И хоть восемь путей к блаженству
указуют трактаты строго,
только нам путем к совершенству
лишь одна ущельем дорога.
И тропящий нам словно Учитель.
В след его прилежно шагая,
Ныне каждый из нас - хранитель
у дверей прохладного рая.
Где в застывшем предсмертном крике
ледяные ручьи повисли.
И где молний безмолвных блики
в тучах вспыхивали как мысли.
И река в своем беге быстром
путь сквозь камень здесь пробивала,
оставаясь такой же чистой,
как и дух, рассекавший скалы.
И, наверное, был прекрасным
этот прожитый день, поверьте,
ведь прошли мы тропой опасной,
не узнав предчувствия смерти.
И мы верим в то,что нам хватит
красоты на долгие годы,
ведь опять красота заката
Не уступит красе восхода.
И его последние краски
Отразились в настое чайном,
Словно миг этот жизни краткой
отразился в стихе печальном.
К счастью восемь путей воочью
не увидеть уже так много,
и приходится темной ночью
только лунной идти дорогой.
Здесь кристалл каждой грани скальной
миру дарит ручей всечастно.
И вода будет в нем кристальной,
то есть словно кристалл прекрасной.
Она бьется о камня груди,
Я красивей не видел битвы,
а внизу монотонно будет
за погибших читать молитвы.
Врядли кто-нибудь смог вполне бы
быть щедрей этих пиков голых:
здесь бескрылому дарят небо,
безголосому дарят голос.
Неподвижны горы как будды,
как они в облаках витая.
Одарили нас наши судьбы
на снегу заваренным чаем.
Бьет по земле дождевая вода,
струи как кисти рисуют.
Предначертанья небес как всегда
не разобрать ни в какую.
Осень, картины рисуя дождем,
краски немногие тратит,
так чаипитью за нашим столом
скромной приятности хватит.
Нам даже буря в стакане воды
не нарушает покоя.
Листья на ветер бросают сады
чайного цвета настоя.
Если же нам собеседник как брат,
часто про чай забываем
так, что уходит его аромат,
словно душа отлетая.
Много мы поняли, и при свечах
вроде бы нам не пристало
истины в винных искать погребках,
у Мирозданья в подвалах.
И откровенья трактатов иных
врядли нас сделают зорче,
И иероглиф чаинок сухих
в чашке на дне неразборчив.
Но даже если бы он невзначай
стpочкой стиха еще не был,
Льющийся дождь или льющийся чай -
оба даpованы небом.
Так что и после заваpки вода
все же останется чистой.
Пpавильно сделанный чай, как всегда
пpост, как любая из истин.
Помнишь лезли на кручи
мы в высоких горах,
чтоб, шагая по тучам,
повитать в облаках.
А теперь не в услугу,
а чтоб жизнь скоротать,
как философу-другу,
смог тебе написать.
Кто женьшень "корнем жизни"
обозначить сумел,
видно корня в Отчизне
поважней не имел.
Чисел первых печален
смысл тоже простой.
Только иррационален
корень жизни людской.
Если ж смысл потерян,
как от дома ключи,
пламень страсти неверен,
словно пламя свечи.
C его светом дрожащим
не приходится ждать
нам, лишь Небо коптящим,
от него благодать.
Только вечное пламя
защищает от бед,
это - вечное знамя
всех весомых побед.
Много каменной пыли
там, где замок стоял.
Лишь огонь свои шпили
как всегда поднимал.
Мой характер кремнистый
в столкновенье с другим
высечь божию искру
не сумел. И мне с ним
что уж чиркать тоскливо?
Не зажжется никак
от чужого огнива
наш домашний очаг.
И трагический, словно
треугольник Бермуд,
треугольник любовный,
к счастью минул нас тут.
Клин не выбился клином,
и любовью - любовь.
Только клин журавлиный
сердце трогает вновь.
Я себе в искушеньи
не шептал: "Удержись".
Ведь для чайки в паденье -
и добыча, и жизнь.
Я пикировал долго
вниз за вкусной едой,
притупив чувство долга
как-то само-собой.
Слов нелестных и верных
можно много сказать.
Но и подлинной скверны
не могу написать.
Я к раздвоенным перьям
своих ручек привык.
Но дрожит перо нервно,
как змеиный язык.
Потому, может статься,
немо в строчках дурных.
А искусство казаться
много лучше других.
Знаем мы, неизменно
будет требовать жертв,
превратив непременно
нашу связь в слабый нерв.
Если чаша разбита,
то недолго и ждать.
Пока будет напиток
из нее истекать.
Но так трудно, не спорю,
мне письмо завершить,
ведь осколки не скоро
временам притупить.
И ветрам непослушны,
и стихии стиха
жили в городе душном
оба не без греха.
Когда мы жизнью полной
канем в Лету, то нас
вознесут ее волны
друг над другом не раз.
И подумал опять я,
что, конечно, теперь
твои будут объятья
в списке главных потерь.
Только в них, не иначе,
гнуться мог как лоза.
Но всегда я не плачу,
чтоб горели глаза.
Отправляя в конверте
мне ответ, не злословь:
может далее смерти
мне отныне любовь.
Только я в меня верить
никого не прошу.
Из высоких материй
я одежду ношу.
Как же для нас все окончилось быстро!
Блеф таял, как паутина.
И медяками погнутыми листья
в парке роняли осины.
Чтобы потом не случилось меж нами,
Света, с тобой мне не светит.
За полчаса восхищенья годами
уж не пpидется ответить.
Красный подфарник в ночи потухает,
как огонек сигареты.
Ветер с зеленых деревьев срывает
листья златых эполетов.
Раннею осенью цвета мимозы
воздух пьянит как весною,
и совершенно не тянет на прозу,
припоминая иное.
Стерлись, как в карточной старой колоде,
в воспоминаниях лица.
И тусовать их мне нравится вроде,
только гадать не годится.
Был я когда-то валетом червовым,
в масть попадая букетом.
Но проиграл я в обличии новом,
став забубенным валетом.
И пpодолжается нежность до боли,
не становящейся бывшей.
Черная ночь мне уснуть не позволит,
как черный кофе остывший.
И пpостиpает уже наша встpеча
всюду пpохладу над миpом.
Значит, вот так и окончился вечеp,
ставший почти сувениpом.
Мудрости старый символ -
эта змея Востока.
Только тому солдату
мудрость далась жестоко.
Знал он, людей повсюду
здесь избегают змеи.
Знал, что страною этой
только аллах владеет.
Всякий бродяга, на Север шагая,
бродит, как будто вино,
с каждым днем градус широт повышая,
тех, что пьянят нас давно.
Здесь земли - белые, лица же - черны:
мир этот, как негатив.
Вот он безлюдный, как рай, и просторный.
А я пока еще жив.
Впрочем, и Смерть в своих белых одеждах
не различить среди льдов.
Но все ж она ожидает здесь прежде
ночи холодной покров.
Только не скоро подсвечник ледовый
будет, как воск, оплывать.
Над Заполярьем закату багрово
сколько еще догорать?
Не бросай прощальный взгляд.
Смерть куплетом не зови.
Красной прорезью закат,
как у дев Врата Любви.
Для кого-то через них
путь в Небесные Врата,
мне ж лишь собственный мой стих
побывать поможем там.
Я не тот, кого с ума
ночью сводит небосвод.
Но бездарным задарма
нестерпимо жить и год.
Ведь греховные года
даже смерть не зачеркнет.
Только талая вода
память смоет, унесет.
Не бросай прощальный взгляд,
скорбно сжав свои уста.
Красной прорезью закат
как у дев Любви Врата.
Может быть, один искус
их коснуться языком
возвращает к жизни вкус,
только смысл ее не в том.
Вновь начертится на фон
неба серого холста
профиль голых веток крон
иероглифом с листа.
Только кто же мне прочтет
предначертанность Небес?
Не узнаешь смерти год
даже в "Книге" всех чудес.