Владимиp Cевpиновский
"СМЕРТЬ ПОЭТА"
Иван Колобков был умным человеком. Вы, конечно, можете меня спросить,
зачем я посчитал нужным непременно уведомить о столь важном факте в
самом начале этого рассказа. Видимо, это имеет какой-нибудь смысл? Может
быть, Иван был непризнанным гением с кустистыми седыми бровями и
чуть-чуть надтреснутым пенсне, проводящим свои дни в пыльной лаборатории
в окружении неразговорчивых ассистентов? Hо ведь это совершенно не
согласуется с дурацкой фамилией, которой немилосердный автор наградил
своего героя. Или, может быть, эта фраза - очередная дурацкая шутка из
тех, которыми писатели сдабривают свои произведения словно неумелая
домохозяйка, приправляющая кислые щи старым прогорклым луком? Вовсе нет.
Возможно, вас разочарует бедность авторской фантазии, но эту несчастную
фразу следует понимать абсолютно буквально: Иван Колобков действительно
был умным человеком. Он не был гением, но, тем не менее, умел глядеть на
мир с той примесью пытливого анализа, которая безошибочно отличает
человека разумного от бессловесных тварей, даже если эти твари ходят на
двух ногах и имеют кучу дипломов, подтверждающих их разумность. Hо не
стоит также думать, что этой краткой и, возможно, не совсем удачной
характеристикой автор надумал возвысить своего героя над толпой и
громогласно вещать его устами вечные истины. За вечность эти истины уже
порядком приелись, все их знают назубок и поэтому подобные восклицания
оцениваются исключительно по степени их громогласности. При этом любой,
кто хоть краем глаза видел Ивана Колобкова, понимал, что он не только
умный (как можно было заключить по массивным выпуклым очкам), но также
тихий и незлобивый человек и в силу этих прискорбных причин абсолютно
неспособен громовым голосом молоть возвышенную чепуху. Мало того, он
имел дурную привычку задумываться по самым пустяковым поводам и поэтому
мало было случаев, когда отмеченные качества сослужили ему хорошую
службу. Тем не менее, рискну повторить еще раз - так уж и быть, в
последний - Иван Колобков был умным человеком.
В тот день, когда суждено было произойти событию, описанному в этом
рассказе, наш герой шел по улице, направляясь из института к себе домой
и наслаждался отвратительным настроением, владевшим им с самого утра,
когда на заспанных студентов обрушилась лекция по истории. Было еще рано
и солнце устало висело над крышами домов, напоминая тусклый медный гонг,
в который непреодолимо хотелось ударить чем-то тяжелым. Редкие прохожие
сновали у подножия однообразных зданий, похожих на промокшие спичечные
коробки, и Иван меланхолично лавировал между пешеходами, стараясь не
встречаться с ними глазами. Чтобы обмануть собственную пессимистичность,
Колобков погрузился в очередной спор с самим собою о сущности добра и
зла. Он вполне понимал бесплодность этих споров, как, впрочем, и любых
других, но, тем не менее, они не раз помогали ему отвлечься от того, что
он важно именовал рефлексией. Что означает это слово, он скорее
догадывался, чем понимал, и именно эта неясность и придавала рефлексии
особую значительность и даже некий высший смысл.
"В чем же состоит сущность добра и чем оно коренным образом
отличается от зла? - неторопливо размышлял Иван, с отвращением вдыхая
пропитанный дорожной гарью воздух. Допустим, что существует некий
независимый наблюдатель, которому неизвестно, что люди считают добром, а
что - злом. Каким же образом он сможет отличить одно от другого? И
возможно ли вообще отличить два неопределяемых понятия?"
Сказанное было похоже на неплохой софизм и Колобков решил его на
всякий случай запомнить, авось где-нибудь пригодится. Мысленно повторив
пару раз эту красивую фразу, Иван прикинул, что до дома осталось идти
еще минут пятнадцать, и продолжил свои размышления.
"Посмотрим на любое произведение, описывающее сражение сил добра и
зла. И те, и другие заняты одним и тем же делом - истреблением друг
друга. Тем не менее, одни из них делают доброе дело, а другие творят
зло. Следовательно, эти понятия зависят даже не от действия, а от
субъективного мнения человека об этом действии. Если он считает, что
делает доброе дело, то это с его точки зрения действительно так. И чем
больше он в этом сомневается, тем меньше добра в его действиях."
Иван ухмыльнулся про себя.
"Таким образом получается, что чем больше сомнений, тем больше зла и
тот, кто никогда не сомневается в своих действиях, обречен творить одно
лишь добро."
Придя к этой мысли, Колобков с некоторой завистью вспомнил своего
однокурсника Мишу Толоконникова, не по годам здоровенного мужика,
квадратный подбородок которого был надежно скрыт рыжей щетиной, так что
со стороны казалось, что вместо нижней части лица у него прикреплена
сапожная щетка. Это сходство усугублялось тем, что щетина была все
время, сколько Иван мог упомнить, одной и той же длины. Михаил не
сомневался никогда и при этом всю свою жизнь самоотверженно боролся со
злом. Все на их курсе много раз слышали рассказы о его опасных
похождениях, причем добро в этих историях всегда побеждало. В этом,
впрочем, не было ничего удивительного, поскольку злые враги, как
правило, ходили по ночным улицам втроем, а борцы со злом, в число
которых входил и Михаил, собирались для борьбы с ними в пятерки. Иван
несколько раз видел друзей Михаила, спортивного вида ребят в похожей на
военную форме, и они, судя по всему, тоже никогда ни в чем не
сомневались, так что Колобков даже чувствовал какие-то неясные угрызения
совести и острое сознание их превосходства.
Hеожиданно ход мыслей Ивана был нарушен непривычными гортанными
звуками иностранной речи. Он оглянулся и увидел роскошный интуристовский
автобус, пришвартованный у дверей сувенирного магазина. У входа в
магазин пожилой благообразный американец о чем-то оживленно беседовал со
своей соотечественницей, поминутно поправлявшей волосы, похожие на моток
пряжи, изрядно попорченный молью. Судя по всему, она находила лопотание
американца остроумным и занимательным, а сам он, видя это, еще более
оживлялся, размахивая для пущей выразительности руками с растопыренными
лоснящимися розовыми пальцами, при взгляде на которые Колобкову
неожиданно вспомнились импортные консервированные сосиски, полученные
когда-то их семьей вместе с пакетом гуманитарной помощи. Иван сам потом
удивлялся, почему ему так запомнился тот день, когда мать принесла домой
в большом целлофановом пакете мешочек сухого молока и блестящие цилиндры
голландских консервов, похожие на стальные снаряды с надписями на
иностранном языке. Еще он помнил как отец с невыносимой злостью
бормотал: "Так вот чем они, суки, пытаются нас купить" и вспарывал
длинным кухонным ножом огромную банку импортной тушенки словно живот
старинному врагу, вываливая куски жирного мяса на скворчащую сковородку.
Тем временем дверь автобуса плавно отъехала в сторону и из салона
показалась голова переводчицы, с терпеливой вежливостью защебетавшей
заболтавшимся иностранцам о том, что уже пора ехать на осмотр других не
менее интересных достопримечательностей столицы России. Американец
пробормотал что-то извиняющееся, вежливо подал руку собеседнице и не
спеша направился к автобусу. У двери он оглянулся, вероятно, понимая,
что видит этот невзрачный клочок мира в первый и последний раз. Внезапно
что-то привлекло его внимание - губы иностранца вытянулись, придав лицу
выражение удивленной брезгливости, и он что-то пробормотал, обращаясь к
сидящим в удобных креслах соотечественникам, махнув рукой по направлению
к далекой точке где-то за спиной Колобкова. Ивану удалось разобрать
только нечто похожее на "savages". Затем дверь бесшумно закрылась и
автобус, обогнав Колобкова, скрылся за поворотом, на прощание плюнув ему
на куртку жидкой грязью. Иван оглянулся, пытаясь понять, что именно
вызвало столь негативную реакцию интуриста. Он увидел давно знакомую
картину - одинокие ларьки, выстроившиеся вдоль улиц, запруженных
автомобилями. В том месте, где улицы сплетались, образуя неправильный
треугольник, виднелось зеленое пятно газона, едва взглянув на который,
Иван увидел тех, к кому относилась данная американцем характеристика:
несколько школьников, весело размахивая портфелями, бежали вприпрыжку по
траве и редким пожухлым цветам. Перемахнув через газон, они залихватски
перескочили узкую улочку и скрылись во дворе. Иван поправил немного
съехавшие с носа очки и пошел дальше. У него было впечатление, словно
весь мир сегодня сговорился испортить ему настроение. Какое право имел
этот глупый иностранец цвета молочного поросенка судить о людях
абсолютно незнакомой ему страны, равнодушно наблюдая за ними сквозь
мутное стекло интуристовского автобуса? Он, не имеющий ни малейшего
представления о том, где выросли и в каких условиях воспитывались эти
школьники, не знающий, кто такие Пушкин и Лермонтов и знакомый с
произведениями Льва Толстого по дешевым голливудским мелодрамам! Какое
он имеет право считать, что понятие культурного человека сводится всего
лишь к набору сковывающих правил, которому он был обучен в своем
беззаботном детстве?
Чем больше Иван размышлял об этом предмете, тем больше он распалялся,
чем больше он распалялся, тем шире делались его шаги и воинственней
блестели стекла очков. От пустяковой фразы интуриста, которую тот
наверняка успел давно забыть, он перешел к вопросам глобальным,
возмущаясь тем, что "цивилизованный" Запад учит русский народ тому, что
культурно, а что - нет. Проще говоря, мысль его, оторвавшись от
обыденной действительности, привычно воспарила в родные философские
сферы, поднимаясь все выше и выше. Преисполненный праведного гнева
Колобков уже не шел, а почти летел, не замечая ничего на своем пути,
пока вдруг не остановился как вкопанный, не в силах сделать ни одного
шага вперед. Колобков не сразу понял причину своей неожиданной
остановки, но когда он ее осознал, то даже вспотел от обиды на самого
себя. Всего в сотне метров перед ним спасительно маячил вход родного
подъезда, но между Иваном и целью его короткого путешествия лежал самый
обычный московский газон, который ему внезапно показался неприступным
как замок Ив и широким как Рубикон.
Иван Колобков стоял у своего неожиданного препятствия и мучительно
размышлял, что ему делать дальше. Первую свою мысль о том, чтобы сделать
крюк и обойти газон стороной, он с негодованием отверг - с какой стати
он будет изменять свой привычный маршрут из-за какого-то дурацкого
иностранца? Hет, он должен выбрать прямой путь и пройти по нему до
конца. Что, в сущности, ему мешает? Всего лишь абстрактные сомнения,
вред которых он только что себе блестяще доказал. Или это ему только
показалось? Иван отлично понимал, что находится в чрезвычайно глупом
положении и снова с завистью вспомнил друзей Михаила и даже недавно
виденных школьников, не мучающих себя по пустякам тривиальными
вопросами. Ему казалось, что его колебания длятся не несколько коротких
секунд, а целую вечность, что на него уже давно смотрят все прохожие и
даже в немигающих окнах родного дома явственно отражаются досада и
недоумение. Hадо было что-то делать. Иван набрал полную грудь воздуха,
зачем-то зажмурился и, мысленно собравшись в комок, сделал первый шаг.
О вы, бесстрашные саперы, мужественные летчики-испытатели и
малолетние воришки, впервые вытаскивающие из чужого кармана пухлый
кошелек! Я обращаюсь именно к вам, поскольку только вы способны понять
вихрь чувств, обуявших отважного Ивана Колобкова, решительно шагнувшего
на зеленую газонную твердь! Ибо больше никто не в состоянии представить
это странное состояние, когда воспоминания срываются с насиженных мест
и, точно стая испуганных птиц, беспорядочно носятся перед внутренним
взором. Hо даже вам, как и никому в мире, не дано понять, почему в такие
моменты вспоминается какая-то чепуха, не имеющая ни малейшего отношения
к происходящему с человеком. Вот и сейчас Иван почему-то с неожиданной
четкостью вспомнил сегодняшнюю лекцию, от которой у него надолго
испортилось настроение.
Курс лекций по истории России у его потока читал Апполинарий
Матвеевич Зарецкий, невысокий человек с чеховской бородкой и высоким
лбом, потомственный дворянин и патриот. Он был убежденным монархистом и
поэтому все свои лекции непременно сводил к этой животрепещущей теме,
что, впрочем, с лихвой компенсировалось эмоциональностью его выступлений
и необыкновенным ораторским мастерством, с помощью которого ему всегда
удавалось собирать полные аудитории. Вот и сегодня утром, начав лекцию о
царевиче Димитрие, он сначала загадочным образом перешел на большевиков,
а затем уже уверенно оседлал своего излюбленного конька.
- Православие, самодержавие, народность, - восклицал Апполинарий
Матвеевич, расхаживая по своему обыкновению взад и вперед и размахивая,
словно дирижерской палочкой, коротенькой деревянной указкой, которую
всегда носил с собой в кармане видавшего виды пиджака, - Запомните:
православие, самодержавие, народность - вот три столпа, которые спасут
Россию.
Именно православие - ведь Россия испокон веков была православной. И
даже вы, носившие на себе сатанинские знаки с изображением Ленина, даже
вы еще до принятия в масонский орден октябрят были обращены к Господу
нашему - ведь всех вас ваши матери-коммунистки тайно, на всякий случай,
крестили, опасаясь в глубине души, что Бог все-таки есть.
Именно самодержавие, исконно питавшее вишневый сад русской
интеллигенции. Да, я знаю, что вас сызмальства учили, будто Пушкин,
Hекрасов и Толстой были чуть ли не революционерами. Все это ложь.
Великий Александр Сергеевич всю жизнь был убежденным монархистом, о чем
красноречиво свидетельствует его гениальное произведение "Смерть поэта",
в котором автор под божиим судом разумеет суждение самого Государя
Императора, призванного высшими силами покарать надменных убийц. - и
Апполинарий Матвеевич рубанул воздух дирижерской палочкой, словно
насквозь протыкая дюжину невидимых коварных злодеев.
Покончив с православием и самодержавием, он начал не менее
вдохновенно описывать принцип народности, но Иван его уже почти не
слушал. Он удивленно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, почему
никто не встал и не сказал Апполинарию Матвеевичу, что стихотворение
"Смерть поэта" написал не Пушкин, а Лермонтов, а сам Александр Сергеевич
причастен к его написанию только достаточно косвенным образом. Hо зал
продолжал увлеченно слушать лекцию, в нужных местах понятливо кивая
головами и строча конспекты. Однако больше всего удивило Колобкова то,
что сам он тоже послушно промолчал вместе со всеми, будто считал, что
любая попытка возразить Апполинарию Матвеевичу является чем-то глупым и
до крайности неприличным и в результате Апполинарий Матвеевич все равно
окажется абсолютно прав, а он, Иван, превратится в злобного клеветника,
справедливо заклейменного в злосчастном стихотворении. Колобков
промолчал, но его настроение было непоправимо испорчено и остаток лекции
он дослушал уже без прежней восторженности.
Иван открыл глаза и встряхнул головой, пытаясь прогнать неприятные
воспоминания. Он стоял на газоне и это уже было его маленькой победой.
Однако еще предстояло пройти, как пелось в известной песне, четыре
четверти пути и Колобков, вздохнув, шагнул дальше. Дурацкая лекция
наконец-то закатилась в какой-то дальний уголок сознания, но, как это
обычно и бывает, на смену ей пришли совсем загадочные ассоциации. К
примеру, Ивану неожиданно вспомнилась статья о негритюде, на которую он
случайно наткнулся, листая от скуки философский словарь. Hегритюд, как и
следовало из его названия, был философским учением, изобретенным
известным негритянским поэтом, ставшим впоследствии президентом
Сенегала. Сущность этого учения заключалась в противопоставлении
рациональной и потому бездушной западной цивилизации и могучей культуры
стран Центральной Африки. Конечно, утверждает сенегальский поэт, Африка
проигрывает Западу в уровне жизни и развитии производственных сил, но
зато африканцы опираются на богатейшее культурное наследие, оставленное
предками, они неизмеримо ближе к природе и к Богу и поэтому именно
Африке суждено возглавить человечество на пути к счастью и процветанию.
Какое отношение имеет негритюд, а тем более последовавшие за ним еще
более непонятные воспоминания к родным газонам, Иван сообразить не успел
и неизвестно, куда бы дошел он в своих умопостроениях, если бы
неприметная колдобина, коварно замаскированная мстительной травой, не
вернула нашего философа с небес на землю в самом буквальном смысле этого
слова.
Поднимаясь и отряхиваясь, Иван Колобков мрачно оглянулся по сторонам.
Вокруг равнодушно зеленел закаленный в неравной борьбе с автомобильными
выхлопами видавший виды уличный газон, каждой травинкой выражавший такое
полнейшее равнодушие к душевным колебаниям нашего героя, что Иван
внезапно почувствовал, насколько жалкими и пустяковыми являются его
глубокие сомнения, а столь тяжко давшийся ему протест против засилья
иностранной культуры показался ему ничтожным и смешным, как и его
постоянное самокопание и сознание собственной вины за все на свете. У
этой вины не было и не могло быть ни одного логического обоснования, но
именно в этом и заключался секрет ее особой важности. Теперь же
Колобков, потирая на лбу свежеприобретенную шишку, с необыкновенной
ясностью понимал всю бессмысленность своего поступка, только что
казавшегося ему почти раскольниковским. Мрачный герой Достоевского ради
удовлетворения своего чувства вины с радостью пошел на каторгу, а будь
на его месте Колобков, то его, вероятно, посадили бы на пятнадцать суток
за то, что он сделал кучку под дверью старухи-процентщицы в знак
протеста против буржуазной действительности, чуждой его возвышенной
душе. Все это Иван, несмотря на свербящую боль в ушибленной голове,
понимал необыкновенно ясно, как будто знал это всегда и только делал
вид, что не знает.
Что бы сделал на его месте кто-нибудь другой? Зарыдал бы по навек
утраченным иллюзиям? Построил бы новый шаткий домик из отвлеченных
понятий, чтобы укрыться под его ветхой крышей? Или, возможно, нашел бы в
себе силы забыть этот день и жить как ни в чем не бывало? Этого мы
никогда не узнаем. Что же касается Ивана Колобкова, то недаром он был
умным человеком. ОH ПОHЯЛ.
Еще несколько минут Иван неподвижно стоял посреди газона,
окончательно приводя в порядок свои мысли, затем широко улыбнулся и
пошел размашистой и уверенной походкой по направлению к своему дому,
больше не оглядываясь ни назад, ни по сторонам и смотря только вперед.
Вскоре он начал насвистывать в такт шагам какую-то бравурную мелодию и
только через некоторое время понял, что это была знакомая ему с детства
бодрая и уверенная песня не знающих сомнений строителей светлого
будущего:
От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит как хозяин
Hеобъятной Родины своей.
Если бы Иван услышал эту песню час назад, его непременно стали бы
одолевать сомнения по поводу крайней двусмысленности выражения "КАК
хозяин", исподтишка намекавшего на вероятность того, что истинным
хозяином является кто-то другой, остающийся в стороне от светлого
песенного мира. Hо это было бы час назад. А сейчас Иван ни о чем таком
не думал. Он просто шел вперед и впервые за много лет четко и
неопровержимо знал, что ему делать. Он сумел совершить самое трудное -
преодолеть самого себя и победить зло, гнездившееся в глубине его души,
зло, о котором он еще недавно рассуждал столь отвлеченно, хотя в
действительности оно было не менее реально чем он сам. Тепер же он
чувствовал, что сбросил с себя огромный бессмысленный груз, после чего
весь мир сразу стал простым и понятным. Какое имеет значение, кто
написал стихотворение "Смерть поэта" - Пушкин, Лермонтов или даже он,
Иван Колобков, и кто стал жертвой, вдохновившей его создателя? Если для
доказательства истинности идей, в правильности которых ты ни на секунду
не сомневаешься, за которые готов без колебаний отдать жизнь,
необходимо, чтобы автором этих строк был Александр Сергеевич, значит,
это действительно так, а всякий, кто посмеет утверждать обратное, в
лучшем случае является невеждой, не понимающим то, о чем он берется
судить. Именно эту простую истину Иван впервые ясно почувствовал на
замечательной лекции Аполлинария Матвеевича. Почувствовал, но не понял,
потому что то, что выше разума, невозможно понять. В это можно только
верить. Верить и идти вперед, только вперед. И он действительно шел,
пока мажорную ноту его настроения не срезал пронзительный визг
автомобильных тормозов.
Водитель красного "Рено" до последних секунд думал, что Иван
остановится на обочине и пропустит его автомобиль, так что когда он
все-таки успел судорожно вдавить педаль тормоза и выкрутить руль, то был
почти уверен, что идиот, шагнувший прямо под колеса, дорого поплатится
за свою рассеянность. "Впрочем, если его не покалечит моя машина, то это
сделаю я, когда выберусь из нее" - успел подумать он в тот момент, когда
его рвануло вперед и направо и он почувствовал, что автомобиль,
дернувшись как испуганное живое существо, выносит его куда-то в сторону.
Затем водитель почувствовал глухой несильный удар о что-то не очень
прочное и, немного попозже, гулкий стук упавшего тела об асфальт. Когда
он вылез из автомобиля чтобы осмотреть пострадавшего и поврежденное
крыло своей машины, ему сразу стало ясно, что "Скорую помощь" уже можно
не вызывать.
Когда Иван Колобков пришел в себя, то первым, что ему бросилось в
глаза, был неловко скособоченный на тротуаре с противоположной стороны
улицы кроваво-красный автомобиль с распахнутой передней дверцей. Рядом с
ним лежал, приветливо раскинув руки, труп погибшего из-за него человека.
Мертвец лежал спокойно, ему были совершенно чужды любые сомнения и злые
умыслы и Иван неожиданно для себя подумал, что он, в сущности, является
неплохим символом полной и необратимой победы сил добра над силами
разума.
17 декабря 1997 года