Словесность 


Текущая рецензия

О колонке
Обсуждение
Все рецензии


Вся ответственность за прочитанное лежит на самих Читателях!


Наша кнопка:
Колонка Читателя
HTML-код


   
Новые публикации
"Сетевой Словесности":
   
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности"
Михаил Бриф. Избыток света. Стихи
Глеб Осипов. Телеграмма. Стихи
Чёрный Георг. Сны второй половины ночи. Стихи
Владимир Гржонко. Три рассказа.
Семён Каминский. Ты сказала... Рассказ
Владислав Кураш. Серебряная пуля. Рассказ
Яков Каунатор. Когда ж трубач отбой сыграет? Эссе
Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод. Рецензия
Белла Верникова. Предисловие к книге "Немодная сторона улицы".


ПРОЕКТЫ
"Сетевой Словесности"

Редакционный портфель Devotion

[16 января]  
    Юлия Мишанина: учиться обретать.
      сегодня сидит нахохлившись  с возом да на распутье
      гадает на постмодерне  с колядками и постом
      не может определиться какое же время суток
      светлее и мудренее и пламеннее мотор

      не в силах найти отличий  блефуску от лилипутии
      плутая в нонконформизме  ведется на каждый вброс
      кается причащается борщом и кошерной путинкой  
      прабабка в подкорке молится рубинам кремлевских звезд
    А также: Владимир Смирнов: music - postmemory.






КОЛОНКА ЧИТАТЕЛЯ
ЧИТАЕМ:  Алексей Сомов. Меч самурая



Борис Ковальский

Нас не догонят!

Впервые опубликовано на сайте www.litkon.com


Да простит меня автор, но, пока я читал рассказ, в голове вертелось: "Нас не догонят! Not goanna get us!". А потому начну с отступления и буду говорить о "Тату". Почему так нравится тинэйджерам этот дуэт? Ну да, много уже рассуждали об откровенно показанной подростковой сексуальности, о "табуированной" лесбийской любви и т. д. Однако дело, думаю, не только в этом. Продюсер "Тату" Иван Шаповалов не зря специализировался в институте на изучении подростковой психологии и психиатрии. Он неплохо осведомлен о тайных желаниях тинэйджеров. А потому весьма успешно занимается визуализацией архетипических образов бессознательного.

Каждый клип строится вокруг одного-двух емких символов: стена (что характерно, сетчатая, прозрачная стена) и дождь в "Я сошла с ума"; грузовик, несущийся на большой скорости, зимняя дорога в "Нас не догонят"; карусель и взрыв в композиции "Полчаса"; сексуальный акт в "Простых движеньях". Точная подростковая символика. Тут и конфликт со взрослыми, и прощание с детством, и бегство от мира, и эротические фантазии. Как сказал бы, наверное, Джон Кавелти, клипы "Тату" - яркий пример "формульности", работы с устойчивыми, "базовыми моделями" сознания.

Однако те же самые "базовые модели" эксплуатируют и творцы "высокого" искусства. Только способы эксплуатации здесь иные. Вернее - иная направленность работы. Создатель клипа или pulp fiction выбирает и разрабатывает уже готовый, оформившийся образ. К примеру, у Стивена Кинга это кладбище ("Хладбище домашних любимцев"), библиотека, злой полицейский ("Полицейский из библиотеки"), вчерашний день и полет на самолете ("Лангольеры"), инопланетяне ("Я - дверной проем"), туман, эпидемия, старое оружие и т. п. Практически всегда в самом начале действия мы узнаем, о каком из архетипических образов пойдет речь, а дальше автор лишь "разворачивает", конкретизирует и овеществляет знакомую читателю символику.

"Высокая" литература, как правило, движется в обратном направлении. От обыденного, профанного - к символическому, сакральному. Писатель постоянно пребывает в поиске. Он пытается разглядеть типическое и архетипическое в банальном и частном. Автор (особенно автор реалистического толка) вообще зачастую не говорит о символах. Символика оказывается заключенной в деталях, и/или произведение в целом начинает восприниматься как символическое.

Именно таким путем идет, на мой взгляд, Алексей Сомов. Главный смыслообразующий образ рассказа он вводит исподволь, предельно аккуратно, как пьяную байку: "Айвар, послушай, - перебивает Женька, - вполне реальный случай. Тема такая: Дальний Восток, двадцатые годы, грабь награбленное и прочее. Значит, один тип присмотрел себе самурайский меч тринадцатого, что ли, столетия - чистая сталь, инкрустации, рукоятка из слоновой кости вся в рубинах и топазах. Бог знает, какому японскому городовому он принадлежал, но факт, что наш приятель его зажилил и повесил в чулане. И вот спустя две войны - Диночка, минутку терпения - товарищ председатель колхоза, как нажрется самогонки, хвать меч и давай рубить в щепки свое добро. Понятное дело, его старухе это надоело, и - все знают, что такое деревенский гальюн, да? Две гнилых доски, посередине дыра. Так вот старушка снимает меч с гвоздя и опускает в эту клоаку, - Женька непередаваемо делает губами, - только его и видели". Подлинный, символический смысл этой байки станет ясен потом, постфактум, когда прочитанная до конца история соберется в цельную картину.

Сомов вообще очень уважительно относится к читателю. Автор никогда не позволяет себе делать упреждающих жестов: "Внимание! Сейчас я вам скажу нечто важное и значимое! Не пропустите!". Напротив, даже принципиально важные и откровенно высказанные мысли как бы затушевываются, вплетаясь в ткань бессмысленного трепа: "Знаешь, мне тебя жаль. Ты - как бы это сказать, чтобы тебя не обидеть - достойна лучшего". "Да пошел ты", - Динка делает вид, что хочет уйти, но Женька берет еще два по сто и пирожок с рисом. "Ты на что намекаешь? И кто этот лучший? Уж не ---". "Да нет, ты не поняла. Мне вообще жаль всех, нас всех. Мы все достойны чего-то лучшего". "Жалость - это стремно", - цитирует Динка Айвара. "Ну да... ". Именно поэтому рассказ Алексея Сомова (как хорошую литературу вообще) можно перечитывать, заново открывая упрятанные в тексте смыслы.

Так неожиданно всплывает отнюдь не случайный образ Желтой дороги, ведущей в Изумрудный город: "Бармены не пьют, ты понял, а если нет, то шагай отсюда по желтой кирпичной дороге". Так обращаешь внимание на то, что герои рассказа постоянно пребывают в движении. Словно путешествуют по зачумленному пространству в тщетной попытке отыскать ту самую Желтую дорогу, которая умчала бы их подальше или приподняла над реальностью. Но проблема в том, что Айвар и Динка уже находятся в Изумрудном городе, они здесь родились. В городе праздном и празднующем. Только нет у героев специальных очков, чтобы раскрасить реальность. Айвар и Динка (а вместе с ними и читатель) видят изнанку Изумрудного города.

И выхода из него нет. Можно сто раз пересаживаться с маршрутки на маршрутку, с автобуса на автобус, но все они идут по кругу. Не зря начинается рассказ маршруткой и маршруткой же заканчивается. Круговое движение подминает и перемалывает, как мясорубка. Можно попытаться уйти отсюда посредством наркотиков, но это заведомо обреченный путь. Все равно окажешься на месте аквариумной рыбки: "Брызги стекла, окончательный побег из прозрачной темницы, мокрый всхлип чешуйчатой плоти под чьей-то равнодушной ногой... ".

Даже любовь не спасает в Изумрудном городе. На некоторое время позволяет отгородиться, но не спасает. Чтобы отыскать выход, нужно сначала определить цель. У Элли, путешествовавшей по Желтой дороге, была ясная цель. Айвару и Динке идти, по большому счету, просто некуда.

Герои "Меча самурая" - в некотором смысле, идеальная пара, Воин и Любовница. Пара, известная с античных времен (можно вспомнить хотя бы Одиссея и Пенелопу). Предназначение Воина - путешествовать, совершать подвиги, брать то, что принадлежит ему по праву. Предназначение Любовницы - отдаваться, ждать, рожать и воспитывать детей. Но Изумрудному городу не нужны Воины, не нужны одинокие волки и самураи, ему достаточно верных псов, поддерживающих неизменную круговерть. Изумрудному городу не нужны и преданные Любовницы. Потому образ матери в рассказе двоится, он получается желанно-карикатурным: "А напротив нас уселась молодая мамашка с годовалым чадом, раскормленная, тупо-счастливая, уверенная в своей правоте и значимости, как ни сверли ее Айвар стальным взглядом, ни за что не уберет пустых глаз, корова. И ребенок - раскормленный, взопревший, тупо-счастливый; бляха муха, эти маленькие засранцы и пукают-то так, будто из попы вылетают бабочки-капустницы, и я не могу удержаться, чтобы не толкнуть тебя в безучастный бок: смотри, какой малыш, хотя это вовсе и малышка". Изумрудный город слишком погряз в обыденном. Сталь утонула в дерьме.

Впрочем, все, о чем я писал выше - лишь одна из возможных трактовок. Сила рассказа Алексея Сомова в том, что интерпретаций может быть много. В отличие от клипмейкера "Тату", автор "Меча самурая" не навязывает читателю (зрителю) однозначных выводов. Сомов использует вроде бы давным-давно известные составляющие: любовь, секс, насилие, наркотики, смерть. Все эти темы затрагивались не единожды и не дважды, а тысячи раз. И тем не менее, рассказ не кажется вторичным. Именно потому, что "Меч самурая" - очень емкий, неоднозначный текст.

Сомову одинаково удалось избежать как открытой публицистичности ("Ах, в какое кошмарное время мы живем! Ой, как несчастны наши дитяти!"), так и спекулятивной знаковости (в духу "Нас не догонят"). Алексей Сомов работает в лучших традициях реалистической школы. Рассказывая частную историю, он позволяет читателю увидеть нечто большее - экзистенциальное в банальном, глубокий архетипический символизм, скрытый под грязным тряпьем обыденности.



Обсуждение