Словесность 


Текущая рецензия

О колонке
Обсуждение
Все рецензии


Вся ответственность за прочитанное лежит на самих Читателях!


Наша кнопка:
Колонка Читателя
HTML-код


   
Новые публикации
"Сетевой Словесности":
   
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности"
Михаил Бриф. Избыток света. Стихи
Глеб Осипов. Телеграмма. Стихи
Чёрный Георг. Сны второй половины ночи. Стихи
Владимир Гржонко. Три рассказа.
Семён Каминский. Ты сказала... Рассказ
Владислав Кураш. Серебряная пуля. Рассказ
Яков Каунатор. Когда ж трубач отбой сыграет? Эссе
Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод. Рецензия
Белла Верникова. Предисловие к книге "Немодная сторона улицы".


ПРОЕКТЫ
"Сетевой Словесности"

Книжная полка

[30 января]  
Елена Сафронова. Портвейн меланхоличной художницы. Рассказы - Екатеринбург, "Евдокия", 2017.
"В поисках заглавия для этой книги я залезла в "мировую паутину" и испытала генераторы названий, которых сейчас в Интернете предостаточно. Сначала компьютерный разум не порадовал. Но внезапно генератор названий предложил словосочетание "Портвейн меланхоличной художницы". Меня поразило, насколько точно это словосочетание отражает то, о чём повествуют мои рассказы! В этом сборнике есть и портвейн, и различные творческие личности, и меланхолия, и стёб, которым дышит компьютерная формулировка. Что ж, от добра добра не ищут - согласимся с готовым вариантом." (Елена Сафронова)






КОЛОНКА ЧИТАТЕЛЯ
ЧИТАЕМ:  Александр Житинский. Спросите ваши души



Андрей Комов

Опыты


Изд-во "Геликон-Плюс",
СПб, 2005

Лет через двадцать, в том удивительном будущем, о котором так тепло расспрашивает нас радио "Свобода", будто оно чуть-чуть верит в коммунизм, обязательно появится умный и дотошный мальчик, который скажет, что восстановление Петербурга, о чем мечтала вся Россия, было глобальным бессознательным медиапроектом очень далеким от потребностей обывателей, как и все великое. Именно поэтому, скажет он, в начале 21 века центр города неосознанно превратили в театральную сцену, какой видел ее еще Гоголь в "Невском проспекте". Реклама, анимация, телеэкраны, заполонившие главную улицу, стали только подчеркивать условность, а появление стеклянной гусеницы Мариинского театра было знаковым событием, изменившим архитектуру, а значит и всю историю города. "Этого совсем не понимал академик Лихачев", - подумает мальчик. И не то чтобы эта идея объяснит ему мир или поможет торжеству справедливости, а так, будет являться неотступно и нашептывать: "Петербург превратился в театр, чтобы доказать, что его никогда не было".

Возможно, все будет по-другому, но как не верить в такое после Гоголя? Идешь, например, мимо Носа майора Ковалева на стене памятного дома и слышишь, как одна девочка говорит другой:

- Правильно! А иначе мы были бы все в гробу. Тебе полагается конфетка.

"Ничего себе, совпадение места и действия! - думаю невольно. - И что за трагедия, что за всемирная катастрофа занимает ее ум, и какое спасение видится?" - гадаю я несколько дней, так и не представив, о чем мог идти разговор. Знаю только, что это что-то невидимое, неотвратимое и что оно забудется скоро, заменится другим, а через эти самые двадцать лет уступит место столь же неодолимому прагматизму, от которого не спасет ни луч Адмиралтейства, ни призрак Исаакия.

Не могу сказать, что Житинский в своей последней повести "Спросите ваши души" именно об этом и думал, но он соединил двух похожих героев. Немного поменял их ролями, смешал мужское и женское, нашу мечтательность и рационализм, и дал им волю, - то есть позволил ставить над людьми опыты.

Русские души, которые взялись преобразить герои Житинского, совершенно непознаваемы. В них есть и благонадежная готовность к опытам над собой, и стабильное сопротивление этому. Жан Бодрийяр написал о нас так: "С экспериментальной точки зрения будет интересно увидеть, что делается со свободой, когда она снова появляется на поверхности. Когда ее воскрешают, предварительно уничтожив все ее признаки... Оттаявшая свобода, быть может, и не столь лицеприятна".

Уж как она оказалась нелицеприятна, мы знаем! Мы даже не оттаяли - оттянулись по полной, наверстывая упущенное в русском рассеянии. Удивительно ли, что юные герои, незнакомые еще с этими особенностями непротивления, взялись все вернуть на прежние вершины?

В общем-то, да, удивительно. Потому что о прежних вершинах они имеют весьма слабое представление и не слишком озабочены результатами опытов. Зато у них у них есть вера в чудо науки. Есть свое мнение об этой жизни и сознание, что все прочие концепции - туфта, нафталин и полный отстой. Они дети республики, как ласково сказал недавно президент Франции.

Впрочем, Житинский написал не памфлет и не фантастику, а притчу. В отличии от фантастики тут важна не сама ситуация, не вопрос "Что случится, если?", а само будущее, вершителей которого автор уже видит. В притче интересен не случай, не бабочка Брэдбери, которая может изменить историю, а сама история. Не фантастическое переселение душ, а наша вера в приборчик, во всесилие материализма. Поскольку ничего другого у нас, похоже, в запасе и нет. Вот этот абсурд материалистического преображения человека, пожалуй, и есть для меня самое важное в повести.

И все же, что происходит, когда наши дети ставят опыты? Собственно, ничего особенного. Потому что драмы политические и социальные их не колышут совершенно. Даже на мысли о мировой известности и "нобелевке как минимум", - "А мне это надо?" Так в чем же план? А ни в чем. Есть идея, и ее надо попробовать.

Пробуют на тараканах. Создают модель общества, которое можно изучать, менять его сознание, создавать новых лидеров, отслеживать перемены и планировать будущее. Далее, конечно, переносят на людей. Тут уж ничего не поделаешь - все от родителей. И не только от ХХ века, но от всего европейского рационализма, который мы понимаем по-свойски. Не пародия ли наша социология, тесты, опросы, опыты, ролевые игры и пиар-компании на что-то большее, нам неизвестное? Не ощущаете ли и вы уже оскомины, услышав слова "рейтинг" и "продвижение продукта", от которых еще чуть-чуть и вырвет? Не сводит ли все к такому же упрощению и Жан Бодрийяр, сравнивая деятельность человеческого общества с жизнью вирусов?

Так что дети повторяют отцов. Это их судьба, поскольку ни страну, ни время своего рождения они не выбирали. Это их несвобода. Но, пожалуй, на этом их сходство с родителями и заканчивается. Разница в том, что после "Мне это надо?" их нельзя построить. Они облагораживают души бандитам, но никогда не задумались бы создать организацию для борьбы с преступностью. Они даже ставят опыты над депутатами в Думе, но, в сущности, плюют на них. Им гораздо интереснее преобразить соседку в коммуналке, которая в прошлой жизни была глистом. В этом есть, по крайней мере, потусторонний юмор. А потому любое желание заставить юношество и девушество "Идти вместе" или загипнотизировать их привидением "Молодой гвардии", - наивные, несбыточные мечты. Как это не противно, они отличаются от нас тем, что у них есть принципы. Но спроси их, что это, - ответят, но не длинно. (Потому что краткость в русском языке не только сестра таланта, но и отношение к действительности.) Или расскажут про туманные вершины.

Что же касается старшего поколения, то тут отношение к будущему еще удивительнее. Странность не в том, что отцы решили превратить в деньги способность видеть души; не в том, что они создают для этого целый проект с телешоу на Первом канале; не в том, что хотят обманом внушить всем, что могут эти души продавать. Странность в том, что в этой притче самый богатый человек России хочет купить душу и стать Пушкиным. Он видит в этом венец жизни, главное в карьере. Он понимает, что Пушкин не просто важней, но что он - цель этого будущего. И что вся карьера и богатство, все реформы экономики, весь рыночный дух, вся оттаявшая свобода - только средство для этого. И при этом, зная нашу страну, зная что такое наш бизнес, понимая, что его обязательно обманывают, он готов рисковать и купить то, что купить нельзя!

Конечно, все это выдумал Житинский, но, воля ваша, не могу представить себе Била Гейтса, мечтающего стать Шекспиром или Фолкнером. Зато сразу верю в такой наш реализм. Причем понимаю, что ни Абрамович, ни Ходорковский стихов не сочиняют, но действительность не убеждает. А все потому, что есть за этим все та же понятная нам русская мечта.

Что же это за мечта такая? Во-первых, она - вторична, потому что герой не сам становится Пушкиным, а хочет быть похожим на него, сравняться. Во-вторых, она - реальна, потому что в Пушкине, который наше все, воплотилось наше родовое противостояние времени. Мы глядим не в Наполеоны, но намного выше. Нашего олигарха волнует не личная жизнь, а желание встать над эпохой. Он хочет победить смерть.

Надо ли для этого писать стихи? Да боже упаси. Кто же их будет читать сегодня или завтра? Нужны не стихи, а имидж. Не поэзия, а ее знак. Достаточно, чтобы все просто засомневались: не Пророк ли это? Как же тут не пойти на сделку, с первого взгляда, совсем не выгодную? Ведь это как бы и не обман, а вопрос обмена информацией. "Не продается вдохновенье? Все меняется. Стань лучше!"

Читаешь, например, на улице, на растяжке: "Катя! Книга - дурацкий подарок. Купи ноутбук!" Неужели поверишь этому? Нет, не для того и написано. Скорее подумаешь, что это указатель для Кати, которая уже достигла грядущего, и извлечь ее оттуда нет никакой человеческой возможности. Что ей Пушкин? - "Незапный мрак иль что-нибудь такое". Пушкин для нее мелодия, а не смысл. Прошлое отменяется. Ей нужна обыкновенная знаковая личность, которую не надо постигать и расшифровывать, а достаточно просто видеть. Ей нужен повтор и похожесть, по которым она узнает свое время.

Но почему же все кончается опытами? Нельзя ли как-то попроще? Новые технологии опять же, гипноз рекламы и СМИ? А как, вы думаете, может обойтись без них какой-нибудь кремлевский мечтатель, имеющий власть над всеми телеканалами, желающий построить, наконец, либеральную демократию, и вдруг обнаруживший, что ближайшие соратники его могут только коробочки клеить, да и то под присмотром, как справедливо заметил Вячеслав Пьецух? Ведь они не только воруют виртуозно, но еще и переживают за гуманизм во всем мире. Вот тогда-то он и поймет, что мало теорию проверял практикой, и смелее будет ставить опыты для постижения русской души. Но выбьется из сил, конечно, плюнет на все и захочет уйти. И выходя на Рублевское шоссе, вспомнит милого охранника, уговаривавшего остаться на третий срок и подарившего на память кошелечек, вышитый бисером. А что после таких кошелечков бывает на большой дороге, не знает только иностранец Василий Федоров.

Тут уж нельзя не вспомнить вслед за Житинским "Мертвые души", и, заглянув в будущее, нельзя не представить себе их волшебное преображение и окончание нашей долгой Одиссеи. Финал повести счастливый и успокоительный. Герои женятся, души больше не пересаживают, их счастье охраняет талисман. "жжош нипадецки пиши исчо!" - сказала бы Катя. Но верит ли в это Александр Николаевич? Надеется ли он на будущее? Думаю, что об этом даже спрашивать неуместно.

"Писатель ничего не пишет, - сказал недавно Битов, - за него все делает автор". Комментарии к своему тексту любого сочинителя ставят в тупик. Дальше "пробило", "так сложилось" и "бог его знает, что это" дело не идет. Мои же заметки - только часть из тысячи соображений, возможно, приходивших Житинскому в голову, а может быть и совсем странных для него. Осталось только досказать о мальчике, о котором шла речь в начале.

Он, конечно, переедет жить в Москву. Выйдет из поезда, увидит высокое, не питерское небо, и подумает, что судьба этого города, лет сто поражающего приезжих, - доказать, что прежняя Россия не нужна. "И со временем надо бы в Киев..."



Обсуждение