Словесность 


Текущая рецензия

О колонке
Обсуждение
Все рецензии


Вся ответственность за прочитанное лежит на самих Читателях!


Наша кнопка:
Колонка Читателя
HTML-код


   
Новые публикации
"Сетевой Словесности":
   
Литературные итоги 2017 года: линейный процесс или облако тэгов? Писатели, исследователи и культуртрегеры отвечают на три вопроса "Сетевой Словесности"
Михаил Бриф. Избыток света. Стихи
Глеб Осипов. Телеграмма. Стихи
Чёрный Георг. Сны второй половины ночи. Стихи
Владимир Гржонко. Три рассказа.
Семён Каминский. Ты сказала... Рассказ
Владислав Кураш. Серебряная пуля. Рассказ
Яков Каунатор. Когда ж трубач отбой сыграет? Эссе
Александр Сизухин. Другой ПRЯхин, или журчания мнимых вод. Рецензия
Белла Верникова. Предисловие к книге "Немодная сторона улицы".


ПРОЕКТЫ
"Сетевой Словесности"

Редакционный портфель Devotion

[16 января]  
    Юлия Мишанина: учиться обретать.
      сегодня сидит нахохлившись  с возом да на распутье
      гадает на постмодерне  с колядками и постом
      не может определиться какое же время суток
      светлее и мудренее и пламеннее мотор

      не в силах найти отличий  блефуску от лилипутии
      плутая в нонконформизме  ведется на каждый вброс
      кается причащается борщом и кошерной путинкой  
      прабабка в подкорке молится рубинам кремлевских звезд
    А также: Владимир Смирнов: music - postmemory.






КОЛОНКА ЧИТАТЕЛЯ
ЧИТАЕМ:  Михаил Бару. Стихи



Андрей Комов

Предисловие к новой книге Михаила Бару "Обещастье"

"Начнем ab ovo," - можем мы повторить сегодня вслед за Пушкиным. Не потому, что мы стали похожи на него через двести лет, как думал Гоголь, а потому что, как и Пушкин, переживаем время, когда все надо начинать заново, с яйца. Нас и раньше-то мало беспокоили традиции. Весь двадцатый век был временем новизны, когда сегодняшний день ценился гораздо больше вчерашнего, и мы получили только то, к чему всю жизнь стремились. Не оттого ли говорить сегодня о литературе и, тем более, о поэзии, значит попусту терять время? И не потому, что ее нет, а потому что не читают. А не читаем мы, потому что читать нечего. Это замкнутый круг. Это - время, новая полоса стабильных перемен, которую хочется пережить, как вчерашнее светлое будущее. Литература незаметна еще и потому, что все авторы как-то сразу стали неизвестными: будто и не было никогда русской литературы, а только десяток имен в памяти, как забытый храм, из которого вышел самый читающий народ.

Все это вещи общеизвестные и даже кажутся неправдой, потому что повторяются они в нашей культуре каждое столетие. Мы не Франция с прямой почти дорогой от Ронсара до Аполлинера, не Германия, прошедшая без остановок от "Песни о Роланде" до Ремарка, не Англия, соединяющая в себе Шекспира и Джойса. Путь, пройденный Европой от эпохи Возрождения, у нас повторяется последние четыреста лет в пятый раз, и нам даже не интересно уже почему это так, а не иначе. Мы знаем только, что опять начнем ab ovo, опять будем зашивать прорехи, сращивать позвонки и по мере сил наших поэтов создавать новый язык, который мы можем назвать вслед за Пушкиным "школой гармонической точности".

Поэтам всегда было труднее. "Стихи всегда беззащитны. По совести: кому они нужны, " - писал семьдесят лет назад Георгий Адамович о новой России. Сегодня же, если и публикуют книги, то в редком случае большие романы и повести. Малая же поэтическая форма или "трехстрочные верлибры", как определил их Михаил Бару, казалось бы совершенно обречены на невнимание. Кажется, что такие стихи будут читать только поэты, да и то только те, кто знает о них из Интернета. Кажется даже, что "атомы русской поэзии" (как точно назвал недавно малую поэтическую форму поэт и математик Алексей Верницкий) настолько просты, что становятся невидимы и совершенно неспособны вызвать прежнее эхо.

Однако происходит это в России, а не во Франции, и для читателя нашего, увидевшего вдруг в литературе не слово, а товар, три нерифмованные строчки значат, против всех ожиданий, намного больше увесистого кирпича прозы. Происходит это потому, наверное, что мы по природе своей не равнодушны к "свободному" порядку слов, за которыми нам всегда виделось не определение жизни, а нечто большее, не умещавшееся ни в какие слова и ни в какую логику.

Дело не в том, что короткие стихи читать легче. Я помню, как жена моя, преподававшая литературу в школе, показывала детям стихи Михаила Бару и как ей не только не надо было объяснять что там написано и почему именно так, но пришлось создать стенную газету, в которую дети писали свои трехстишья, прозаические миниатюры и рецензии на современную литературу. Школа была обычной, не литературной, и дети не старшеклассники, а 2-6 класс. Все дело - в нашем постоянном, заложенном в самой русской речи, поиске "гармонической точности".

Если не верите, прочитайте вашим детям, например, такое трехстишье из этой книги:

    Осенний дождь
    Намокшие крылья сложив
    По лужам бреду домой.

Спросите, почему "крылья"? И Вы увидите, что получится.

Другой пример - конкурс хайку, который был объявлен летом 1998 года посольством Японии, газетой "Аргументы и факты". Проведению конкурса помогали МГУ и сетевой литературный журнал "Вавилон". Многие об этом знают, и это уже история. Поразительно то, что было получено более 12 тысяч работ из всех регионов России, стран СНГ и дальнего зарубежья от авторов от 6 до 80 лет. Стихи присылали полгода. Вспомните, что это было за время, начиная с августа 98-го. Можно ли представить себе в любой другой стране пенсионера, вдруг понявшего, что его пенсия это - приговор, и сочиняющего японское хайку?

Про конкурс могли бы и забыть - никто бы тогда не упрекнул. Но не только не забыли, а даже деньги на книги нашли и выбрали победителей и дипломантов. Четвертым из 12 тысяч был Михаил Бару.

С тех пор Бару выпустил книги "Обет безбрючия", "Поджигатель жизни", "Презумпция невинности". Его публикации появились в альманахах поэзии хайку "Тритон", в журналах "Волга" и "Арион", много публикаций появилось в литературных журналах Интернета. Внутренне зрение автора изменилось, возникла легкость и точность, позволяющие соединять то, что раньше могло потребовать сюжета:

    снег на подоконнике
    пурпурные цветы магнолии
    на почтовой марке

Словом, изменился автор, начавший писать небольшие миниатюры в конце 80-х, изменилась с того времени до неузнаваемости и литературная ситуация. Однако отношение к поэтическим миниатюрам осталось едва ли не прежним - слишком просто. Даже больше. Вдруг стало "очевидным", что никакой особенности у художественной литературы нет, а есть только тексты, необходимые в реальной жизни. Не нужна "школа точности" - можно писать все.

На это замечательно ответил профессор, доктор искусствоведения, филолог и член Союза композиторов М. Ш. Бонфельд: "... свойство художественного произведения делает его сродни живой материи - не механизму, но организму... "

"Язык есть не только материал поэзии, как мрамор - ваяния, но сама поэзия, " - вспоминает он также слова, сказанные почти сто лет академиком А. А. Потебней. ("Вопросы литературы", 2003, N1)

Это относится, конечно же, не только к поэтическим миниатюрам, а ко всей словесности, но только на уровне "атома поэзии" это становится совершенно очевидным.

В одном выборе слов и в их порядке, в использовании простоты как приема, проявляется каждые сто лет скрытое от нас до этого стремление русского языка к обновлению его поэтики, а сам он становится настоящей школой поэзии без тропов, рифм, сложной ритмики и даже названия - только на уровне слова, соединяя, как писал Пастернак, в "дыханье сплава" разные лексические уровни, помогая нам преображать значения слов и создавать художественное целое.

Однако дело не только в "гармонической точности".

Русская речь сегодня так активно проникает в другие страны и познает мир, что у нас стали говорить о соединении литератур. Пишу об этом, потому что малая поэтическая форма ощущает это первой. В качестве примера объединения приводят историю проникновения японской поэзии в Америку после Второй мировой войны, затем в Европу, и, наконец, в Россию. Все это верно. Но при этом упускают из виду внутренние правила языка: японская поэзия становится у нас русской. Как стала русской немецкая система стихосложения в XVIII веке, превратившись из силлабической в силлабо-тоническую. Как невозможен в любом языке точный перевод стихов, а только новое их сочинение.

Конечно же, можно точно выполнять правила жанра: три строчки по 5-7-5 слогов. Но долго ли? Михаил Бару написал об этом так: "Что же касается японских корней, то сколько можно за них держаться? Хорошо, что мы от них понемногу уходим. Я бы и вовсе обратился к японской поэзии хайку с просьбой: "Отпусти ты нас, Христа и Будды Амиды ради!". Должна отпустить. Отпустила же Япония своих деревянных кукол к нам. А уж мы их в матрешки превратили".

Чтобы показать куда движутся "трехстрочные верлибры" Бару приведу еще один пример. Примерно два года назад он начал переводить сборник североамериканских хайку (а на сегодня уже закончил последнее, 800-е трехстишье) и ежедневно публиковать их в своем ЛивЖурнале. Там же публикуются самые последние его стихотворения, поэтические афоризмы, небольшие рассказы и очерки. Сайт вскоре стал настолько популярным, что только количество откликов на публикации превышает иногда сотню, не говоря о тех, кто просто их читает. Но, пожалуй, самое удивительное - появляются соавторы не только переводов, но и его собственных стихов, чему Михаил, в отличии от большинства поэтов, очень рад и публикует их тексты вместе со своими, видимо почувствовав, что краткая поэтическая форма стремится в русской речи от монолога к синтезу голосов и смыслов. К отдельной жизни строк и независимости слов в строгом единстве невидимого целого.

    весенние облака
    в каждом слове твоем
    обещастье

Продолжится ли это движение? Будут ли стихи его лирикой, станут ли они в будущем ближе к хору народной поэзии или их победит проза? Ответа нет, но уже сегодня ясно, что русская речь создала еще одну биографию.



Обсуждение