О том как бродить посреди себя
О том как бредить в постели из звезд
Странствуя столько сколько нужно
Чтобы пространство убрало границы
О том как ласкать сияющий вакуум
Внимающий пристально
О том
Как внимать в ответ и слышать ответ
Расскажет кто-то без тела и имени
Отдаленно напоминающий
Привидение в духе Соляриса
Кто-то
Отстраненный как слово в пути
Как победа смысла над явью
Как сон
В ежесекундных шорохах плоти
В траурной музыке мелких движений
Маршируя по лужам
Балансируя зонтиком
В сочащихся ранах дождя
Легион входит в город
Входит в запретный город
Видит
Страшную стражу страждущих
Влаги не видевших долгие годы
Мумий
И то что осталось
То что возможно осталось еще от времен
Невмешательства
Гонит их прочь
Гонит
Вошедших
Прочь
Мелодия флейты
Над немой серебрящейся рябью пустыни
Мелодия флейты
Будит боль и невольно наводит на мысль
О скрипящем песке на зубах
Музыканта
Только долгие годы
Слушательского иммунитета
Позволяют мне выйти из зала
Живым
За стеклянной стеной кафе,
Как дежурный на том КП,
Где стреляют по счету три
В приближающихся к двери,
Я взираю на первый снег,
Как он просится на ночлег
К непокрытой еще земле,
Повинующейся зиме
За заказниками витрин
С переходом в аквамарин
Белоснежатся фонари,
Караулящие зари
Наступление, чтобы стечь
Мутным воском с железных плеч
На ладони земли, на ткань,
Бархат инея, моде дань
И в стиральной машине вьюг,
Как письмо из глуши на юг,
Раз за разом кружится лист,
Беззастенчивый фаталист.
И в прозрачной тоске стекла
Без зазрения и числа
Можно выследить черный круг,
Не топча, не марая рук
Автокошки идут след в след
По тропе шириной в кювет,
Осторожно, как все боясь,
Что под белым покровом грязь.
Может, это и есть ответ
На загадку последних лет -
Почему, заклинатель фей,
Не могу я любить людей
Кто-то пишет, крошится мел.
Люди входят, и каждый - бел.
Люди стаскивают пальто.
С их ботинок стекает то,
Что недавно неслось с небес
Без привязанностей и без
Тех проекций на черный цвет,
Что есть в нас, а в природе нет
Красота пеленает мир.
В небесах пелена на миг
Фокусируется на взгляд
И вбирает в себя наш яд,
Наш нелепый и злой искус,
Жалкий лепет больных искусств,
Чистоты неуемный плен,
Душу, сжатую меж колен
Из сквозящей дыры стекла
Вылетают одни тела.
Что до душ, то они, таясь,
Месят нового теста грязь...
Я делаю что-то, не связанное с заботой
О хлебе насущном, я делаю что-то не
Ассоциирующее меня с зевотой
Супруга, гуляющего на стороне.
Я делаю дело, сотканное из складок
Парчи на венчальном платье, из линий дна
Колодца, из траекторий людских догадок
О линии горизонта, что не видна.
Я делаю предназначенное немногим
Снадобье, ужесточающее холсты,
Целуя колени бросающейся мне в ноги
Прирученной красоты.
Все время в воздухе витает дух души,
Дух ночи, дух фонтанных струй.
Привидится - мгновенно свет туши,
Свечу, свечу задуй.
Он в темноте - моложе, он - твой брат,
Он - ты сто тысяч лет вперед.
Он, колокольцами ключей звеня у врат,
Все настежь отопрет.
Войди! Там небо - то же, что земля.
Последуй за своим проводником
Наощупь, сохраняя очи для
Возврата в отчий дом.
Но, только роза губ начнет цвести,
И фосфорный светиться силуэт, -
Беги! От этого не может тьма спасти.
Спасение - рассвет.
Будешь будто Будда будоражить
Бородатых варваров ораву,
Бренности добротную отраву
Сдабривая брагою добра же.
Бухнется брусчаткою под бутсы
Бум обуреваемых глубин,
Обрамляя барельефов брусы
Буковыми вязами дубин.
Буркнешь что-нибудь, абы отбиться,
Без того судьбой обремененный,
И ребенок, бурей погребенный,
Перестанет даже шевелиться.
Белокрылая пилигримка,
невидимка на снежном поле,
поправляющая пелеринку
то ли искренне, нежно то ли
на моей перебритой хрупкой
шее, трескающейся от стужи,
как зима, с индевелой грудкой,
весь свой холод хранит снаружи...
Не взлететь в ледяных сосульках,
да и не с кем звенеть, пытаться
вызвать духов любви оккультных
в завороженном нервном танце.
Крылья тяжестью обступили,
мы шевелимся, слышен скрежет -
то любви отголоски, или
просто нега уже не нежит?..
Кто-то сверху муку просеял -
мы отважились просочиться.
Начитавшись стихов про север,
эмигрировали как птицы.
Но каким там нескорым утром
повар бросит свое ом-мани, -
а пока все так липко в мутном,
в этом сумеречном тумане...
Белоснежная королевна...
Ты моя, мы растаем рядом.
Ледяных наших грез арена
закипит под напором рьяным...
Все равно, как не рви погоны
с голых плеч, не увидеть крови
на полярных руках погоды -
нашей каменной злой свекрови...
Мне образы впрыгивают, как те львы,
Куда-то в бездонный провал головы.
Я слышу их злой исчезающий рык.
Я быть в полусне постепенно привык.
Живу на вулкане свободных идей,
Как тронувшийся чародей.
Мне пропасть реальности словно канат,
Которым сбегу, не вперед, так назад,
С моста фееричных фантазмов души,
Расплывчатого как дымок анаши.
Иду. Балансирую. Хочется пасть
Зубастому дьяволу в пасть.
Мгновение ясности, будто оскал
Приблизивших львиные лики зеркал,
Сменяется новым бесстрастием дрем.
Так солнце на небе непасмурным днем
На миг преломляется стаей ворон,
Прозрачных со всех их сторон.
Кто слышит меня? Кто в такой же воде?
Кто медитанцует мое па-де-де?
Я слышу хрусталиком запахи тела.
Но женская сущность, что прежде хотела
Любви, погружается в бездну без дна.
Клокочет в ушах белизна.
Рак речки в ущелии пятится вспять,
Как будто источник намерившись смять.
Прожилка тепла на спине ледника
Под взглядами пристальными - велика.
Скребут по душе, как отроги горы,
Реальности псевдо-миры.
Смеясь поневоле,
С готовностью плача,
Вершит правосудье
Бессмертный вахтер.
И шапка на воре
Горит не иначе,
Как спичкой иудьей
Любимых сестер.
Но соло на створке
Старинной ограды
Играет не Бог весть
Какой виртуоз.
И сквозь оговорки
Казенной бравады
Услышится повесть
Из всхлипов и слез.
Тогда повнимаю
И камнем, и сердцем,
И вышибу искру
Из варварских уст.
И видно, немало
Терпел он над дверцей
В страну, где круг истин
Так полон и пуст.
Свидетелем ночи,
Содельником утра,
Дневным обвиненным,
Вечерним святым
Я выйду и, молча,
А может быть - мудро,
А вдруг - упоенно? -
Растаю, как дым.
И как там ни мило
С усмешкой поникшей
Грустить о вчерашнем
В пустынном дому,
Но с каждого мира
Свисает по нитке,
И голый в рубашке -
Свидетель тому.
Все одежды дослепу белы.
Чистота без пятен по краям,
Без конца и края, без иллюзий.
Подходя на цыпочках к окну,
Ловишь сквозь созвучное стекло
Первозданный блеск пушистых зданий
Выждав до момента колдовства,
Видишь на забытых обелисках
Знаки энтропии, знаки тайн.
Возвращаясь в дом, который мягок,
Словно новорожденный асфальт,
Вдавливаешь тело в пух ступеней
Сеть, закиньте сеть в мое окно,
Наловить на будущее снега,
Выудить неясный силуэт
Мудрости в кружении по кругу.
Скрип. Я слышу, кто-то у двери
Звонит. Он принес, наверно, вьюгу
Я завиваюсь в пыльный смерч
Под дулом ветра моего.
Я из колодца пила смерть
Наперекор крамоле. Во
Сто крат готова, но не сметь
Велел дух ветра моего.
Я молнией ражу чуть свет,
Его стеной напряжена.
Прибою-грохоту ответ
Из уст немого пляжа, на
Песке оставлю жгучий след,
Его волной напряжена.
Я закую себя в гранит,
Чтоб миновать-зазимовать.
Я буду тише всех аид
Пороги ада омывать,
Покуда слов не проронит -
Его молитв не миновать.
Но острым лезвием своим
Я изовьюсь, себя казню.
Сомнений смутный псевдоним,
Сгнию, как слово, на корню,
Когда коням его двоим
Не хватит места на краю.
Я и растаю, если жар
Его костра меня возьмет
В неповторимость. Где лежал
Покровный снег, невнятно мертв,
Взовьются искорки, и шар
Земной с собой меня возьмет.
Кто был ничем, тот был и всем,
Под стать морям, ветрам, дарам.
Одной и той же пыли семь
Кругов пройдя, заходишь в храм
Своей души. И он - и сень,
И пристань, и отрада - Храм.
Ты за меня пойдешь молиться,
И за меня себя казнить,
Ты за меня пойдешь в столицу
Городового соблазнить.
И до кровавого потопа
Неметь коленями в песке.
И припадать к воде потока
В неизбываемой тоске.
И в ситцевой венчальной робе
Посмешным пугалом стоять,
Чтоб в брызгах голубиной крови
Чужие строки повторять.
И если спросит путник дальний
Испить девичьего стыда,
Ты усмехнешься страстью тайной
И тихо скажешь: "Вот вода."
Я не виделся с любимой много дней.
Я кружился в невесомости, огней
Городов не замечая, шума драк.
Я кружил во всех воюющих мирах
Одновременно, скользя клюкой слепца
По разложенной поверхности отца.
Я не виделся с любимой много лет.
Я мелькал во тьме огнями сигарет.
Неосознанным движением влеком,
Мельтишил от вспышки к вспышке мотыльком,
Траекторией, тем ярче, чем новей,
Развлекая осененных сыновей.
Я не виделся с любимой никогда.
Я свой мир, как стаю птиц на провода,
Опускал на неподатливую твердь,
Где слияние двух жизней - это смерть,
Где по воздуху струится, словно пух
Тополиный по весне, тлетворный дух.
Я не виделся с любимой, и она
Превратила весь мой мир в проем окна.
Костер разожгли от занесенных снегом страниц.
Страниц, осененных северностью сиянья.
В небе плавало море покинувших руки синиц.
В пене иня терялись развалины яня.
Омовение твоего сохранившегося песка
Потребовало всех ливней, всех слез, всей влаги.
Освистывали из единомысленного свистка
Немыслимый, неземной симбиоз зеваки.
Крутился водоворот. Это вьюга была
Столь плотной, что сконденсировалась и села
На сюр воплощенной злобы. На блеск ствола.
На чресла сошедшего с трассы тела.
Я только твой труп, замороженный на сто лет.
И путь предназначен в иную страну, но тот же.
Так книга, лежащая с полночи на столе,
Рассказывает о том, что случится позже.
Первые уходящие вдаль следы
Ног (что всегда несли остальную тушу)
Вьются от той эпохи, что из воды
Вывела нас на сушу
/-..-.-..-.-/-..-.-..-.-./-..-.-..-.-/-..-.-./
Почерком стоп, временною нитью
Лита скрижаль истории племени
В чашу, которой мы истые пленники
По полагающемуся наитью
/-..-..-.-./-..-.-..-../-..-..-..-../-..-..-..-./
Жизнь, горизонту, страстно, но верная
Ждет за углом, параболы сравнивая
В линии, ставящие все старания
В ряд, где тоска одномерная
/-..-.-..-../-..-.-..-.../-..-..-..-../-..-..-../
Старость, стараний родная сестра
Чашу все время содержит наполненной
Мудрость вечерняя чаще с утра
Всего остается непонятой
/-..-..-..-/-..-..-..-../-..-..-..-/.-..-..-../
Неудовлетворенность в людскую кровь
Демиургом вмешана, на злые щедрым
Шуточки. Сколько судьбу не скроль -
Не дочитать. Посему, по пещерам
/-..-.-..-.-/-.-.-...-.-./-..-..-.-/-..-..-..-./
Прятаться остается, и ждать, пока
Крашеная брюнетка по кличке Космос
Выорет из людей вековую косность
Звездной истерикой, слышной издалека
/-..-.-..-.-/-..-.-..-.-./-..-.-..-.-./-..-..-..-.-/
И так устроено, что не выходим мы
Из заколдованного круга;
Земли девической упругие холмы
Лежат спеленатые туго.
И кем устроено, что мы
Выходим из кругов на круги,
Из человеческой тюрьмы
В агонию Вселенской вьюги?
И кем заведено века
Назад, чтоб вечно, бедолаги,
Припав к раструбу родника,
Не находили люди влаги?
И за какие то грехи
Мы мстим друг другу столь усердно,
Что воды пристальной реки
Нас ожидают зло
И пенно?
Не будет вовсе родника,
Коль разбушуется река...
Зима не выдержала скуки
И оттеплела, и сошла -
Невразумительные звуки
Несли ее колокола.
Тугую стужи паутину
Смело, сорвало, развезло,
Клинком вплело в живую тину
ОдуХароново весло.
И дождь, союзник утло-чалый,
Пел песню ветреной тоски.
Заржали в грезе обмечталой
Опешившие рысаки.
И привиденьем встал из гроба
Сальватор, зрящий изДали
Лохмотья тающих сугробов
На блеклом рубище земли.
Снег таял, не добравшись до земли.
Хоть странствовал, похоже, издали.
Снег будто бы командовал: "Замри",
И сразу подчинялись фонари.
Он действовал гипнозом на дома.
Стучался, утверждая, что зима.
А люди, между стрелками часов
Зажаты, закрывали на засов
Все уши, все ослепшие глаза,
Лишь только бы не выкатиться за
Границу, где, как сильно не вали, -
Нет способа добраться до Земли.
Снег таял не в земле, а на лету.
Температуру, видимо, не ту
Избрал для появления на свет
Наследник фееричности комет.
Снег таял не в земле, как людям не
Дано: Снегурки ныне не в цене.
А воздух так раскачивал мосты!
Казалось, с ритмом времени на ты
Любой, кто распахнул грудной тулуп
Нашествию астральнейшей из круп.
Казалось, вся планета - бальный зал;
Очнись, закрой глаза - и грянет бал!
Снег таял не сегодня, а вчера.
Хотя, вполне возможно, до утра.
Теперь на мир опять столбняк тепла
Нашел, и все оттаяло дотла.
И снова хороводят фонари,
Не спавшие в смятеньи до зари.
Жужжит, как пресловутая пчела,
Все то, что носит имя ремесла.
Зеркальное созвездий полотно
Отсвечивает, жителей полно,
Не знавших, как забраться, как спастись,
Вчера под снисходительную высь.
Вот еще один день не зря прожит -
Для Себя и для Храма - так точно;
Для Людей же - не знаю; итожат
Эти вещи не денно, а нощно.
Вот еще ночь прошла-пролетела,
Что стучалась в окно так недавно.
Напролет - для Души и для Тела,
И нескучно для Духа - подавно.
Что же утро так замерло в коме,
Будто не было времени вечно?
Мир - дрожит в непотребной истоме
Так безбожно и так человечно? -
Это - вечер не вовремя вышел
На проезжую часть пешеходом;
Распластался, и звездами брызжет
Так навеки и так мимоходом.
Как шорох листьев - если шорох листьев
Уж подвернулся в качестве сравненья,
Поскольку это схоже с чем угодно,
Ведь бесконечна глубина рисунка
Любой материи, - так вот, как листьев трепет,
Как шепот их, звучало то движенье,
То сотрясенье воздуха немое
В душе его, когда под струи света
Попал он после долгого броженья
В потемках. Лес рыдал, и эти струи
На Странника лились, как два потока
Горячих слез осенних, листопадных.
И Странник произнес, промолвил слово.
Оно, осуществляя акт прощанья,
Застыло на короткое мгновенье,
Как будто собиралось влиться в кроны
Деревьев, что и были адресатом, -
Как будто собиралось раствориться
В тревожном шевелении. Но, вместо
Означенного саморастворенья
В листве, волна вобрала суть объекта,
Ее же породившего, и форма
Осознанного волепроявленья
Внезапно озарилась содержаньем.
Внезапно, отразившись в древних сагах,
Заклятье сфокусировалось светом,
Тем ярче становившимся, чем дальше,
Незримей обращался дерзкий инок,
Позволивший себе нарушить вето,
О коем даже знать, и то опасно.
О коем чтобы помнить, сам, как знанье,
Прозрачным быть обязан. Канул Странник,
Но вместо унесенного лучами
Раскольника духовного сиротства
В разверзшуюся трещину разряда
Проник и появился Человек.
Звон сабель на дуэли, звон бокалов,
Звон тройки колокольчика, шум листьев,
Шум моря, проникающий под своды
Души за полмгновенья до заката, -
То отзвуки созвучий, многократно
Ослабленных сознаньем. В той же мере,
В которой кровь заката - слабый отблеск
Иной, лишь в снах являемой палитры,
Мы слышим то, что слышится, и верим,
Что слышим. Но узнать себя не можем
Ни в блике, ни в раскате, ни во тьме,
Ни в свете, преисполненном потемок.
Но в Человеке - каждая травинка
Нашла свое живое отраженье.
В том заживо рожденном Человеке
Все травы, все стволы, все струи света,
Увидели, как в зеркале, и лица,
И души, и награды, и - труды.
Из плазмы неразреженной печали,
Из сгустков нерассеянного света,
Из грома нерастраченных наречий,
Из ощущений, не обремененных
Рассудочностью, - вышло, выжглось Слово,
Которое - в начале. Слово стало
Огнем печали, громом, сгустком света,
Прикосновеньем Света. Ч-е-л-о-в-е-к
Вместил в себя семь символов творенья.
Он, сам себя не в силах описать,
Свой лик искал в зеркальном отраженьи
Себя, и в мирозданьи видел - жизнь.
Но призрак - если только это - призрак,
А мы - живые плоти привиденья -
Считаемся непризраками - словом
Рожденный в том лесу во время оно
Душою обратился к силам сказок
И пилигрима дерзкого вернул.
Кто стонет, ждет, молчит, не верит мифам,
Кто смешивать боится чай и сахар,
Кто смешивать боится дождь и ветер,
Как будто дождь и ветер существуют
Отдельно, - тот бы встречи не увидел.
Деревьям же бояться, право, нечем.
Деревьям же открылось и вдохнуло
В них новость об отринутом сиротстве
Слияние безликого с великим.
Как узник, ставши клеткой, уж свободен,
Так Странник осознал, что он добрался
До цели путешествия. Он вытер
Росу с лица о холст своей рубашки.
Он скинул размягченные сандали.
И снова задрожал эфир Вселенной,
И новый собеседник, вынув посох,
Промолвил: "Я Прощай твое услышал.
Но здесь я, и ответ мой - Никогда!"
Он насадил лесу и бросил
Письмо в заутренюю тишь.
Алмазно засверкала россыпь,
И он сказал: "Господь - Простишь!"
И повело под тень осоки...
Швырнул Нептун ему в лицо
Небрежно элегантный смокинг
И обручальное кольцо.
Снежинки наконец слились с бетоном
В их ниспаданьи тусклом, монотонном.
И где структура зданий - непонятно,
Ряды окон сродни картонным
пятнам.
Бетон врос в землю, оставаясь невредимым,
Чиня холмистые овалы нелюдимым
Ночным прохожим, все трудней раствор месящим
Грядущего с пошедшим
настоящим.
Земля ускорила вращенье, сдуть пытаясь
Налет крупыли. Сквозь пещерный танец
Никто не чувствовал глубин провала
Великвадратного потьмы
овала.
А оцепленье по следам погонь
Уже открыло фонарей огонь.
Вселенной маленький кусок, где мы,
С трудом ворочался в тисках
зимы.
...еще ни один не сказал поэт,
Что мудрости нет, и старости нет,
А может, и смерти нет.
Нет мудрости, нет старости и смерти
Для видевшего Землю с двух сторон.
Зияет тишина в аплодисменте,
Раздавшемся во время похорон.
Любой сторонний взгляд чинит расправу.
Любой непосвященный - и судья.
Переорать снующую ораву,
Не надрывая горла, не снуя
В их вареве, - возможно. Но посметь ли
Качнуть великий, средний, смертный трон? -
Для мудрости, для старости, для смерти
Нет видящего Землю с двух сторон.
Ритм времени,
как ключ к бессмертию;
темп шагов,
как дверь в бесконечную даль;
частота
биенья сердец,
как код
доступа в таинства душ ...
Если бы знать
все те пароли,
что нам
уготовила жизнь!
Впрочем, зачем? -
что бы я делал тогда
весь свой столь долгий
и необъятный досуг?