Словесность

[ Оглавление ]






КНИГИ В ИНТЕРНЕТЕ
     
П
О
И
С
К

Словесность




ЭТЮДЫ
ИЗ  ВОЛШЕБНОГО  ФОНАРЯ



Иллюстрация автора
   ВОЗВРАЩЕНИЕ
ШЕПОТ
ЗВЕЗДА ВИФЛЕЕМСКАЯ
БЕЛЫЙ ЯЩИК
ШАХ И МАТ
ГУСЬ С ЯБЛОКАМИ
НЕ НУЖНО МЕНЯ ЛЮБИТЬ
    КРАСНЫЙ БЛЮЗ
ЛОЖЬ
МАТЕРИНСТВО
ПАТРИАРШИЕ ПРУДЫ
ПРОЩАНИЕ
ПАУЗА



ВОЗВРАЩЕНИЕ

Странное чувство овладевает мною, когда я пытаюсь вспомнить свой сон - словно сны мои отделены от реальности лишь лëгкой занавеской, и там они бродят как тени в ожидании, когда придëт их час. Но стоит мне тронуть эту полупрозрачную грань, и они устремляются ко мне, толпясь в надежде, что я возьму один из них... Среди них есть слабые, почти невидимые сны, и они чувствуют себя чужими, когда сильные и яркие - "звëздные" - беззастенчиво рвутся в моë сознание, и я, срывая их охапками, уношу с собой...

Так и с литературными текстами - сюжеты стоят у грани, как подсолнухи вдоль дороги, не смея переступить моë воображение, и только смотрят призывно, но я... сторонюсь, особенно, рьяных и готовых лечь на бумагу безо всяких хлопот. Я знаю им цену - в одно разочарование - вслед за всплеском ложного вдохновения...

Мои сюжеты тихи, и не хватают читателя за чувства... И вообще, они предпочитают сидеть дома, и чтобы познакомиться с ними нужно быть вхожим - то есть, не в мой дом, конечно, а в свой собственный - ведь, известно, что читатели делятся на тех у кого дом есть и бездомных: все остальные неравенства иллюзорны. Дом строит каждый сам-себе - для житья-бытья: читатели, на самом деле - вроде улиток, если, конечно, видеть их не распятыми в чужом тексте, а свободными... И вот, чтобы быть вхожим в дом, нужно его построить и стать вхожим - всë просто, как истина...

И тогда сны не станут выживать в одних и тех же постылых страхах и восторгах, тщательно выписанных с натуры, а тексты доверчиво обнажатся, и мысль, сбросив причудливые слова, вернëтся в начало...





ШЕПОТ

Иногда я играю в такую игру. Говорю себе: "Ну вот и Бродвей - как ты хотела", и оглядываюсь с любопытством. Течет разноцветная толпа. Мужчины в костюмах и галстуках. Лица приветливо отстранëнные. Поток предупредительно равнодушен. Стена из пëстрых добротных домов, витрин, столиков - всë так стильно и по-хозяйски, что похоже на убранство гигантской американской кухни..



Я плыву по течению и причаливаю на скамеечку в крохотном сквере из трëх жëлтых акаций. Наблюдаю Бродвей. Счастливы ли эти люди тем, что живут здесь? Можно ли быть счастливым от дыхания, если никогда не приходилось задыхаться…

"Счастливые люди", - говорит по-русски старичок, деликатно присевший на другой конец скамейки: "Прихожу сюда каждый день, и всегда на эту скамейку садится кто-нибудь из России - можно приятно поговорить. Знаете ли, в кафе дороговато, да и редки там наши…"

Странно, я могла бы устроиться где-нибудь под одним из этих приветливых зонтиков, пользуясь своей волшебной свободой. Могла бы подняться на круглое мраморное крыльцо и войти через вращающееся стекло в декоративный кофейный рай. Почему даже в мечтах я не переступаю порог реальных возможностей? Возможностей… - что я знаю о них? И о реальности… Нужно спросить у старичка…

"Сударь…"

"Сударыня?" - охотно отозвался он.

Я зажмурилась от радости, продлевая мгновение ласкающего звука… Как я соскучилась по этому слову, похожему на снег, летящий на фонари опрокинутой площади.

"Метëт - зябко поëжился старичок, поднимая воротник" - порыв ветра сорвал снежную шапку со сфинкса и швырнул еë в низкое небо. Сани неслышно неслись вдоль набережной.

"Сударь, почему Вы заговорили со мной по-русски?" - спросила я.

"Ваше лицо… это невозможно спутать… я много путешествовал: теперь везде бродят люди из России"

"Мы могли бы поужинать." - я распахнула пуховое кружево и сбросила душистый мех на услужливые руки. Мы вошли в круглый зал, обитый голубым атласом. Сели в подобострастные кресла. В зеркалах засуетились тонкие тени. Лакей завис над бокалами.

"Ну, каковы мои возможности?"- улыбнулась я.

"О да, я - свидетель, но без меня… - он едва заметно пожал плечами: "России нужны свидетели. Вы даже в мечтах нуждаетесь в чужом одобрении…"

"Сударь?"

"Как дети… Вы могли бы сейчас сидеть в обществе Баритона или Английской Королевы, а предпочли меня. Вы боитесь неудачных отражений и слишком много философствуете, вот, полюбуйтесь, как суетливы ваши мысли" - мы сидели на облупленной деревянной скамейке в пыльном сквере на исходе лета. Наискосок, у почты, спиной к нам росли гипсовые фигуры пролетарского вида...

"Россия распадается на отражения в беспомощных лицах. Знаете, раньше на Бродвее не было этой скамейки - я точно помню. Да и не могло быть… Вы только посмотрите…"

Действительно, ветхое сооружение из пяти щербатых досок (шестая оторвана) конфузливо прятало под сидение чугунные ноги.

"Вы тащите в себе Россию" - вздыхал старичок - даже в своих мечтах не свободны. Зачем Вам эта скамейка, ведь Вы хотели прогуляться по Бродвею?"

"Но я должна же где-нибудь быть" - шепот сорвался и, покружившись, упал на белый лист.





ЗВЕЗДА ВИФЛЕЕМСКАЯ

Замуж она вышла сразу после монастыря, где воспитывалась.

Знаете, есть такие тихие, не боевые девочки, с глазами, как у ночных зверьков, которые всë норовят в угол забиться и поскулить в подушку… Вечно они плетутся в сторонке и не убегают, а когда их догоняют - стоят, как вкопанные, и смотрят замершими глазами на поднятый кулак - даже стукнуть противно, и приходится кидать камнем. Такие никогда на уроке не поднимают руку, а в столовой сидят над тарелкой до последнего: голову в плечи вберут и рот им не разжать, а как что, так бледнеют и со стула сползают на пол. То есть, пара-тройка таких на заведение и всë: снижаются показатели. Они так и норовят куда-нибудь забиться - за лопухи у забора, где дырочка в доске жëлто-зелëная…



Луг смотрел в дырочку бесконечного дощатого забора и видел тëплый серый глаз в трепещущих ресницах, прильнувший, как доверчивый зверëк, и ласкающий траву, ромашки, синее небо. Ну, в общем, понятно про детство-отрочество.



И замужество было какое-то невнятное - за соседа по коммунальной квартире - немолодого фотографа. В сундуке у него лежали шляпы с перьями, стеклянные бусы, веера, шали - достались от дедушки, который тоже был фотографом и держал костюмы для дам, желающих сделать художественный портрет. И ещë ребëнком она часами перебирала желтоватые кружева и нитки тлеющих под оранжевым абажуром бус.

Фотограф вскоре умер, оставив молодую жену беременной. Она родила, как и жила - в своей комнате - одна: приготовила горячую воду, чистые простыни, бинты… улыбнулась крику ребëнка. Одела мальчика в кружевную рубашечку и атласную ленточку на запястье. Убрала свои волосы ниткой бус, накинула на полнеющую грудь белую шаль. Со светлым лицом взяла на руки младенца.



Они в безмятежности ожидали… Зря взошла звезда - волхвы не пришли…





БЕЛЫЙ ЯЩИК

Если уткнуться носом в траву и приблизить мир на расстояние ресниц, то всë выглядит иначе... Лучше всего это делать весной, когда ненадолго расцветают самые маленькие цветы. Относительно горизонта они невидимы, но по вертикали эти пëстрые существа вступают в диалог со зрачком - один на один - погружаясь в его чëрную глубину и, далее, легко скользя лепестками - в душевную бездонность. Там происходит то тайное, что прорастает вне времени...

Женщина вздохнула и села на каменное крылечко. Воздух был по-весеннему нежен: цвëл лимон и утро было в начале. Она не торопилась. У ног жужжал сиреневый куст розмарина. Время лениво растянулось в дрëме и благодушно позволяло созерцать себя.

Утром по интернету она получила письмо из Нью-Йорка: "Дорогая Анна, посылаю Вам свой текст. Все хвалят, но мне не нравится. Всë у меня складывается как нельзя лучше, но нет счастья, и нет чего-то, без чего теряет смысл всë происходящее".

Эта переписка длилась всю зиму, и в каждом послании возникала некая подробность о снеге, которого не было в Иерусалиме, и Анна, получая очередное письмо, говорила себе что выпал снег.

Она ответила: "Дорогой Андрей! Помните?: "На свете счастья нет, но есть покой и воля…" Должно быть, "счастье" сродни "вдохновению", которое может застать человека, только если он дома. А дом, должно быть, и есть "покой и воля" - единственное, к чему стоит стремиться в этой жизни. Андрей, я давно не ищу счастья, потому что это абсурдное занятие, уводящее от истины, сосредоточенной в пëстрых существах мироздания - куда-то за горизонт..."

Потом Анна сварила себе кофе. Она насыпала в тëмную шахматную фигурку джезвы две ложки кофе, ложку коричневого сахара и слегка прокалила на огне, пока не появился лëгкий запах пожара. Затем залила водой почти до края, чтобы легче было собирать пенки: ведь кофейные пенки и есть самое главное в приготовлении кофе, и их нужно снимать в стаканчик из грубого стекла, пока они, покрыв его дно, не станут взбираться по стенкам. Кофе не должно достичь своих пределов на огне - нужно успеть потушить пламя или лучше поднять сосуд за деревянную ручку вверх - так, чтобы жар устремился вдогонку последним касанием, а потом брызнуть в томно дымящийся аромат несколькими каплями холодной воды.



Анна устроилась на крылечке, опустив босые ноги на плоский белый камень. Первое прикосновение казалось тëплым, но из глубины быстро просочилась прохлада недавней ночи, а за ней - и сырость ушедшей зимы. Анна погладила рукой траву, пропуская колоски между пальцами. Навстречу ей стремительно спускались - с земли, словно с неба - миры: синие, зелëные, жëлтые, красные... Красные были в чëрный горошек и пробирались через непроходимую чащу, раздвигая перепутанные нити своими слабыми лапками. Жëлтые были круглы и пушисты, а синие - изысканны, и всë они простодушно дарили свою прелесть - спокойно и свободно...

Один человек сказал, что если описать устройство часов, как угодно подробно, то это не приблизит к пониманию времени... Пëстрая радуга складывается в белый цвет... или свет... или счастье созерцания пëстрого... или осознания белого?

Анна не знала. Она сидела на низком крылечке, погрузив ноги в траву и опираясь подбородком о сложенные на коленях руки.





ШАХ И МАТ

Настаëт день, когда иллюзии, которые гнала прочь, уходят... совсем. Бога ради, постойте.... немилосердно... вот, я подошла к зеркалу... Передо мной расстилается огромный сумрачный зал, переполненный жаждущими иллюзий... протянула руки и произнесла первые строки:

      "...пустыня в летний полдень...
      угли тлеют в камине замка старого в снегах Лапландии замëрзшей..."

В горячую от зноя ладонь упали первые снежинки. Мохнатые звëздочки таяли, но их становилось всë больше, и вот уже маленькая фигурка на обледеневшей сцене почти не видна...

      "...снег летит в дрожащий жар
      истлевших углей изнемогающей Сахары...".

Лицо потеплело от слëз... розово тяжелеют губы... жар горького изнеможения летит в зал...

      "...вновь дуэль, где жизнь против судьбы....
      и человек себе бросает старую перчатку,
      которая видала лëд и вьюги немыслимых в пустынном зное зим..."

Где-то на галëрке возникла и затихла неловкость - приземистая немолодая женщина пробралась к своему месту и села, сдерживая виноватое дыхание.



Так, старое знакомство... Она без устали, правильно и последовательно строила свою жизнь, но концы связывались с концами, минуя начала, и мужья уходили, а с детьми случались несчастья... Так бывает с новичками в шахматной игре. Они вдруг пронзаются пониманием стремительной победы своих белых в пять ходов и устремляются к цели, на пределе сил удерживая в мысли комбинацию "шаха и мата".

Они поглощены своей игрой и забывают про партнëра... И вдруг атакующая королева взлетает в воздух, и всë пропало - конец... и нужно его связывать с другими концами в мире - предателе.

Она похожа на большую черепаху, спрятавшую в песке ночного пляжа кладку своих яиц. Сосредоточена на цели - очень занята: спешит успеть до восхода солнца вернуться в море. И вот, еë осветили прожектором, и она увидела свои уродливые лапы, страшную тень и перемешенные с песком разбитые яйца. Она силится поднять голову и посмотреть - откуда этот слепящий луч, но панцирь давит шею и виден только ярко-чëрный песок. А потом еë пинком переворачивают навзничь, но и в перевëрнутом зрачке всë та же кашица из песка, перемешанного со слезами. А потом куда-то волокут, и уже ничего не кажется...

Мы сидели с ней однажды на лавочке в каменном дворике у пересохшего фонтана. Она роняла неправдоподобно огромные слëзы и рассказывала, как еë сын сказал: "Я не сторож брату своему". А теперь он бросил школу, и улица утянула его куда-то... и вот, вся кладка погибла...

Я сказала ей тогда: "Вспомни что-нибудь счастливое - яркое, пусть это будет иллюзия, но только... твоя..."; я сказала ей: "Это станет твоим домом - ты сможешь приходить в своë счастливое воспоминание, как домой, чтобы отдохнуть там".

Она подумала и посмотрела на меня - еë взгляд казался отражëнным светом северного сияния, но вот в нëм разгорелся уголëк, словно кто-то подул на тлеющую мысль, и она робко улыбнулась: "Шах... в пять ходов..."- глаза еë вспыхнули надеждой - "и мат"...



На галëрке робко кашлянули, огромный зал, затаив дыхание, смотрел на обледенелую пустыню и пылающий лëд подмостков.





ГУСЬ С ЯБЛОКАМИ

Все несчастья от сознания, что ты несчастлив. Пока живëшь, не задумываясь, и тянешь лямку изо дня в день, то и нет особой грусти - не отпеваешь себя, не плачешь во вселенскую жилетку…

Западня какая-то - в осознании себя… Если живëшь одним днëм, не задумываясь, так непременно угодишь в беду, которую не рассмотрел в трëх шагах, а начнëшь задумываться - не станет сил день пережить, не то, что жизнь. Вот и приходится играть с самим собой в прятки, мол, знать ничего не знаю и понимать не хочу… разве что… самую малость… подглядеть - так смотрят дети страшное кино: лицо руками закроют, а в щелочку между пальцами подглядывают… А в щелочке - такая жуть: годы нелепостей, недоразумений, напрасных усилий, ошибок… ошибок… - и это ещë если человек хороший, а если плохой - подлости, ложь, предательства… Как на это смотреть?

Если бесстыжими глазами, то тогда я не знаю… А если с покаянием, то это нужно всë с начала начинать и… в спасение верить…. А кто теперь верит? И где силы взять, чтобы с начала, когда уже всë накатано: день-день, день-день… окей-окей…

У одних "окей" похож на выдох, а у других - на вдох, словно с запозданием и вопреки. То есть, у первых выходит здорово и естественно: вдох всей грудью и на выдохе - окей… - лëгкое дыхание. А у других счастье их какое-то надсадное, с хриплым свистом, что ли, - как глоток "не в то горло".



Один человек сказал, что предупреждает грусть-тоску специально припасенной на этот случай суетой - мишурой: только чувствует, как подкатывает сомнение - хлоп! - открывает записную книжку с дежурным списком и активно начинает штопать прореху в своëм счастье. Но по всему видно, что он не верит - не верит в своë о-кей: что-то не хватает.. или в излишке… То есть, он не глуп - не настолько, что бы не видеть фальши, но терпит - терпит насилие, что учиняет сам над собой: над своим умом, своей душой. Он запихивает в себя через силу своë "окей", как штопают рождественского гуся. Беднягу подвешивают в сетке за пару недель до застолья и штопают - кормят насильно кукурузой, разбухшей в воде. Страдалец пытается увернуться, но куда там: хватают за клюв, открывают его и запихивают зëрна, пока горло не задëргается в глотательных судорогах. А потом подают его на стол с яблоками… и пожеланиями аппетита и прочего счастья… И если за столом ребëнок из домашних спросит вдруг, а не тот ли это гусь… знакомый? - то соврут, отводя глаза… А мальчик не поверит, заплачет, пожалуй, и не станет есть… А потом пройдут годы, душа очерствеет, станет ему… вкусно…





НЕ НУЖНО МЕНЯ ЛЮБИТЬ

Послезавтра судный день. Третий день телефон не звонит и, думаю, не случилось ли что... Тревога, тревога… Всë длится этот отвратительный детектив, в котором все роли были известны заранее: кто будет злодеем, кто жертвой... Неужели выпадет новый виток марафона? Нет более сил, Господи. Почему молчит телефон? Неужели придëтся платить за каждую ошибку, за каждую слабость полной мерой?

Тихо и нудно ноет душа… Читаю Монтеня, читаю Толстого… Запад и Восток, вернее, Россия. Монтень занят собой, Толстой - Россией: его мысль преследует истину, как ослеплëнный циклоп - Одиссея… И результат похож: хитроумный народ обманул веру графа в том, что владеет особой: "русской" идеей, но и граф так подучил свой народ, что он - бедный - всë никак не найдëт родную Итаку…

Толстой говорит о жертвах, о любви к ближнему: "Как достичь всеобщего блага? - все должны жить не для себя, а для других, и выйдет, что каждый получит благо от всех" - и что-то в этом роде благостно-безумное, что Монтеню бы и в голову не пришло…

Толстой говорит о бескорыстной любви - о чëм он? О том, что некто, полагая, что без корысти, то есть, даром - бездарно? …не ожидая ответа - безответственно(?) обрушивает на иные души свои помыслы, энергию, чувства, называя это любовью и, может быть, разрушая неведомые ему - иные - миры…

Но... как же, без корысти, если... взамен требует бесценное - любви(!) - души человеческой - да не одной, а всех сразу? Как же не корысть - безмерная? Да это же разбой в Святая Святых! Душа моя Богу принадлежит…. Да и с чего мне любить графа - за его "скромность, что паче гордости"? Сократ сказал одному философу, щеголяющему в рубище: "Сквозь дыры в твоëм плаще видно твоë тщеславие". Воистину граф "прост" - опростился простотой, да только той, что "хуже воровства"...

Тревожно... Надоело жить тревогой. Душа изболелась. Милый компьютер, хоть ты меня пожалей. Милый, милый компьютер, пожалей меня, пожалуйста. Нет сил справляться с неустроенностью, зависимостью. Монтень говорит, что если жизнь не мила, то лучше освободиться от неë. Но как освободиться, если завязана судьбами и всей своей жизнью с другими людьми, которых полюбила… Вот, перестану сидеть у телефона и возникнет пустота - некому будет незвонить… Господи! Я не прошу любви, а только равнодушия к себе... Пожалуйста, не нужно меня любить.





КРАСНЫЙ БЛЮЗ

Всë рушилось совсем не так, как мечталось. Никто не завоëвывал, и страшный бунтующий Мужик не пëр на Столицу. Всë исходило летально, технологично. Скудели, казавшиеся прежде бездонными, источники, тускнела палитра, следствия теряли причины, надежда впадала в детство и улыбалась бурному росту чужеродной плоти. Она называлась "новой" и привязывалась к старым именам собственным, как прилагательное.

Новое было беспредельно... по-мезозойски дико. Но подслеповатые глаза ловили жизнь как движение, а "оно" двигалось, казалось энергией под угасающими светилами теряющего силу созвездия..

Покаяние не случилось и было преступлено... Маятник дрогнул и полетел в иные пределы. Молитвы рождались не из мыслей, а из протянутых пустых ладоней и блуждали привидениями в руинах. Мир разминался, как ком старого пластилина в рассеянной руке: в безобразном шаре не угадывались прежние воплощения, а будущие казались обречëнными на усталость замысла и плоти.

Одни видели в происходящем конец света или межсезонье, перебирали сундуки с воспоминаниями, примеряли предчувствия грядущих природ - не суетились, принимая конец ли... начало... как данность листопада, стремясь к невесомости - в равнодушии бесконечно большего. Другие пытались бежать в страхе потерять плоскую меру, и это был бег по замкнутому кругу среди утерявших сущность нераскаянных прилагательных.

Эмиграция стала статичной, а одиночество превратилось в поэтическую метафору. Так, если бы, однажды, романтическое небесное светило свалилось на землю лавиной серых камней и пыли, кто испытал бы благодарность за постоянство прошлых полнолуний? Ностальгия казалась пошлостью: банальный сюжет о плаче по утерянной иллюзии - эмоциональное обжорство вызывало опасение и брезгливость.

У знаний, как и всегда, был вкус печали, враждебный слабым душам, и они отказывались быть, по инерции продолжая смешивать причины и следствия в хмельной коктейль, но ампутированная печаль всë равно тревожила в непогоду, выгоняя ноющие души вон из их судеб в усиливающуюся бессвязность.

Брошенные судьбы слепо носились в стихии, всë разрушая и множа Хаос. Кристалл мироздания светился полно, но оси его структур бессильно плавали, как стрелки размагниченного компаса...





ЛОЖЬ

"Меня нужно брать на опыты" - сказала устало - "Знаешь, вместе с фальшивым звуком мне подаëтся... болеутоляющее, что ли... - чтобы можно было пережить ложь: и я погружаюсь в полусон, а она теряет силу и не бьëт, как прежде..."

Он молчал, не зная, что ответить, понимая, что его слова, ещë звучащие в воздухе... лежат теперь бездарной грудой: десятком черепков, казавшихся, мгновение тому, затейливой и значительной вещицей. А женщина, для которой он говорил их, переместилась вдаль, уйдя в своë занятие - она складывала на его колене букет из маленьких - величиной с булавочную головку - пëстрых цветов. Он никогда не замечал прежде, что у самой земли - у подножий серых камушков, скрытых травой, - живут эти изящные создания...

"Знаешь"- она заглянула ему в глаза, словно вернувшись издалека: "раньше я жила... в одном присутствии... что ли... не знаю, как это можно объяснить... - сосредотачивалась в той точке, где слышала своë имя - пыталась понять... на приделе сил, и когда осознавала, что меня позвали для бессмыслия - фальшивого звука..." - пожала плечами, улыбнулась: "А потом я научилась не верить - рассеиваться..."

"Где ты была сейчас?"- спросил он и ощутил растущее беспокойство - на его колене, обтянутом белой тканью, сплелись в виньетку идеальные цвета - жëлтый, синий, красный, зелëный, словно радуга изменила свой путь, чтобы миновать повисшую в воздухе ложь...

Она улыбнулась: "Вот, собирала цветы - там таких много..."

Помолчали в короткой полуденной тени.

Спросил безнадежно: "Где ты была?"

Пожала плечом: "У себя..."

"А мне можно с тобой?"

"Нет"- покачала головой: " как нам тогда разминуться?"





МАТЕРИНСТВО

"Прости, мама, но я не могу ответить тебе тем же... Я чувствую... верю, что прохожу мимо чего-то, возможно, великого... но не могу ответить... "

"Но я прошу не для себя. Малыш, ты должен не мне - себе. Отпусти меня... восвояси... "

"Я не держу тебя."

"Держишь - ты держишь меня мëртвой хватко. Вот именно - судорожно, и не замечаешь этого... "

"Чем я держу тебя? "

"Тем, что не держишь себя - ты не ведëшь себя... по жизни своей - тебя ведут все кому ни лень, а я, не смея отвернуться, должна следить, вмешиваться, и я устала - невыносимо устала жить в твоей жизни. Ради бога, возьми себя в руки - отпусти меня или... или я возненавижу - ты возненавидишь... Господи, прости... "

"Я не возненавижу тебя. Что ты хочешь? Скажи, я сделаю."

"Я хочу... я хочу... я хочу быть в своей жизни - уйти к себе... Прости, ты спрашивал не об этом... Ты... - ты должен быть в своей жизни - сам! Ну как мне тебе ещë объяснить, бедный мой... Я похожа на безумную? "

"Немного, вроде тени отца Гамлета... "

"Господи, ненавижу себя - клоун рыжий... со сломанным заводом…"

"Ну, мама, уж завод-то у тебя в порядке. "

"Знаешь, однажды когда я работала на заводе... вдруг, испугалась, что меня уже нет... Понимаешь - нет совсем... Что я - давно уже не я... И тогда я пошла в единственное место, где можно было закрыть за собой дверь - в туалет: метровый грязный кубик... Расстегнула платье и стала трогать - водить пальцем по плечам, груди, удивляясь их гладкости и теплу... в этом железобетонном аду... "

"Да, у тебя была трудная жизнь. Я знаю, мама, я хочу пожалеть тебя, но не могу. Я пробовал, мама, но не могу - не знаю, почему - наверное, я бесчувственный - бесчувственная скотина, мама; я - злодей, и у меня каменное сердце, мама... "

"Бедный мой, знаешь, однажды, когда ты был маленький - лет пяти - ты подошел к играющим мальчикам, что постарше, долго смотрел, придвигаясь всë ближе, пока они не прогнали тебя, и тогда ты вернулся ко мне и сказал: "Они пригласили меня прийти завтра."

"Я помню."

"Неужели? "

"Ну да, ты мне уже рассказывала... "

"Я? "

"Ну да... "

"А однажды всю ночь буянили соседи, а утром мне нужно было встать рано-рано... "

"Ну да, и ты пошла к соседям просить тишины, и пьяный хам заорал на тебя, что, мол, ты у меня будешь белугой реветь, и тебя почему-то потрясло, именно, что "белугой" - ты рассказывала уже два раза - я уже пытался жалеть тебя, мама... два раза... "

"Но я не рассказывала, как утром одела всë самое лучшее, что было у меня - чëрное кружевное бельë и минут пять мы с отражением в зеркале молчали, пытаясь совместиться… Понимаешь, сынок, я пыталась собрать себя - изгоняла из своей жизни ревущую белугу, в которую пытались превратить меня той ночью... Знаешь, лестница грязного подъезда и я бегу-бегу, задыхаясь, куда-то - и это не сон, потому что спать мне не дали - бегу, превращаясь в ревущую белугу, обрастая чëрной чешуëй: холодная тяжелая рыба - чужая жизнь… Я не могла так больше, понимаешь - это слишком... "

"Не плачь, мама... "

"Хорошо, но я... не могла прекратить этот бег... Вот, одела чëрное кружево, чтобы обозначить себя - проверить, есть ли я ещë, могу ли.. зайти к тебе - маленькому, не испугав, ты не помнишь меня? "

"Нет, я не помню тебя: только фото и твои рассказы... Мне кажется, что меня нет, мама, иногда мне кажется, что я живу не в своей жизни, а в твоей... Отпусти меня - я боюсь, что мы возненавидим… Наверное, вы трагическое поколение, мама, но нет сил сочувствовать - переживать вашу жизнь… вместо своей… Вы видите в нас свой эпилог - это жестоко, мама! Нужно было жить свою жизнь - быть в своей жизни самому, а не "для детей" - не плодить грешников…чтобы было кому лгать…"

"Прости, мой мальчик…"

"Прости, мама…"





ПАТРИАРШИЕ ПРУДЫ

Вчера звонил сын... Окончился Судный день и опять возник гул близкого шоссе. Есть не хотелось: приправы из тысячелетних эмоций лишили этот день звуков и вкуса...



Однажды в середине эмигрантского марафона я увязла в луже: настоящей, непролазной, огромной, слившейся с небесами - такие бывают зимой на новостройках Иерусалима. Уже стемнело, и вокруг было черно. Руки оттягивали базарные мешки с индюшиными крыльями и мятой хурмой. Двойные чешские боты давно зачерпнули стихию. Окоченевший палец цеплялся за вывернутый зонтик. В шелест дождевых струй вплетался частый стук градин. Говорят, что "тяжело - не значит плохо". Увы, до определëнного предела...

Я с вызовом посмотрела в небеса и они отозвались громом и молнией, осветившей берега моей лужи, скелеты брошенных машин и меня, какой я буду будущим летом, когда хурму в прорванном пакете и моë лицо склюют вороны, мы с лужей высохнем, и всë покроется цементной пылью от соседнего заводика, и только обрывки японского зонтика и русской шали будут суетиться на ветру.

Возникло последнее, видимо, воспоминание, как неуклюже прыгала вслед за уходившим автобусом и вдруг обмерла, увидав перекошенным взглядом женщину... Она была в зелëном - простом, милом, уютном, лëгком, тëплом, изящном... К ней подкатил, ласкаясь и стеля под ноги ступеньки, ручной автобус, а я осталась… И, вот, теперь пожинаю бурю...

Однажды, там, в прошлой жизни я уже встречалась с этой женщиной... В Москве, в ранний советский период жила такая гражданка. Было ей около тридцати - красивая, изящная, грустная. Вокруг кипела обычная примитивная жизнь. Люди добывали жильë, одежду, пищу, отбиваясь на ходу. Одним от такой жизни было тошно, другие входили в азарт и увлекались ею, а третьи просто ничего другого не знали и не задумывались ни о чëм. Гражданка жила отстранено, устроено, замужем. Выпала ей доля быть любимой женой совершенно нормального, хорошо зарабатывающего мужчины. Была у неë и домработница - простодушная деревенская красавица. Таких уж теперь нет, а тогда было много. Тогда ОНИ были беженцами - возносились, а теперь, мы…

Гражданка могла даже позволить себе купить цветы по сезону, и, вот, тогда я и увидела еë в первый раз. Я как раз висела на подножке падающего на меня автобуса и вдавливала в него хлебным батоном своего расплющенного сына. А она шла мимо по тротуару с букетиком тревожно пахнущей мимозы. Мимо штурмов, жертв, устремлений. Шла с печальным лицом, и мне показалось, что я узнала еë... Но тут на спину с лязгом обрушилась дверь, задавленно пискнул сын, и меня увезли тогда…

Может быть, обладателю космических глаз моя жизнь, особенно в еë последней части - "вознесение" - и кажется прекрасной... Вполне возможно, что именно эпизод в луже особо силëн и от него возникают космические гармонии редких достоинств, но, право же, не стало сил: не могу и не могу больше - даже под угрозой того, что никогда на московских улицах не запахнет мимозой... Всë, довольно с меня. И, рванувшись вверх, я свободно полетела к грохочущим и сверкающим небесам. Трагическая фигурка в мокром стремительно провалилась вниз - тряпичный клоун, уроненный в блюдце с остывшим чаем....

Мимо неслись освещëнные окна и... в одном из них я увидела сына, озабоченно взглянувшего на часы. Господи, мне давно пора быть дома. Пора ужинать, готовить суп на завтра... с фасолью... Господи, он давно ждëт, пока я тут... бог знает чем занимаюсь... Душа моя согрелась любовью, и мельком взглянув в бесстыжие космические глаза, я понеслась назад к брошенному в грязи телу, продолжающему цепляться окоченевшими пальцами за сумки.



Сын звонил из Иерусалима. Вчера, в Судный день, он долго бродил по университетскому парку. Под синими в сосновых лапах небесами белели здания учебных корпусов и библиотек. Устроившись на скамейке в глубокой тени, мой мальчик читал роман из московской жизни… Таинственно собирались в манящий шепот слова: "патриаршие пруды"... Тревожило забвение детства. Тамошние небеса светлели окошком с ситцевыми занавесками, мягко светилось северное солнышко... и вот, пожалуй, всë... Ширма воспоминаний стремительно сворачивалась, открывая панораму Вечного города - безжалостного, милосердного, знакомого до узнавания лиц...

У подножия университетского холма - ниже ботанического сада - есть пруд. В нëм плавают утки и, выбираясь из воды, бродят между столиками маленького кафе и клянчат кусочки лепëшек. Сюда спускаются выпить кофе, лимонад со льдом и опять поднимаются в шумный, горячий город.





ПРОЩАНИЕ

"Я не хочу, чтобы меня так хоронили, слышите? Все слышали?" - Галя пятилась по коридору, гоня себе под ноги мыльную воду с вялыми цветочными обрывками...

"А как ты хочешь?" - спросил сын.

"Как я хочу - не важно: ты так не сумеешь с твоими тройками... Но заколотить меня крышкой немедленно, как только я испущу дух, и не выставлять в этом кошмарном шоу, прошу тебя..."

"Хорошо, мам... не беспокойся, чего ещë тебе?"

"Ещë вынеси мусорное ведро и эту коробку... Где твой отец?"



Церемония была позади, но Галя уже знала, что эти похороны не отпустят еë - слишком идеальным было безобразие всего происшедшего, и она знала, что дальнейшая еë жизнь потечëт в изменëнном русле, огибая этот день.



Ветхая тëтушка обосновалась в проëме двери и, подобно греческому хору, тянула рефреном: "Какие красивые похороны, какие хорошие дети, как всë было красиво..."

Тëтушка тоскливо соображала, что ей самой-то не придëтся покрасоваться в приличном обществе, как сестре, которая всегда-то была удачливей... Ах, как всë было красиво: гроб в красном сатине... вокруг родственники и сотрудники... и дама - солидная такая, крупная, голос зычный - так, что тëтушка всë слышала - ах, как красиво говорила: "непоправимая утрата, горе подкосило... вечная память в сердцах"... Говорят, что обошлась вместе с оркестром в тысячу - дорого, конечно, но ведь и похороны... раз в жизни бывают...

Еë собственная дочь была шумной стервой, вернее, "стерва" предполагает некий, хоть и "задний", но ум, а тут было простодушие - то самое, что хуже любого воровства, когда вор... ну просто не понимает, что он вор...

Так, однажды, по телевизору показывали интервью с одним убийцей - кроткое, интеллигентное лицо в круглых очках - убил таксиста. Журналист почему-то давил на то, что таксист был многодетным, как будто, если бы он был бездетным, то и нет проблем - пакостливый способ улизнуть от сути к чувствительным подробностям... Ну и вот, этот малый когда-то в детстве не наигрался в пинг-понг, и осталась у него романтическая мечта о пингпонговском счастье. Но сам-то он - годам к тридцати - уже потерял былую резвость, так что осталось ему только осчастливить кого-нибудь, ну и самому, может, - со вторых рук - словить подачку-другую счастья... И вот, наш смертник убивает таксиста, забирает у него выручку и идëт в спорт-магазин покупать сетку, ракетки и мячики, где его ловят и спрашивают, мол, не понял? А он отвечает, что хотел осчастливить соседских детей и потому невиновен...

Так вот и тëтушкина дочка - простодушная - чего хочет, то и делает, и дурного не помышляет, потому что, вообще ничего не помышляет - от природы, что ли... Так что, конечно, если она не захочет, то и не выложит тысячу рублей, но, с другой стороны... может и захотеть... устроила же она себе свадьбу в ресторане "Интурист"...



Должно быть, в каждой судьбе есть свой ландшафт - места прекрасные: горы, покрытые лесом с ручьями, устремляющимися в цветущие долины… и безобразные: зыбучие пески, болота с ядовитыми туманами и колючей проволокой, торчащей из бетонных обломков... Ландшафт этот меняется всю жизнь - экологические катастрофы, или, напротив - вдруг - прорастает, Бог знает откуда, разнотравье, как в четвëртый, кажется, день творенья, и в центре, конечно, дерево с райскими яблочками.. Отведать его или нет…



Галя смотрела, как в ведро льëтся вода...

Райские яблочки терпки на вкус, но варенье из них превосходное. Нужно только правильно приготовить: наколоть немного и бросить в кипящий сироп, но не варить, а дать настояться несколько часов, а потом выбрать аккуратно - один за одним - и опять кипятить сироп до сахарных пузырей, затем ссыпать туда потяжелевшие уже яблочки - так раз пять или шесть, пока не станут они медового цвета... Ах, такое варенье с янтарным чаем осенью, когда моросит холодный дождь, а из синей чашки выглядывает оранжевый абажур...



"Господи!" - из горла склонившейся над ведром женщины вырвались спасительные рыдания - впервые за этот безумный день: "Господи, подай ощутить твою осень..."



Серëжа вышел с мусорным ведром. Конечно, мама увидела его кривую улыбку, когда эта жуткая тëтка с оранжевой башкой выступала... над бабушкой... - мама сделала страшные глаза... Но Серëжа, как будто, точно... увидел в глубине маминых глаз - тоже - судорогу смеха - того, что исказил и его губы... или это было отражение? А потом мамины глаза сделались из страшных... умоляющими... и всë успокоилось... Оранжевая башка оказалась бликом полуденного солнца, а он, бабушка и мама неподвижно стояли в центре пыльной площадки, окружëнной тополями...

"Мама, прости, ты так просила" - сказала Галя.

Бабушка пожала плечами: "Да, спасибо, и вы простите - я не знала... Теперь всë выглядит иначе... Ну да ладно, не всë ли равно - теперь, когда... ты, я, Серëжка... сумели проститься..."





ПАУЗА

Пошлая пьеса, как еë не ставь. Тема исчерпана - вывернута на изнанку и висит, как дырявый карман с прилипшими табачными крошками. Я ловлю себя на том, что мне досаден любой шум: аплодисменты ли, свист. Пожалуй, самое прекрасное, что знаю - тишина. В нëй есть живая мысль, ещë не воплотившаяся в кривляющиеся маски. Реальность сосредоточена в паузах.

Пожалуй, мне ближе диалог из пауз. Это могла бы быть гениальная пьеса…

Декораций нет - нет бесчисленных пар спасающихся от творца творений… ну разве, пожалуй, пони - маленькая добрая лошадка с рыжей гривкой - не хищная. Его можно кормить овсяными хлопьями, переживая любовь и нежность, которых хватило бы для всего мироздания... И вот, выходит человек и молча кормит пони, а тот деликатно ест, вздрагивает атласной шкуркой, помахивает хвостом, прикрывает от удовольствия глаза, и всем видно, как счастливы эти двое и как это… по-настоящему - так, что даже не завидно. Форма так проста, что излишество само собой опадает с еë совершенства, и душе открывается суть - возникают покой и ясность, ради которых и стоит в театр ходить.

Посозерцали, помолчали, отдохнули от зависти и суеты, душу подлечили и вернулись в свою самодеятельность - домашние водевили и трагедии с хорами из цыган, переодетых в греки, и наоборот.

Там крутят одну и ту же пластинку и оглушительно вопят под неë: "Парижские каштаны жаренные - два су… невинность непродажная - всего одно колечко… любовь, любовь до гроба, попробуйте, свежая… цивилизация, господа, импортная… улыбки, десять штук в упаковке … держите вора - украл моë вдохновение - держите… скандальные мемуары: "Образ Авеля в лирике Каина"… отдай мою пудру, скотина… йоги - йоги - ничего не берут в голову… папаши и мамаши, налетайте - стакан воды перед смертью… вещи в себе, подержанные… вундеркинды - родительское утешение… "

Ну, вот... А раз в месяц или в полгода (у кого как получается)… пауза…

Женщина жарит каштаны… ноябрьский ветер обрывает и уносит искры огня… жаровня едва дышит... смеркается, покупателей, похоже, больше не будет. Ещë посидеть… или идти - всë равно… На пластинке записана тишина - в гениальных пьесах всë понятно: зритель сам не однажды помешивал стынущие каштаны, напрасно ожидал, прячась от ноябрьского ветра…

1998-2001гг.  




© Татьяна Ахтман, 1998-2017.
© Иллюстрация автора, 2005-2017.
© Сетевая Словесность, 1999-2017.






 
 


НОВИНКИ "СЕТЕВОЙ СЛОВЕСНОСТИ"
Айдар Сахибзадинов: Апрель - не весна: и Пепел. Рассказы [И вспоминается лето, дитя-старушка, вечера на веранде - то нескончаемое знойное лето, с множеством гостей, с философскими ночами под трели соловьев -...] Галина Грановская: Пространство интернета [Если кто-то может зарабатывать в интернете, то смогу и я!] Александр М. Кобринский: Провинциальная эпопея: и Фантомная реальность. Короткие пьесы [Но ты сейчас не в яви и не во сне. Ты фантом этого миража... ("Фантомная реальность")] Алексей Ланцов: В поисках страны Калевалы (К столетию финской независимости) [Что же касается страны Калевалы, то в нее - плод своего воображения - Лённрот заставил поверить других...] Виктор Мостовой: Время споткнулось о стрелку часов [И словом осечься на вздохе, / И складку согнать меж бровей, / И рыжие видеть сполохи / Подсолнуховых полей...] Никита Титаренко (1993-2016): Стихотворения [Я молюсь за живых, за своих: Anno Domini, - / Завалив этот город чужой стеклотарами. / Да, мы можем остаться почти что бездомными, / Но всегда пребудем...] Сергей Баталов: В присутствии красоты... [Мы стали отвыкать от таких стихов: эмоциональных, задиристых, откровенных...] Вещество времени в стихах Владимира Попова [К литературному вечеру Владимира Попова в клубе "Стихотворный бегемот" (Малаховка, Московская обл., февраль 2017 г.)] Виталий Бурик: Стихотворения [Случилась жизнь. Случайно, словно в кости, / Играет кто-то очень одарённый, / Поднаторевший лишь в одном искусстве - / Разбрасывать случайные дары...] Александр Белых: Сакура цветёт сурово [Средь шума городского / Сакура цветёт сурово, / Внимая музыке военной...]
Словесность