! - рассмеялся директор. - Сейчас я включу освещение. У нас есть запасной генератор, который может работать хоть миллион лет. Специально для бойлерной, замок питается от другого...

Он скрылся во мраке; до слуха экскурсантов донеслось шебуршание. Что-то звякнуло, директор глухо выругался, и вспыхнул свет. Стажеры прикрыли глаза. Бойлерная слепила белизной, повсюду царил образцовый порядок. Кафель был отмыт до блеска; в дальнем углу аккуратно ревела свирепая топка. Трубы, однако, подкачали: они были ржавые и мокрые, на каменный пол поминутно срывались тяжелые капли. Водные щелчки, нарушавшие мерное огненное гудение; сотни приборных стрелок, какие-то кишки из медицинской резины, манометры и чугунные вентили, матовые баки с красными, аляповато нарисованными римскими цифрами; швабры и скребки, резервуары с предупредительными черепами и молниями "убьет", душные испарения - все это объяло вошедших, как древний и желанный приют, конец пути.

- Вам нравится? - директор подбоченился. - Правда, здесь здорово?

- Солидный интерьер, - согласился О'Шипки, поглаживая свинцовые кольца.

- Бережем, как зеницу ока. Лакомое место, известно! Не каждый одолеет. Однажды какие-то двоечники позвонили, сообщили про бомбу. Дескать, ее заложили - ну где нам искать? Конечно же, тут! Сюда сразу же и побежали!

- И нашли? - Шаттен-младший затаил дыхание.

- Нет, разумеется. Этим повесам просто не хотелось сдавать зачеты.

- Ну, бомба у меня есть, - буркнул О'Шипки, внимательно изучая бойлерную.

Шаттен, спрятавший руки за спину, чтобы, не дай бог, до чего-нибудь не дотронуться, сосредоточенно обследовал приборы.

- А почему стрелки дрожат? - спросил он наконец.

- Им положено, - сказал директор, утирая пот. - Все дело в давлении, которое в котлах. Время от времени я его сбрасываю. Иначе тут все разорвет.

- Только тут?

- Вы меня обижаете, - Ядрошников надул губы. - Конечно, я имею в виду весь Центр! Вы же сами видите, сколько здесь всего. Если рванет, от здания не останется камня на камне.

- Вы признаетесь в этом с каким-то загадочным удовольствием, - отметил О'Шипки.

- Проницательно сказано! - похвалил его директор. - Энергия Танатоса не дремлет. Я тоже от нее не свободен, всех нас влечет саморазрушение...

И он печально погладил какую-то бочку. Солидарный Шаттен погладил другую и сразу отдернул руку, потому что бочка оказалась горячей.

О'Шипки прошелся, стараясь не задеть кранов и шлангов.

- Ключ есть только у вас? - спросил он неожиданно.

- Да, этого дела я никому не доверяю, - твердо заявил Ядрошников. - Обязанность нешуточная. Ведь я отвечаю за человеческие жизни!

- Внештатные ситуации? - О'Шипки продолжал допрос. - Призраки не шалят? Что будет, если крыса или таракан замкнет какое-нибудь устройство?

- Призраки обходят это место стороной. А крысы и тараканы предпочитают жилые помещения. Иногда я этому сам удивляюсь. Все думаю: надо же - мелкие твари, но табу соблюдают.

- Ну, хорошо, - недоверчиво протянул О'Шипки, зачем-то взявший на себя функции технического надзора. - Я думаю, мы по достоинству оценили вашу святыню. Не правда ли, Шаттен?

- Совершенное место, - серьезно согласился тот. - Даже у нас в Бюро нет такой бойлерной. Теперь я вижу, что здесь есть чему поучиться.

- Но этого, как раз, не вижу я, - возразил агент. - Не пора ли нам заняться делом, господин директор?

Ядрошников с сожалением взглянул на манометры.

- Вы правы, дела не терпят, - вздохнул он. - Нам действительно пора уходить. Не ждите меня, я еще побуду. Поднимайтесь на третий этаж, в правое крыло. Там вы найдете конференц-зал. Помещение под номером плюс десять или одиннадцать, не помню точно. Я уже заранее вижу, мистер О'Шипки, что чувствительная составляющая вашей натуры нуждается в развитии. Я не то чтобы уязвлен вашим поверхностным, пренебрежительным знакомством с вещами, которые дороги принимающей стороне...

- Ошибаетесь, господин Ядрошников, - ответил О'Шипки на этот упрек. - Мой нюх прекрасно развит. И я говорю вам, - О'Шипки, умышленно или без умысла вовсе, но с ощутимым сарказмом передразнивал директорскую манеру говорить, - я говорю, что не нуждаюсь в дальнейшем обострении чутья. Мне и так подозрительна эта бойлерная. И не только она. Я чувствую опасность. Поверьте специалисту. Здесь кроются крупные неприятности.



Продолжение




© Алексей Смирнов, 2002-2017.
© Сетевая Словесность, 2002-2017.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Семён Каминский: "Чёрный доктор" [Вроде и не подружки они были им совсем, не ровня, и вообще не было ничего, кроме задушевных разговоров под крымским небом и одного неполного термоса с...] Поэтический вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой в арт-кафе "Диван" [В московском арт-кафе "Диван" шестого мая 2017 года прошёл совместный авторский вечер Андрея Цуканова и Людмилы Вязмитиновой.] Радислав Власенко: Из этой самой глубины [Между мною и небом - злая река. / Отступите, колючие воды. / Так надежда близка и так далека, / И мгновения - годы и годы.] Андрей Баранов: В закоулках жизни [и твёрдо зная, что вот здесь находится дверь, / в другой раз я не могу её найти, / а там, где раньше была глухая стена, / вдруг открывается ход...] Александр М. Кобринский: К вопросу о Шопенгауэре [Доступная нам информация выявляет <...> или - чисто познавательный интерес русскоязычного читателя к произведениям Шопенгауэра, или - впечатлительное...] Аркадий Шнайдер: Ближневосточная ночь [выходишь вечером, как килька из консервы, / прилипчивый оставив запах книг, / и радостно вдыхаешь непомерный, / так не похожий на предшествующий...] Алена Тайх: Больше не требует слов... [ни толпы, ни цветов или сдвинутых крепко столов / не хотело и нам не желать завещало столетье. / а искусство поэзии больше не требует слов / и берет...] Александр Уваров: Нирвана [Не рвана моя рана, / Не резана душа. / В дому моём нирвана, / В кармане - ни гроша...]
Словесность