***
Он вошёл, и скрипучая порыжевшая дверь приветствовала его старушечьим голосом. "Как всегда", - подумал он с привычным удовлетворением. Он готов был убить всякого, кому взбредёт вдруг в голову смазать эти древние петли. Так было в тот день и так должно быть во веки веков.
Поставив свой саквояж на пол, он снял шляпу. Тонкая струйка воды сбежала с чуть загнутых вверх полей. Абсолютно мокрые полы плаща липли к не менее мокрым брюкам, изредка роняя на лакированные носки его ботинок тяжёлые капли. Дождь настиг его на середине пути к этому спрятавшемуся в альпийских предгорьях постоялому двору, но он не стал укрываться, позволив осенней влаге быстро овладеть одеждой.
Он огляделся. Те же отделанные деревом стены с бессмысленно таращащимися головами охотничьих трофеев хозяина, огнедышащий камин, кресла, расставленные вокруг и, конечно, неизменные фарфоровые статуэтки на полках. Сам хозяин медлительный и невозмутимый австриец уже шёл ему навстречу, как это бывало каждый год в течение последних пяти лет.
- Гер Давыдов, - сказал он, каверкая непривычную русскую фамилию, - весьма рад. Мы ждали вас как раз сегодня.
Именно эта фраза с той же самой интонацией. Русский склонил голову в приветственном поклоне.
- Моя комната свободна? - спросил он, заранее зная ответ.
- О, конечно. Камин топится с утра, ровно через тридцать минут вам подадут обед.
- Благодарю вас.
Он протянул руку, и хозяин вложил в неё английский ключ с цифрой 25.
- Прошу вас. Я распоряжусь, чтобы сварили грог, вы сильно промокли.
Снова лёгкий наклон головы. Закончив ритуальный обмен вопросами и ответами, он снял тяжёлый плащ, передал его вместе со шляпой древней, как весь дом, горничной и поднялся по деревянным ступеням наверх. Саквояж он нёс сам. Как всегда.
Перед дверью номер 25 он остановился. Где-то за окном в конце коридора барабанили по козырьку капли. Вставляя ключ в замочную скважину, он прислушался. Ему показалось на мгновение, что изнутри доносится слабый шорох. Но это только дождь пел свою песню. Дверь распахнулась. Он быстро зажмурился и тут же снова осторожно открыл глаза. В комнате никого не было, кроме теней, отбрасываемых длинными языками пламени. Тщетно пытаясь лизнуть каминную решётку, они метались в бессилии по раскалённым поленьям. Он вошёл, саквояж поставил на пол и сел в кресло, протянув ноги к огню.
***
" В борьбе обретёшь ты право своё". Справедливость этого лозунга Александр Заблоцкий, известный в определённых кругах как "Грек", доказывал себе денно и нощно. Он был человеком очень распространённой в России в начале века профессии - революционер-террорист. Незаурядные организаторские способности быстро выдвинули его из рядов простых бомбистов в лидеры тайного общества.
Спланированные им покушения завершались почти всегда успешно, полиции иногда удавалось захватить непосредственных исполнителей, но сам Заблоцкий выходил сухим из воды, потому что никогда и никому не верил. Облик его и характер вполне соответствовали роду деятельности. Был он высок, худощав с копной иссиня чёрных волос на большой голове, говорил быстро, жестикулируя, был вспыльчив и порывист в движениях. В то же время мог быть чрезвычайно сосредоточен и сдержан. Немногочисленное окружение испытывало к нему разные чувства: страх, уважение, преклонение, ненависть, но никто не решался назвать его своим другом и уж тем более любить его. Он был слишком странен и замкнут. Женщины проходили в жизни Заблоцкого, как и деньги, - естественное зло, существование без которого затруднительно. Чуждый высоким чувствам, он отдавал предпочтение страстям, позволяя им время от времени захватывать всю свою натуру.
С приходом к власти Столыпина для террористических организаций повсеместно настали тяжёлые времена. Специальные агенты охранки и провокаторы всех мастей проявляли необычайное усердие. Многие лидеры движения выехали за границу, в их числе оказался и Заблоцкий. С документами на имя Александра Давыдова он поселился в Швейцарии, приобретя в собственность небольшой домик недалеко от Боденского озера. Солидное наследство, оставленное умершим незадолго до его отъезда отцом, позволило Заблоцкому-Давыдову вести безбедный образ жизни и даже помогать оставшимся на родине соратникам.
И тут произошла катастрофа. В руки полиции попали доказательства, подтверждавшие причастность Заблоцкого к убийству двух государственных чиновников. Возвращение в Россию стало невозможным. Ближайшие его сподвижники оказались за решёткой. Пронёсся слух, наверняка уходивший корнями в недра охранки, что именно он, Заблоцкий выдал своих товарищей.
Его приговорили к смерти.
***
В дверь постучали. Вошла горничная, неся на обширном подносе несколько накрытых тарелок и дымящуюся чашку. Он принял поднос.
- Благодарю вас.
Старуха с достоинством поклонилась.
- Прикажете подать грелку, чтобы нагреть простыни, - внятно произнесла она.
- Да, пожалуй. Только не сейчас, я ещё не собираюсь ложиться.
Горничная удалилась.
На улице стих заунывный плач дождя. Редкие капли, срываясь с крыши, мягко шлёпались на мощёную камнем площадку перед фасадом старого дома. Русский подошёл к окну и распахнул тяжёлые створки. Нагретая комната втянула вечернюю прохладу, пламя в камине на мгновение съёжилось, припав к поленьям, и вновь вспыхнуло ещё ярче. Из-за быстро убегающих туч выглянула почти полная луна и прочертила своим бледным пальцем дрожащую полосу по поверхности небольшого озерка. Сырой воздух застыл, словно ожидая, что человек заговорит с ним. Но он только вдохнул полной грудью, провёл рукой по мокрому подоконнику и вновь отделил себя от пронзительного вечернего мира стеклом. Вернувшись к саквояжу, он вынул маленькую коробочку, изящный кинжал с костяной рукояткой и старый клочок бумаги. Коробку он положил на стол, потом подошёл к большому настенному зеркалу. Проведя пальцами по его панели, он нащупал знакомое углубление и аккуратно воткнул кинжал, пригвоздив пожелтевший листок. Как всегда.
Есть он не хотел, но заставил себя проглотить уже почти остывший бифштекс и выпить немного вина. Кто знает, придётся ли ему ещё ужинать вот так, в обществе теней и своих воспоминаний. Покончив с трапезой, он подбросил дров в догорающую пасть камина и снова сел в кресло с пером и бумагой в руке.
***
Заблоцкого пытались убить дважды, но провидение хранило его. Последний раз бомба, брошенная кем-то в окно, покалечила ему указательный и большой пальцы на правой руке. Так он навсегда разучился стрелять, но писать он умел одинаково свободно обеими руками. И он разразился длиннейшим письмом на имя главы Петербургской полиции, в которм на этот раз, действительно, с головой выдал всех известных ему членов организации, в том числе и самого себя. Теперь это ничего не меняло.
В течение года Заблоцкий постоянно переезжал с места на место, скрываясь от воспитанных им же самим палачей, пока безграничная усталость и равнодушие к собственной судьбе не овладели им , и он поселился, наконец, на окраине Цюриха.
Здесь он и встретил её.
Это случилось обыденно, как, вероятно, тысячи и тысячи раз происходило до того, но в то же время мгновенно и ярко, как молния, перечеркнувшая грозовое небо. Выходя, однажды, из лавки, где он обычно покупал хлеб, Заблоцкий столкнулся в дверях с девушкой.
- Прошу прощения, фройлен, - сказал он, нагибаясь за обронённым ею зонтиком.
Когда он выпрямился, и взгляд его соскользнул в бездну чуть удлиннённых карих глаз, Заблоцкий, террорист и убийца был уже другим человеком. В иное время он, быть может, даже не обратил внимание на неё, маленькую, изящную, но, отнюдь не банально красивую. Сейчас же эти тёмно-каштановые волосы и странные, словно ищущие что-то глаза заставили его горло болезненно сжаться. Он закашлялся.
Девушку звали... А, впрочем, мог ли он знать это точно. Отец её, один из членов правления Петербургского Банка, прибыв в Швейцарию по делам компании, привёз с собой жену и дочь. Из России они выехали уже давно: почти два месяца им пришлось пробыть в Германии. Всё это Заблоцкий узнал, гуляя с ней в захваченном осенней печалью городском парке. Он любил бывать здесь, потому что чуть терпкий запах опавших листьев напоминал ему о доме. Но даже эти, самые светлые его воспоминания, не посещали его в минуты их первого свидания. Они увиделись снова на следующий день и больше уже не разлучались, встречаясь утром среди погрузившихся в сон деревьев. Часами бродили они по алеям, ворошили сухие листья, и каждый раз Заблоцкий удивлялся, как много может таить в себе незнакомого ему раньше смысла обыкновенный гриб, найденный у старого пня. Это была первая любовь. Лишённая безоглядной восторженности юности любовь зрелого человека, познавшего жизнь, видевшего смерть.
В последний день перед её отъездом они выбрались за город, и этот старый дом, такой же древний, как окружающие его горы, стал алтарём их нежности и страсти. Хрупкая избранница Заблоцкого оказалась более решительной и сильной, чем он предполагал, что однако совсем не шокировало его. Он полностью растворился в ней, и ранние осенние звёзды, холодно глядевшие в окно, были тому беспристрастными свидетелями.
***
Часы на каминной полке пробили девять раз. Он встал с кресла и, подойдя к столу, положил бумаги рядом с коробкой, на крышке которой по-немецки было написано "снотворное". Какое-то время он разглядывал её, потом открыл и вытряхнул на ладонь несколько белых таблеток. Повернувшись к неверному свету, разбрасываемому пламенем, он стал по очереди подносить их к глазам. Таблетки выглядели абсолютно одинаково, но разница между ними была и весьма существенная. Впрочем, он не смог заметить её за все пять лет, за пять бессмысленных, тоскливых, как мелкий дождь, лет, прошедших с той ночи.
Аккуратно, словно драгоценные камни, он высыпал их обратно и, вынув из кармана платок, вытер ставшую вдруг влажной ладонь.
*** Когда он проснулся на следующее утро, её уже не было рядом. Она ушла, оставив тончайший свой аромат и пронзённую кинжалом записку на зеркале. Одним судорожным движением Заблоцкий вскочил с кровати, сорвал листок и, содрогаясь от внутреннего холода, пробежал глазами короткое послание. "Милый, любимый. Прости, я не могу так. Мне было поручено убить тебя. Кем? Ты сам знаешь. Но жизни нет, если нет тебя. Прощай. Люблю, люблю, люблю...". Он прочёл несколько раз прежде, чем чудовищный смысл этого куска бумаги стал ему понятен: она ушла навсегда! Наспех одевшись, Заблоцкий сбежал вниз и отыскал горничную и хозяина. Да, фройлен, действительно, спускалась за бумагой и пером, потом она вышла. Нет, она ничего не велела передать. Прикажете подавать завтрак? Заблоцкий вернулся в свою комнату и со стоном упал на кровать. У изголовья на стуле он увидел маленькую коробочку и тотчас открыл её, надеясь, быть может, найти в ней какой-нибудь знак. Но всё её содержимое составляла одна белая таблетка.
Прошёл год. Заблоцкий долго искал единственную теперь для него женщину. Она стала смыслом его существования, его самым горьким сном, самой униженной и горячей мольбой Богу, к которому Заблоцкий никогда не обращался в своей прошлой жизни. Что это была за жизнь? Зачем она была? Теперь он уже не знал ответ. Все усилия оказались напрасны: никто не слышал о русском банкире и его семье. И тогда ровно через год Заблоцкий пришёл в тот же дом, сел на ту же кровать и первый раз взял наугад из коробки с надписью "снотворное" белую таблетку. Всего в коробке их было шесть, вместе с той, что оставила она. Если бы Заблоцкий ошибся, он никогда бы не проснулся на следующее утро. Но судьба или рок почему-то хранили его, четыре года подряд заставляя выбрать лишь сон, а не смерть. Заблоцкий знал эту игру ведь он сам много лет участвовал в ней и привык распоряжаться жизнями. Решился он легко. Но теперь осталось только две попытки, а значит в этот или в следующий раз он получит, наконец, освобождение. Была ли это пытка временем? Ему всё равно. Как долго он ждёт её!
***
На десятом ударе часов он встал, налил в стакан воды и взял в руки коробку. Как всегда. Изуродованный палец пульсировал болью, Заблоцкий прижал его к холодной грани стакана. Осторожно перевернув коробку, он приоткрыл её ровно настолько, чтобы могла выпасть лишь одна таблетка. Маленький белый кусочек жизни или смерти ударился о поверхность стола и покатился к краю. Заблоцкий быстро накрыл его рукой. Не давая себе возможности передумать, он быстро проглотил таблетку и выпил всю воду. Потом, не раздеваясь и не снимая ботинок, растянулся на кровати. По украшенному лепниной потолку прыгали красноватые отсветы догорающего в камине огня, мерцающие звёзды заглядывали в окно. Заблоцкий закрыл глаза и стал вспоминать запах её волос, голос, глаза, губы. Боже, как это было давно, но как остро он ощущает её, как больно становится всякий раз, когда он даёт волю своей памяти. Зачем она ушла тогда, обрекая его на годы жизни, которой он предпочёл смерть? Почему он сразу не принял оставленный ею яд? Смерть не пугала его, но существовала ещё отчаянная безумная надежда. Говорят она умирает последней. В таком случае она будет витать здесь, даже когда он уйдёт насовсем. Как жарко пылает камин. Горячий воздух, колеблясь, струится вверх. Заблоцкий расстегнул пуговицу на рубашке, ему вдруг стало тяжело дышать.
- Где же ты, - сказал он вслух и закашлялся. - Пять лет.... Огонь разгорался всё ярче, его жадные горячие пальцы сдавили горло Заблоцкого. Он судорожно схватился за грудь, разрывая одежду, и хрипло с натугой выдохнул. Её имя.
Маленький язычок пламени выглянул из под тлеющих углей, заставив тени в последний раз затрепетать на стенах. Комната погрузилась во мрак.
Утро было прекрасным и свежим, почти таким же как и молодая женщина, переступившая порог дома.
- Простите, - обратилась она по-немецки к вышедшему встречать её хозяину, - свободна ли комната двадцать пять?
На бесстрастном лице австрийца промелькнула тень удивления.
- Могу ли я узнать имя фрау,- спросил он.
- Но разве это необходимо?
- Видите ли, комната занята, но мне даны указания относительно женщины, которая пожелает остановиться в ней.
Она назвала себя.
- О, прошу вас. Он ждёт вас целых пять лет, - сказал хозяин и понимающе склонил голову.