Словесность 


Текущая рецензия

О колонке
Обсуждение
Все рецензии


Вся ответственность за прочитанное лежит на самих Читателях!


Наша кнопка:
Колонка Читателя
HTML-код


   
Новые публикации
"Сетевой Словесности":
   
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности"
Михаил Бриф. Избыток света. Стихи
Глеб Осипов. Телеграмма. Стихи
Чёрный Георг. Сны второй половины ночи. Стихи
Владимир Гржонко. Три рассказа.
Семён Каминский. Ты сказала... Рассказ
Владислав Кураш. Серебряная пуля. Рассказ
Яков Каунатор. Когда ж трубач отбой сыграет? Эссе
Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод. Рецензия
Белла Верникова. Предисловие к книге "Немодная сторона улицы".


ПРОЕКТЫ
"Сетевой Словесности"

Редакционный портфель Devotion

[16 января]  
    Юлия Мишанина: учиться обретать.
      сегодня сидит нахохлившись  с возом да на распутье
      гадает на постмодерне  с колядками и постом
      не может определиться какое же время суток
      светлее и мудренее и пламеннее мотор

      не в силах найти отличий  блефуску от лилипутии
      плутая в нонконформизме  ведется на каждый вброс
      кается причащается борщом и кошерной путинкой  
      прабабка в подкорке молится рубинам кремлевских звезд
    А также: Владимир Смирнов: music - postmemory.






КОЛОНКА ЧИТАТЕЛЯ
ЧИТАЕМ:  Виктор Голков. Стихи



Андрей Комов

Несколько слов

Немного лет прошло с августа 91-го. Срок мизерный. Но иногда думаю, сказать бы Пушкину, что цензуры нет и в доказательство этому Барков уже издан; что в России, как в Америке, выбирают президента, а русский путешественник может, никого не спросясь, публиковать свои письма о Европе, как и не мечтал Карамзин; что он может жить не только в этой Европе или Америке, но хоть в Новой Зеландии, имея и два, и три паспорта, не взирая на границы и властителей мира. Изменилось что-нибудь? Появился через 200 лет после Пушкина тот новый человек, которого ждал Гоголь? Пушкин бы промолчал, наверное, угадывая русскую диалогему: "Ну, так что? - А ничего."

Ничего во мне не изменилось за эти годы. Свобода изменила жизнь, но сам я - прежний. И столько про все это сказано, особенно Толстым про один шаг от пятилетнего, что и добавить нечего. А все веришь, что русский путешественник, достигнув Царства Свободы, становится другим. Хотя бы изредка. Где-нибудь. Хотя бы ненадолго. Даже если внуки забудут потом "нашу речь", и Пушкин будет для них, как для Флобера, простоват.

Но попробовав на себе, понимаешь - ничего нового. Дело не в том, что перемены за краткостью исторического срока не заметны. А в том, что они не зависят от всего, что было с нами за эти десять-двадцать лет, как и за все 200. Последнее десятилетие не прошло, а упало, и я увидел все ту же историческую реку, в которую с набережных смотрелся Пушкин, и все ту же ее неразличимую скоропись, заворожившую Онегина и за ним - всю Россию.

Не только поэзия связана навсегда у нас с историей, а и сам человек ищет на этой бесконечной ленте поэтическое оправдание бытия. И не оправдание даже, - бог с ним, кому оно нужно, - а итоги жизни после жизни, замирающий отсчет дней.

    Словно было не с тобой,
    всплеск любовного томленья
    и размеченный судьбой,
    жесткий вывих поколенья.

    А финал уже вблизи -
    здесь, на расстоянье вздоха.
    В дневнике твоем, эпоха,
    черный росчерк жалюзи.


    (В. Голков)

Впрочем, не перемены даже, а некоторый новый опыт появился. Я, живя в России, также, как и Виктор Голков в Израиле, пытаюсь измерить век и также, как он, не верю в рациональное начало знаний, в паскалевское величие мыслящего человека, превратившегося в идиота прогрессивного человечества, по-свойски покоряющего природу и обустраивающего государство. Потому-то мне, как и ему, понятней своя жизнь, а не роевая. Критерием ясности и отчетливости, которые Декарт и Спиноза находили в математической идее мира, для меня как и для Голкова, стал черный росчерк жизни-жалюзи, жесткий вывих поколенья, а не пустые слова о торжестве демократии и гуманизма.

Конечно же, дураки всегда были и будут. Не писал ли Толстой о необходимой для политики "озабоченной пошлости", а Чехов о ее всеобщей победе? Не писал ли об этом же Георгий Иванов, аскетизм и простоту которого, знак "Парижской ноты", вспоминаешь, читая Голкова? Но сегодня дурак, и не только в политике, стал нормой. Это не открытие, пожалуй, но понимание избыточности знаний, ничего не объясняющих, ощущение фаустовской скуки.

    Устал я от скуки и прозы,
    Мне в горло не лезет кусок.
    Великий маэстро Спиноза,
    Твой тоненький голос высок.
    (В. Голков)

Это не откровение, но - новый опыт. Падение рационализма за десять лет, наверное, самая большая потеря, о последствиях которой можно только догадываться. Понемногу начинают писать об этом на его родине - в Новой Европе, пишут и у нас в России. Но веришь не научным статьям, все-таки, а маленьким поэтическим романам, началу знаний, с ясностью и отчетливостью пропущенному через себя человеком, видевшим конец эпохи в СССР, Молдавии и Израиле.

    Свободы страшное лицо явило бледность восковую.
    Стоят народы вкруговую, друг друга заключив в кольцо.
    Стучат огромные сердца, чернеют братские могилы,
    И рвутся мировые силы разъять друг друга до конца.

    И опаленная душа коросту страсти обдирает
    И все никак не помирает, горючим временем дыша.

    (В. Голков)

Завершение невидимого и вряд ли задуманного Голковым диалога, с теми, кто верил сто лет назад в возвращение русского Гамлета и кто верит в него сейчас, - вот, пожалуй, единственный, едва различимый итог этого десятилетия. Это даже не спор, а понимание невозможности вернуться и осторожное, аскетичное создание системы поэтических противовесов в мире без узнаваемых границ. Конец ли это? Окончены ли письма русского путешественника? Вряд ли можно узнать это сегодня, в дни самого большого на нашей исторической памяти сомнения верующего.

    И нет опорных точек,
    лишь темная вода,
    да пара тонких строчек,
    такая ерунда.
    (В. Голков)




Обсуждение