Осень девятнадцатого года.
Последний выстрел сердцем скрещен,
Неумолим прощальный взгляд
Но дневники любивших женщин
Их для потомков сохранят.
Ах, боже мой, что б с нами было,
Когда бы это все не зря,
Когда бы разум не затмила
На башне красная заря.
« Белая гвардия »
Лондон просыпается рано, когда мутный желток зимнего солнца уже катится
по бледным русским равнинам, расцвечивая снежное покрывало мириадами
холодных огоньков. Над Петербургом загорается золото соборного купола
святого Исаакия Далматского и кораблик на шпиле адмиралтейства всплывает
из ночной пучины. Пять лет назад в Нарве умер от ранения мой друг,
поручик Талабского полка, оставив дневник, записанный зелеными чернилами
на обороте штабных карт. Осев после долгих странствий в столице
Альбиона, я издаю эти записи, посвящая их всем офицерам и солдатам
Северо-Западной армии, отдавших всё Родине и выброшенных ею как
ненавидимые пасынки.
* * *
9 октября (ночь).
Дневники я начал писать давно, еще с кадетского корпуса. Но приняв в
себя пять - шесть листов моей чепухи тетрадка забрасывалась в пыльный
угол, вместе со стёртым ранцем и позеленевшими пуговицами. Потом она
забывалась на постоялом дворе или терялась среди суеты полковых учений.
Но чем отличается вчерашний день от того, что был неделю назад? Та же
холодная дорога, иногда с серой песочной пылью на губах, чаще с вязкой
смоляной землей под сапогами. Неужели потом всё скомкается, как одеяло
утром и память не сможет отличить месяц от месяца и год от года?
Все спят. Мягко баюкает Тягерское озеро, волны чуть светящиеся как
завитки овечьей шерсти нежно касаются низкого берега, который
бесчувственно дремлет, накрывшись осенней изморосью.
Олег, обнявшись с винтовкой, шепчет во сне, мелко вздрагивая от ледяной
сырости. Пенсне покосилось на носу, отражая в стеклах ручной фонарик и
медленное перо в моей холодной руке. Утром рота идет в бой.
10 октября (поздний вечер).
За двое суток мы удивительно лихо очистили от красных несколько сёл и
переправились через Лугу у деревни Гостятино. Не обсушившись, солдаты
попадали от усталости у деревенской часовенки, даже не перекусив. Олег
свалился в мокрый стог, не выплеснув из сапог воды. Местный батюшка
залил мне в плечо карболовой кислоты и туго перевязав прогнал Морфея:
рука ноет и сон не идет. Как это у Грибоедова: « Ах батюшка, сон в руку
...... ». Каламбурчик. В кружке подрагивает щетинистое лицо в свете
смеющихся зелёных глаз: « Прекрасная пора очей очарование ... ».
Русская осенняя ночь. В неё уходят детские страхи и безнадежная любовь,
беспокойно ворочающаяся в памяти, под её покрывало ускользает всё
нехорошее, оставляя тебя чистым под тонким светом холодных звёздных
искорок. Ночь как любящая мама нежно кутает нас в мягкую пряжу тумана и
случайный дождик уже не способен отобрать это неожиданно обретенное
счастье.
А кругом война ...
12 октября (утро).
Встала из мрака младая, с перстами пурпурными Эос
На небо вышла сиять, для блаженных богов и для смертных.
Отец хоть и был бедным офицером, но всегда снимал на лето дачу под
Москвой для нас, детей. Начитавшись ночью « Одиссеи » мы с братом
убегали в сад, карабкались на крышу беседки и с останавливающимися от
волнения сердцами ждали восхода. Как объяснила мама Эос не видно по
тому, что она слишком яркая, но если внимательно присмотреться, то перед
самым восходом можно разглядеть коней из её колесницы: Лампа и Фаэтона.
Страсть наблюдать волшебных коней полностью поглощала наши души и каждый
восход заставал двух малышей в саду. Но то ли кони быстро бежали, то ли
детские глазки были не внимательны - наше любопытство так и осталось
неудовлетворенным. За то время, за маму, папу и розовую Эос их взрослый
сын и пришил добровольческий уголок на рукав шинели.
В отличие от Гомера мне приходится описывать гражданскую войну. После
ночного марша по чухонским болотам полк опрокинул красных у станции
Волосово и сел на железную дорогу, что несомненно большой тактический
успех. Позади недельный переход по пересеченной и затопленной местности
с непрерывными боями без сна, подвоза продовольствия и боеприпасов.
Теперь взорвав железнодорожное полотно, необходимо не останавливаясь
броском оказаться у Гатчины, а там Царскосельское и Петербург.
Артиллерию несем на себе, что уже стоило Олегу потерянного пенсне,
половины пуговиц и голосовых связок. Мой друг, ничуть не обращая на это
внимания, спокойно строит походную колонну. Вторая рота ушла вперед ,
будя окрестности бравой разноголосицей.
Из-под горка , да из-под крутой ,
Ехал майор молодой.
Держал Сашу под полой,
Не под левой , под правой ,
Держал Сашу под полой,
С Машей здравствовался.
Здравствуй, Маша.
Здравствуй, милая Наташа.
Здравствуй, Даша,
Здравствуй, милая моя,
Дома ль маменька твоя ...
Право же хорошо!
17 октября ( вечер )
Она удивительно прекрасна. Бывали мгновения, когда перестав быть собой
я растворялся в её милых карих глазах и превращался в искорки, играющие
там. Случайно тронув её руку я тонул в переполняющей душу нежности и
наверное имел при этом самое идиотское выражение лица.
Однако дурная привычка выворачивать повествование на изнанку.
Гатчину взяли после боя в ночь на семнадцатое. Капитан Лавров, ротный,
приказал без остановки следовать на линию Пеггелево - Шаглино, меня же
отправил с донесением в штаб армии. Штаб расположился в женской
гимназии, на крыльце которой ставили трехцветный флаг. Дежурный офицер,
критически покосившись на мой оторванный воротничок, отворил дверь с
надписью « классная дама », которой оказался Петр Николаевич Краснов,
замечательный русский путешественник и писатель, но для меня сейчас «
Ваше Высокопревосходительство ». После рапорта уставное « разрешите идти
» , рука под козырек и разворот через левое плечо.
- Прошу задержаться молодой человек. Как вы относитесь к предложению
организовать издание нашей газеты?
- Господин генерал, через час в бой ... к тому же отсутствие таланта и
......
- Положительно себя не цените поручик, впрочем, это приказ. С ранением
непременно в тыл , а здесь работа и замечу вам не из простых. Когда
рассчитываете на первый номер?
Оторопев от быстроты и неожиданности происходящего я не задумываясь
ляпнул:
- Завтра.
Краснов забыл положить на стол руку с пером и строго улыбнулся уголками
губ.
- Молодец, по Суворовски!
Через полчаса умытый, в чистой форме и насвистывая « полёт Валькирии » я
бодро взлетел в типографию ... и увидел Её. Скорее почувствовал , чем
просто увидел , мгновенно поняв что это Она , Она для которой появился
на свете , дрался за кашу в кадетском и до крови из носа бегал в
юнкерском , а сейчас из огня оказался здесь. Немного удивленно и
пристально оглядев мою фигуру ( боже, я забыл побриться ! ) девушка
мягко склонила голову.
- Зоя.
И каких только глупостей я не сотворил: от совершенно неуклюжего поклона
до путаного описания встречи с Красновым.
До красных Зоя преподавала в женской гимназии словесность, а сейчас
взялась помогать редактору газеты. Получилось наоборот. Она точно и
коротко говорила что необходимо, а я бегал по городу, разыскивая бумагу
и наборщиков. К полудню наладили печатный станок времен Иогана
Гуттенберга и подвезли бумагу. Оставалось написать гранки. Зоя в
светло-коричневом платье с бантом быстро определила наши роли и сроки
исполнения.
Я не из робких : в штыковой не прячусь за солдатские спины , не гнусь
под начальственными молниями , но такую энергию и твердость как у Зои
нахожу в себе весьма редко. Право она прекрасна, когда после сжатого
описания своих взглядов на вещи слегка поднимает голову, останавливает
на тебе взгляд и спокойно утверждает:
- Правильно я говорю ?!
Это ни в коем случае не вопрос. Тут же следует энергично мотать головой
и выражать полное согласие другими доступными способами, хотя
признаться, первый раз при этой процедуре от излишнего усердия я
прикусил язык.
Но вместе с этим Зоя бесконечно мила. Когда по забинтованному плечу
поплыло малиновое пятно , она строго-нежно отправила меня к доктору ,
при этом слегка коснувшись больной руки , произнеся « я больше не буду
но меньше не стану ». А этот голос! Как огонь для масла. Таю, таю и нет
слов описать как всё вокруг наполняется теплотой её голоса.
К ночи я набросал два очерка о наступлении и вытягивал из себя третий.
Нельзя сказать, что Зое это нравилось. Исправив море грамматических
ошибок, склеив короткие предложения она устало сидела рядом, записывая
мои думы о причинах побед белых. Хоть и я устал беспредельно, но думы
имели иной характер ( разумеется о Зое ) и причины шли туго. Испробовав
слова : « в следствии » , « так как » , « по тому что » мне на язык
выкатилось неуклюжее « из-за ».
Зоя подняла брови.
- Это ещё что!
Но прочитав на моём лице виновато-весёлое выражение она рассмеялась.
Клянусь, это лучшая минута из тех, что остаются в памяти.
Запустив станок я сдал всё прибывшему из городской управы шпаку (
штатскому ) и привычным движением одел фуражку. С губ должно сорваться
вежливое « честь имею » и всё ... Холодное , бесконечно пустое всё ,
после которого уже некуда и незачем идти. Зоя спасла меня, позволив
написать фронтовой очерк и завезти в редакцию. На клейком желтом
листочке она оставила время и медленно подняла глаза. В них заплясали
теплые огоньки, выдавая нежность, что пряталась на донышке души от всех
и себя. Испугавшись моей понятливости Зоя быстро отвернулась но тут же
опять позволила утонуть в своих карих глазах. И всё за одно мгновение. Я
растерянно опускал листочек в нагрудный карман, пока не догадался
сложить вдвое, чтобы не склеился с тканью.
Через час, лёжа не позиции, я вспоминал Зоино лицо на черном полотне
неба, рисуя шелковые прямые волосы, нежный овал лица, мягкую линию губ и
конечно эти волшебные глаза.
Олег настроил гитару и тихо напевает про всех нас, лежащих на матушке
земле перед неизвестным завтра.
Белая гвардия, белый снег, белая музыка революций
Белая женщина, нервный смех, белого платья слегка коснуться
Белой рукой распахнуть окно, белого света в нем не видя
Белое выпить до дна вино, в красную улицу в белом выйти
Когда ты вернешься, всё будет иначе и нам бы узнать друг друга
Когда ты вернешься, а я не жена и даже не подруга
Когда ты вернешься ко мне так безумно тебя любившей в прошлом
Когда ты вернешься, увидишь что жребий давно и не нами брошен.
21 октября ( день )
Никогда до этого мы и красные не дрались столь отчаянно. Восемнадцатого
с марша взяли деревню Бугор , девятнадцатого и двадцатого непрерывный
бой у деревни Ситолево , cегодня утром в Царском. В моём взводе
половина, у Олега меньше. Сам он строит зверские гримасы, ступая на
правую ногу. Фуражку потерял и курчавые волосы с маленькими
кристалликами льда спутано торчат во все стороны. Удивительна
способность этого человека сохранять одинаково медвежье выражение лица
за рюмкой водки в офицерской компании и под разрыв шрапнели, поднимая
взвод в атаку.
С юнкерского училища остался забавный обычай, описывая друг другу
женщин аппроксимировать их античными богинями. Иридой называлась вредная
девчонка, способная на мелкие пакости, Весту не уговоришь на одну
кадриль, Селена без ума от ночных прогулок и далее в этом духе. Когда
ночью в колонне я воскресил добрую традицию ( разумеется мысленно ) то
сразу вспомнил Фрэю, богиню любви, что дала имя английской пятнице. Хотя
скорее Фрэя похожа на Зою, чем наоборот, вряд ли самая яркая фантазия
способна создать образ Зои, когда сочетание строгости и нежности
отталкивает и притягивает одновременно.
Медленно и мило пошел снег. Маленькие красавицы танцуют около лица и
тихо опускаются на ладони. До невозможности долго задерживаю дыхание,
приказываю рукам холодеть, но малышки в белых платьях тают, оставляя на
мне свои слезы. Ваш старший брат грустно склоняет голову, запоминая
последнюю нежность каждой сестры, которую вы отдаёте так искренно, не
требуя ничего взамен. Никто не любил меня преданней, тая от любви и
плача от счастья умереть на моих руках.
Когда рядом никого нет, я украдкой достаю желтый листочек, что подарила
Зоя и осторожно держа его обеими руками всматриваюсь в бегущие буковки,
оставленные её легкой рукой. Третий день не могу набраться храбрости
поцеловать его.
23 октября ( ночь )
Плохо, небом клянусь и тяжко стало.
Что ни день, что ни час - то хуже, хуже ...
Мне не под силу раскрасить черное небо черной болью - отдаю кисть
Катуллу.
Пока полк, хрустя молодым льдом под сапогами, ниточкой вился по шоссе
Кипень - Ропша, грузовик набитый пустыми снарядными ящиками мчал
поручика первой роты обратно. Ледяной ветер стеклом резал воздух, лапы
елей, словно новые перчатки, критически примеряли первый снег, а
верхушки меняясь впечатлениями, наклонялись поближе. Тяжелые тучи
застыли над дорогой, опускаясь на нее у лезвия горизонта. Всё
пронизывало крепкое мужское величие, закрепляющее в памяти точную копию
мира и нанесенного поверх этой картины собственного волнения. Любит, не
любит, к черту пошлет?
Когда она вошла, я сидел в редакции, быстро дописывая очерк.
- Извини, опоздал. Торопился, торопился и вот опоздал ...
Зоя отстраненно , как Снежная Королева на Герду , посмотрела на меня с
каплей изумления : « когда ты вернешься , всё будет иначе , и нам бы
узнать друг друга »
- Зря торопился.
- Написал ... кажется неплохо.
- Хорошо, после семи приходи смотреть гранки.
Она повернулась, собираясь уйти и я догадался что это всё. Недавно видел
дом после прямого попадания: стены не было, крыша осела, на полу щепки,
а в гостиной из часов выскакивает кукушка, механически равнодушно
отсчитывая время. Так вот и я, поняв ответ, но увлекаемый многими
сутками светлой грусти кинулся в омут.
- Зоя ... я люблю тебя.
« Зачем это » , спрашивало её лицо , « не надо ».
- Это не очень хорошо с твоей стороны, Дима.
Потом шатание по городу. Чернота разливалась медленно, иногда слегка
отступая, но неизменно проникая всё глубже и глубже. Боль не торопилась,
спокойно прогуливаясь от легкой меланхолии до безысходного отчаяния.
Черный огонек в сердце охватил душу, потом сопротивляющийся разум и всё,
что было мной. Я носил его как страшную чуму, крепясь изо всех сил, но
не в состоянии противостоять. Право, любое описание ничто перед этим.
Когда мысли еще складывались в узор удивлялся, как можно осуждать за
любовь, будто Фрэя приходит по желанию.
Свяжет пускай ветерки тот, кто ругает влюбленных
И запретит убегать вечно текущей воде.
Но узор медленно расплывался, терял симметричность, обращаясь в пёстрый
хаос бессвязных образов. Снег, карие глаза, « взвод огонь! », бант на
платье, малиновые пятна, её руки ...
Очнулся полвосьмого: насколько возможно вернулся в себя, обнаружив, что
там пусто. Постучался. Гранки превосходны, текст исправлен, Зоя далеко
рядом, смотрит сквозь меня.
- Всё ?
- Всё.
Такая спокойная, даже ленивая уверенность в голосе, будто и нет меня
вовсе.
- Я иду?
- Иди Дима.
Наверное, тогда же и написал поручик Лермонтов:
Без вас хочу сказать вам много,
При вас я слушать вас хочу:
Но молча вы глядите строго и я в смущении молчу.
Что делать? ... Речью неискусной
Занять ваш ум мне не дано ...
Всё это было бы смешно,
Когда бы не было так грустно.
Зоя вопросительно склонила голову « долго ещё? ».
- Сейчас.
Случаются моменты, когда видишь мир как из зрительского места в
синематографе. Драма заканчивается, свет, зрители расходятся и
оказываешься на улице полный детской горечи. Ведь будь ты там, на
экране, добро непременно торжествовало, люди понимали друг друга и
страдал бы только злодей. И вот я сижу в первом ряду на показе
собственной судьбы , всё чувствую а изменить никак ...
Ночью примчался на позицию и свалился у костра. Олег тут как тут.
- С собственных похорон, господин поручик? Пожалуйте, помянем раба
божьего Димитрия Львовича.
Недавно Олег помянул государя, царицу, дочек и наследника (за него
вдвое), а по сему состоял в настроении лирическом.
- Что женщины, размахивал он руками, - помнишь у этого зануды Цицерона
брат. Герой, офицер (как мы). Вот и написал он, слушай Ромео.
Бурному морю доверь корабли, но не женщине душу,
Ибо морская волна верности женской верней.
Жен добродетельных нет , а если какую и встретишь
Все же не ведомо как злом обернется добро.
От переполняющего негодования Олег шлепнулся на землю и неожиданно
уснул. Удивительно, как в нашем чистилище уцелела гитара, даже не
расстроена.
Я всё вам отдал, всё, что мог,
И беден дар мой был -
Лишь лютню я на ваш порог
Да сердце положил.
Лишь лютню - на ее ладах
Сама Любовь живёт,
Да сердце - любящее так,
Как лютня не споёт ...
За спиной стихало бормотание разбуженного капитана: « Что ни поручик -
Петрарка ... сестра милосердия - Лаура ... и всякие такие вещи ».
24 октября (вечер)
За день - два села с боем. Перед нами Красное и Петербург в бинокль как лубочная картинка. С утра хочу произнести вместе два слова: « моя » и «
Зоя ». Никак. Ведь совсем просто : « моя ... » и не могу. Не становимся
мы вместе, будто убили уже меня.
Красное село, разбитое артиллерией горит так, что за две версты писать
можно. А если там мой брат? Комиссар, или как это у них. Здесь каждый
стреляет в себя самого и кто выиграл - тот проиграл. Простая и страшная
истина гражданской войны. Право и писать не хочется, до того пусто
внутри.
Зоя, как ты!
26 октября (день)
Пока красные готовятся к новой атаке, может успею написать пару строк.
Первая рота (что от нее осталось) занимает шоссе на Гатчину, по которому
отступает второй корпус. Рискованно было с двадцатитысячной армией идти
на Петербург, когда красные могли обеспечить на любом участке
пятикратное превосходство. По сему всё кончено и для нас и для России.
Ко мне здесь пришло интересное сравнение, что Зоя и Россия одно
существо. Они положительно похожи, даже внешне - удивительно, как я
этого раньше не заметил. И обе одновременно отвергли меня, быстро и
решительно. Две трагедии сразу - это ли не комично? Те единственные,
ради которых только и жил равнодушно взглянули на меня и молвили « иди
Дима ». Ах Зоя, Зоя ... Где ты сейчас?
27 октября (вечер)
Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть ...
На фоне темно-голубого небесного озера плескаются игрушечные надувные
облака, подкрашенные снизу розовой помадой. Они неуклюже по детски
вытягиваются в жемчужную цепочку , желая изобразить подобие хоровода ,
но средние не затрудняют себя ожиданием , пока первые соединяться с
последними и резво выплывают из круга. Или это белые молочные пирожные с
малиновым кремом, неведомым образом воспарившие под звезды с коварной
целью соблазнять капризных детишек?
Откровение от Димитрия.
Вначале были желтые листья. Листья расплывались в пятна и блестели
холодными капельками.
Потом сотворил бог Олега. Олег, сильно прихрамывая, нес меня, а дождь,
взрываясь в листьях фонтанчиками брызг, шептал:
« Всё мгновенно, всё пройдет
Что пройдет, то будет мило ».
Придя в сознание третий раз, я был Орестом, а сотни Ириний разрывали
легкие множеством тонких иголочек. Пилад сидел рядом, прислонившись к
белой березе и притопывал в такт полонеза.
« Вчера был бой,
Сегодня бал,
Быть может завтра снова в бой ».
Екатерининский женский институт, рождественский бал, мундиры юнкеров,
голубые платья воспитанниц, музыка, музыка ... боль!
Где Электра, возлюбленная сестра моя?
Я лежу в медленной телеге и разговариваю с небом. Оно нас любит, но не
может научить людей понимать друг друга и тихо плачет. Это хорошо,
кто-нибудь должен поплакать.
Душа моя, нежная странница,
Гостья тела и спутница.
В какие уходишь ты местности,
Холодная, бледная, нищая?
И более не играть тебе?
28 октября.
Зоя!
* * *
Похоронили Дмитрия на русском кладбище в Нарве. Деревянный крест,
офицерская фуражка вместо надгробия и эти записки - всё, что Россия ему
оставила. Дмитрий любил, был хорошим другом и защищал Родину. Это высшая
честь для мужчины. И может та девушка еще помнит его?
Самара. Военные сборы. 1996 год. 20 июня.